Аделаида Крестовская. Карты судьбы

— Давайте я вам лучше лестницу принесу, — предложил он.

— Неси, — согласилась я.

Он сбегал в лавку и принес лестницу, которую тут же поставил около окна, так, чтобы она не ездила.

— Я придержу, — сказал он.

Парень подошёл, помог мне забраться и вцепился в лестницу мертвой хваткой. Я терла, а он молча смотрел. Потом спросил:

— А правда, что вы гадалка?

— Правда, — не стала отпираться я. — Карты, предсказания, снятие порчи. Приходите, если требуется.

— Я, может, и приду, — задумчиво протянул он. — У меня тут дело одно... неладное. Да всё не решусь.

Я слезла со стула, выплеснула грязную воду в канаву.

— Приходите, не бойтесь. Я никому не рассказываю, что клиенты говорят.

Он кивнул, подхватил свою лестницу и ушёл в лавку. А я вернулась в дом, налила свежей воды и принялась отмывать окно внизу.

— Барышня, а вы чего тут окно намываете, как обычная девка? — послышался знакомый голосок за спиной.

— А я и корсет не ношу, — хохотнула я, поворачиваясь к обладательнице голоса.

Рядом стояла Машка с большой корзинкой.

— Чего тебя к нам занесло? — спросила я.

— Хозяева велели вам отнести вот немного провизии, да барынька записочку для своего дружка передала, — зашептала Машка. — А вы это дело бросайте, а то руки будут грубые да некрасивые, а вам этими руками еще работать.

— Ну да резиновых перчаток здесь нет, — вздохнула я.

— Чего? — не поняла Машка.

— Да ничего, — махнула я рукой.

— Так, всё, бросайте. Я после обеда к вам приду и перемою сама все окна, — она вырвала у меня из рук тряпку.

— А как же хозяева? Они тебя отпустят? — удивилась я.

— Барынька всё время ревёт и собирает вещи. На меня только кричит и гоняет. Ей старшая горничная помогает. А барин весь занятый, ему не до меня, — она тяжело вздохнула.

— Ну если ты мне поможешь, то идём хоть посмотришь, как я устроилась.

— Да мне же пока некогда, надо записочку отнести, а потом я уже приду, — она нерешительно посмотрела на дом.

— Договорились, — кивнула я. — Я буду тебя ждать. Ты не знаешь, где можно купить матрас там или тюфяк на кровать?

— Знаю, — оживилась Маша. — Тут недалече, на Лиговском рынке, баба Акулина торгует. Она и перины шьёт, и подушки, и одеяла. Небогато, но со сноровкой. Скажете, что от меня — она вам и скидку сделает, и добротный товар подберёт.

— А деньгами не обманет?

— Что вы, барышня, — засмеялась Маша. — Акулина — баба честная, ей всю округу знают. Иначе б не торговала.

Я заглянула в корзинку, которую Маша поставила на крыльцо. Там лежал кусок пирога, пара яиц, сало, хлеб, даже горшочек с медом. Пётр Ильич не забывал о тех, кто ему помог.

— Передай Петру Ильичу большое спасибо, — сказала я. — И Марье Семёновне, если увидишь.

— Передам, — кивнула Маша и зашептала: — А она, барыня наша, уезжает вот на днях. В деревню, к матери. Сказала, надолго.

Я промолчала.

— Ладно, беги с записочкой, — сказала я. — А я пока домом займусь.

Маша убежала, а я вернулась к окну. Глянула на мутное стекло, на разводы, которые никак не оттирались, и махнула рукой. Пусть до обеда сохнет, потом Маша поможет — вдвоём быстрее управимся.

Я занесла продукты в дом, разложила их на кухне. Пирог решила оставить до вечера — может, Маша останется, вместе поужинаем. Яйца и сало прибрала в холодный угол. Мед поставила на стол, отломила кусок хлеба и с наслаждением съела, запивая горячим чаем.

Хорошо. Тихо. Только половицы иногда поскрипывают — то ли ветер, то ли кто-то невидимый ходит по второму этажу. Я посмотрела на потолок и решила, что это просто гуляют лаги с мышами.

— Всё, — сказала я себе после того, как допила чай. — Теперь — на рынок, за периной или тюфяком, посмотрим, что там у нас с ценами. А то на одних голых досках не належишься. И надо бы траты попридержать, а то там копейка, там копейка и всё — в кошельке ветер гуляет.

Я глянула на розовое мыло и вспомнила девчонку. Вот как-то в этом мире я к себе больше детей располагаю, чем в моем. Почему-то тянутся они ко мне. Хотя в своем времени я, честно говоря, их не любила. Но здесь дети были другие, серьезные какие-то и наивные одновременно. Мне их было жалко.

Я взяла кошель, заперла дом и пошла искать рынок. Маша объяснила дорогу — недалеко, через два перекрёстка, там, где лавки теснятся друг к другу и пахнет квашеной капустой и свежим хлебом.

Рынок на Лиговке оказался шумным, пёстрым, ничуть не хуже тех, что я знала в своём времени. Торговали здесь всем — от гвоздей до кружев. Бабки с корзинами выкрикивали цены, мужики в фартуках ругались и торговались с покупателями, дети шныряли между ног, выпрашивая мелочь.

Я нашла лавку Акулины быстро, ее тут все знали. Полная баба в чистом расшитом фартуке, с тяжёлыми руками и цепким взглядом, она сразу учуяла покупателя.

— Что надобно, барышня? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Перину на кровать, — сказала я. — И подушки. Маша меня к вам послала, сказала, вы не обманываете.

При имени Маши лицо Акулины чуть смягчилось.

— А, Машка... Хорошая девка. Ну, коль от неё, то и товар покажу. Тебе какую перину? Лебяжью, гусиную? Или попроще, с пером?

— Попроще, — вздохнула я, прикидывая, сколько осталось денег. — Но чтоб мягкая была. А то спать на одних досках — не сахар.

Акулина покопалась в своих запасах, вытащила перину, потрепала её, понюхала.

— Вот эта хороша. Гусиное перо и немного пуха, чистое, не колется. Три рубля.

Я поморщилась. Дорого.

— А можно дешевле?

— Можно, — усмехнулась она. — Можно из куриного пера, жёсткое, колючее. За полтора рубля отдам. Могу тюфяк с соломой предложить за пятьдесят копеек. Но ты, барышня, не скупись. На хорошей перине выспишься — и дела пойдут лучше.

Я задумалась. Она права. В конце концов, деньги у меня были.

— Беру, — решила я. — И подушки к ней. Хорошие.

Акулина подобрала две подушки, пухлые, мягкие. За всё взяла четыре с полтиной. Я расплатилась, и она подозвала мальчишку, который помог донести покупку до дома. На прощание сунула мне в руку маленький мешочек с сушёной полынью.

— Это от меня, барышня. Чтобы в постели ничего не заводилось. Приходи ко мне еще за одеялом.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Обязательно приду.

Про одеяло-то я совсем забыла. Сейчас все деньги на кровать спущу и всё, останусь с пустым кошельком. Но деваться было некуда, так хотелось хоть какого-то комфорта в этом времени.

Глава 18 Первая клиентка

Всё утро я ходила на рынок, то за одеялом, то за постельным бельём, то ещё за какой-то необходимой мелочью. Да, на новом месте всё надо, это тебе не в приживалках жить на всём готовеньком.

После обеда пришла Маша и привела какую-то рябую беременную молодую бабу.

— Это Аделаида, она гадалка, а это Капа. У неё мужик пропал, — представила нас Маша.

Я окинула гостью взглядом. Молодая, лет двадцать пять, не больше. Лицо рябое — от беременности, глаза красные, опухшие, видно — плакала долго. Живот уже заметный, месяц шестой, не меньше. Одета бедно, но чисто, платок на голове завязан туго.

— Проходите, садитесь, — сказала я, указывая на стул в приёмной. — Маша, там чайник ещё горячий, принесёшь? Капа, вы как, чай будете? Или, может, воды?

— Спасибо, барышня, — тихо ответила женщина, опускаясь на стул. Голос у неё был слабый, дрожащий. — Мне бы мужика найти... Григорий мой. Третью неделю нету.

Я села напротив, достала карты. Маша принесла чай, поставила на стол и потопталась немного.

— Пойду я, окно домою. Чего ваши разговоры слушать, — пробормотала она и вышла из приёмной.

— Рассказывайте, — сказала я, перетасовывая колоду. — Как пропал, куда уходил, что говорил?

Капа вытерла слёзы концом платка, собралась с духом.

— Гриша мой в извозе был. Лошадь держал, пролётку. Дело небогатое, но кормились. А тут позвали его ночью — барин какой-то, срочно, говорит, в Колпино надо. Деньги хорошие обещал. Гриша и поехал. И всё.

— Как всё? — нахмурилась я.

— Не вернулся он. И лошадь не вернулась. Никто его больше не видел. В полицию ходила — сказали, сами ищите, может, в запой ушёл. А он не такой, он никогда... — Она всхлипнула. — Я и к ворожеям ходила, и к бабкам. Говорят — жив он, да найти не могут. А мне рожать скоро, одной-то как? Детей уже двое, и этот третий. Я и так прачкой работаю, дома не сижу.

Я слушала и смотрела на карты. Они ложились тревожно — вокруг фигуры мужчины клубилась тьма, но сама фигура была живой. Я закрыла глаза, сосредоточилась.

— Ночью он уехал, говорите? — переспросила я. — А дорогу туда знал? В Колпино?

— Говорят, барин тот показал. Незнакомый был, Гриша его раньше не возил.

Я кивнула. Провела рукой над картами, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Туман. Я снова чувствовала туман.

— Скажите, Капа, а где вы живёте? Недалеко от Лиговки?

— На Песках, барышня. Там и жили.

Я задумалась. Пески — это рядом с Лиговкой. И дорога в Колпино идёт через заставу, мимо пустырей, мимо старых складов.

— А барина того не искали? Кто он, откуда?

— Искала, — горько вздохнула Капа. — Да никто его не знает. Как сквозь землю провалился. И Гриша мой тоже...

Я снова посмотрела на карты. Выходило, что Григорий жив. Но место, где он находился, было тёмным, как бездонный колодец. Туман. Вода. И какая-то неправильная тишина.

— Вот что, Капа, — сказала я, собирая карты. — Жив ваш муж. Но попал он в беду. Я не могу точно сказать, где он, но чувствую — там, где вода и туман. Где-то по дороге на Колпино.

Она всхлипнула, схватилась за живот.

— Что же делать? Я ж одна, дети малые...

Я взяла её за руку. Рука была холодная, дрожащая, с обкусанными ногтями и мозолями.

— Вы мне вот что скажите. У Григория вашего вещь какая-нибудь есть? Носил он что-то с собой? Или вы дома оставили, что ему принадлежало?

— Рубаха есть. Его, любимая. Я её стирала да в сундук убрала, берегла. Он её надевал по праздникам.

— Принесите её мне. Завтра же. И кольцо, если есть, или крест. Что-то, что он носил на себе.

Капа кивнула, вытерла слёзы.

— Принесу, барышня. А вы поможете?

— Постараюсь, — ответила я. — Но скажу сразу: я не обещаю, что найду его за день. Может, придётся самой ехать искать. А это время и деньги.

— У меня есть, — быстро сказала она. — Немного, но есть. Я всё отдам.

— Не надо всё, — покачала я головой. — Возьму, сколько по силам. А с остальным потом рассчитаетесь. Как мужа найдём. Он и рассчитается.

Капа заплакала и принялась меня благодарить. Маша там за стеклом встревожилась, бросила тряпку, вернулась в дом. Она подошла к женщине, обняла за плечи.

— Всё хорошо будет, Капушка, — сказала она. — Аделаида если взялась — поможет. Я в неё верю.

Я промолчала. Верить — это хорошо. Но я знала, что в этом деле вера не главное. Главное — найти того, кто потерялся в тумане, и понять, почему он там остался.

Капа положила на стол пятнадцать копеек, попрощалась и ушла, обещав вернуться завтра с вещами мужа. Маша осталась помочь с уборкой. Она вымыла окно. Мы вместе с ней расставили мебель, повесили тяжёлые занавески. К вечеру приёмная стала выглядеть почти прилично.

— Маша, — спросила я, когда мы сели пить чай. — А что за дорога на Колпино? Там какие-то гиблые места есть?

Она задумалась.

— Говорят, там болота. И старые склады, ещё с прошлого века. Там нечисто, мужики обходят стороной. А извозчики и вовсе по ночам туда не ездят. Не знаю, правда ли.

— Правда, — сказала я, глядя в окно. — Я чувствую.

За окном сгущались сумерки. Туман снова начинал подниматься от земли, цепляясь за заборы и кусты. Я смотрела на него и думала о Григории. Где-то там, в этом тумане, он ждал, пока ещё живой.

— Маша, ступай домой, — сказала я. — Скоро стемнеет, а тебе ещё идти домой. Вон уже туман начал подниматься над землёй.

— А вы? — испуганно спросила она.

— Не переживай, со мной всё в порядке будет. Хочешь, я тебя провожу?

Она с опаской посмотрела в окно, было видно, что ей очень хочется, чтобы я её довела до дома.

— Я провожу тебя, — я не стала дожидаться ответа.

Мы вышли на улицу. Туман уже стелился по земле, но пока не поднимался выше колен. Я взяла Машу под руку, и мы пошли быстрым шагом в сторону Невского.

— Вы не боитесь, барышня? — спросила она, плотнее кутаясь в шаль.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но не так сильно, как раньше. Главное — не бояться. Если идёшь спокойно, они и не тронут.

— Я постараюсь, — вздохнула она. — Если бы знать, что это или кто.

— Туман, — сказала я. — Обычный туман. Просто в нём живут те, кто забыл, как быть людьми. Но они не злые. Просто голодные.

Маша перекрестилась, но спорить не стала. Не стала я ей рассказывать про прошлую ночь и про то, что это вовсе не люди и никогда ими не были.

До Невского мы дошли быстро. Здесь было светлее, людно, извозчики гремели колёсами по мостовой, мелькали огни магазинов. Туман отступил, забился в переулки, спрятался за углами. Маша выдохнула с облегчением.

— Ну вот, — сказала я. — Дальше сама дойдёшь? Или проводить до самого дома?

— Сама, — кивнула она. — Тут уже рядом. А вы, барышня, берегите себя. Не ходите по ночам одна.

— Не буду, — пообещала я.

Мы попрощались, и я повернула обратно. Возвращаться было труднее. Чем ближе к Лиговке, тем гуще становился туман, тем тише — вокруг. Кто-то шуршал в подворотне, кто-то вздыхал за спиной, но я шла, не оглядываясь, глядя прямо перед собой.

Когда я подошла к дому, туман уже поднялся по грудь. На крыльце сидело что-то серое, бесформенное. Увидев меня, оно шевельнулось, но не тронулось с места.

— Добрый вечер, — сказала я, проходя мимо. — Не замёрзли?

Существо промолчало, только скользнуло вниз по ступенькам, уступая дорогу. Я открыла дверь, вошла, задвинула засов.

В доме было тепло, уютно, пахло хлебом и травами. Я зажгла свечу, подбросила дров в печку. Положила карты на стол ровной стопкой, провела по ним рукой.

— Ну что, — сказала я тихо, — готовьтесь. Завтра работаем.

Карты молчали, но я чувствовала — они ждут, как и туман за окном, как и Капа с её пропавшим мужем. Как и тот, кто ждал меня где-то там, в темноте.

Я поднялась наверх, легла в постель. Перина мягко приняла меня, подушки пахли полынью. Я закрыла глаза и стала ждать сна. Но вместо сна пришло видение.

Туман. Дорога, уходящая в никуда. Старые склады у воды. И голос — тихий, отчаянный:

— Помоги...

Я открыла глаза. В комнате было темно, только луна заглядывала в окно. Кто-то стоял в углу — я не видела, но чувствовала.

— Помогу, — сказала я в темноту. — Завтра.

Существо в углу шевельнулось и растаяло. А я отвернулась к стене и уснула.

Глава 19 Беспечность

Посреди ночи проснулась от странных звуков. Прислушалась — кто-то бросает в окно что-то мягкое. Шмяк-плюх, шмяк-плюх. Вдруг в голове пронеслась мысль, которая заставила меня вскочить с кровати, — я опять забыла закрыть ставни. Видать, какой-то шутник балуется.

Я спустилась на первый этаж, стараясь ступать бесшумно. Сердце громко бухало в груди, но я заставляла себя дышать ровно. Шмяк-плюх — снова. Звук доносился из приёмной, где мы с Машей сегодня отмывали окно и, конечно же, забыли закрыть ставни. Потому что потом пришла Маша, потом эта Капа… Короче, забыла.

— Балда ты, Аделаида, — прошептала я себе под нос. — Вторая ночь в собственном доме, а ты уже расслабилась.

Я подошла к окну и замерла. На стекле снаружи кто-то оставлял отпечатки. Но не те, вчерашние, шестипалые. Эти были маленькие, детские. Пять пальцев, аккуратные ладошки. Ими кто-то хлопал по стеклу, оставляя влажные следы, которые медленно стекали вниз.

Я пригляделась. В тумане за стеклом угадывалась фигура. Невысокая, хрупкая. Девочка. Она подошла ближе и прижалась лбом к стеклу, и смотрела на меня грустными глазами.

— Чего тебе? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она не ответила. Только медленно подняла руку и снова шлёпнула по стеклу. Шмяк-плюх.

Я подошла ближе, встала напротив неё, разделённая только тонким стеклом. Девочка была босая, в мокром платьице, волосы слиплись. Лет восемь, не больше. И вся она была словно из тумана — то появлялась, то исчезала, будто кто-то то включал, то выключал свет.

— Ты из тех, кто в тумане живёт? — спросила я.

Она покачала головой. Я не поняла — то ли нет, то ли просто дрожит.

— Ты потерялась?

Она кивнула. Один раз. И снова шлёпнула по стеклу.

Я посмотрела на её ладошку. Она была маленькая, бледная, с тонкими пальцами. И в одном месте, на запястье, что-то темнело. Я присмотрелась — браслет. Или верёвочка. Или…

— Помоги, — тихо зашептала она, и по детскому личику потекли слезы. — Помоги мне, пожалуйста, — она жалобно всхлипнула.

В голове стали всплывать ужасы старого Петербурга, не в плане мистики, а в плане криминала. Ребенок, девочка, на улице в столь позднее время. Она же не сможет себя защитить, а извергов в то время было больше, чем в наше. Я уже было собралась идти к двери, но кто-то зашуршал совсем рядом.

— Аделаида, — проскрипел кто-то сбоку.

Я вздрогнула, обернулась. Рядом, в дверях приёмной, стояла крыса с красными рожками. Она сидела на пороге и смотрела на меня с каким-то странным выражением — вроде бы осуждающим, а вроде бы и слегка презрительным.

— Что? — спросила я шёпотом.

Крыса мотнула головой в сторону окна, потом прижала корявый палец с загнутым когтем к пасти. Мол, не подходи и помалкивай.

Я снова посмотрела на девочку. Она стояла всё так же, прижавшись лбом к стеклу. Но теперь мне показалось, что она улыбается. И улыбка у неё была не детская и совсем недружелюбная.

— Ты не девочка, — сказала я, отступая на шаг.

Она не ответила. Только подняла обе руки и прижала их с силой к стеклу, словно пытаясь его выдаваить. Ладони стали расползаться, превращаясь в мутные пятна, пальцы вытягивались, удлинялись, их становилось больше… шесть, семь, восемь…

— Шторы, — пискнула крыса.

Я метнулась к окну. Руки тряслись, когда я нащупала края штор, потянула на себя. Они поддались не сразу — где-то наверху зацепились и отказывались двигаться по гардине.

Сущность распахнула огромную пасть, оголив пару рядов мелких и острых зубов и черную дыру глотки, а затем вывалила огромный длинный язык и медленно лизнула стекло. Слизь потекла по чистой поверхности.

— Вот тварь, — зло сказала я и легонько стукнула со своей стороны по стеклу ладонью по ее морде. — Куда же ты лезешь по помытому!

Штора, наконец, сдалась, и я резко запахнула ее с двух сторон.

— Что ж ты, гадость такая, детей из себя строишь, — выдохнула я, поправляя ткань.

С той стороны раздался глухой удар. Потом ещё один. Стекло задрожало. Потом тишина.

Я прислонилась спиной к стене и перевела дух. Крыса сидела на стуле и смотрела на меня.

— Спасибо, — сказала я.

Она фыркнула, будто хотела сказать: «Ну наконец-то». Потом спрыгнула на пол и побежала к лестнице, а затем исчезла.

Я постояла ещё немного, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко залаяла собака, да ветер шуршал по крыше. Я перевела дух и подошла к окну, осторожно отодвинула край шторы.

Стекло было грязным — там, где тварь провела языком, осталась липкая слизь, медленно стекающая вниз. По краям виднелись разводы от тех самых детских ладошек, которые теперь казались совсем не милыми. Я поёжилась.

— Завтра отмою, — сказала я вслух, чтобы хоть немного разогнать тишину. — Всё отмою. И ставни буду на ночь закрывать.

Позади что-то заскрипело и затрещало. Обдало ледяным холодом. Я обернулась — по стене снова побежали морозные узоры. На потолке стали расти огромные сосульки, а пол покрылся тонкой коркой льда.

— Это что еще за фигня? Я такого не заказывала, — пробормотала я.

На противоположной стене из узоров стали складываться разные лица. Я смотрела, как ледяные лица проступают на стене, и чувствовала, как страх подбирается липкими пальцами к горлу. Но в тот же миг внутри вспыхнуло другое чувство — злость. Злость на себя, что забыла закрыть ставни, на эту тварь, что прикинулась девочкой, на этих, что лезут в мой дом.

— А ну прекратили! — рявкнула я, топая ногой.

Лёд треснул. По стене побежали паутинки, лица исказились, зашипели, но не исчезли.

— Я сказала, — повторила я, подходя ближе, — прекратили. Это мой дом. Я здесь хозяйка. И я вам не игрушка.

Протянула руку к ближайшему лицу — оно скорчилось, завыло, но я не отступила. Провела пальцами по ледяной корке, чувствуя, как холод обжигает кожу.

Вдруг меня кто-то с силой толкнул в грудь. Я потеряла равновесие, некоторое время катилась по инерции по скользкому льду, размахивая руками, а потом рухнула на пол спиной, ударившись о пол головой. Картинка перед глазами погасла, и я провалилась в темноту.

Проснулась от того, что кто-то усиленно долбил в дверь кулаком.

— Пошли прочь, — пробормотала я, натягивая на себя одеяло, — Как жестко-то. Вот тебе и перина мягкая. Только зря деньги отдала.

Снова кто-то замолотил кулаком в дверь.

— Барышня Аделаида, барышня Аделаида, — послышался с той стороны истеричный женский голос.

— Ять, — выругалась я, и не открывая глаз, стала нащупывать край кровати.

Разум не хотел окончательно просыпаться, и он звал меня обратно в мир грез.

Почему-то край кровати никак не наступал, и до меня стало доходить, что ногой я шарю по голой деревянной поверхности.

— Перину сперли? — я резко села и распахнула глаза.

Из-за плотных штор пробивался дневной свет. В дверь продолжали барабанить. Я же сидела на полу под теплым одеялом на первом этаже в приемной.

— Как мило, — пробормотала я, силясь вспомнить, почему я нахожусь не в своей постели, а на полу первого этажа.

— Барышня Аделаида, — голос с той стороны уже срывался на истерику.

— Да иду я, иду, — крикнула я, — Сейчас только оденусь.

Сразу прекратился стук в дверь.

Только когда я поднялась к себе наверх, воспоминания прошлой ночи всплыли в моей памяти.

— Что-то надо с этим делать, — пробормотала я, натягивая на себя чулки.

Глава 20 Люди пропадают

Я натянула чулки, платье, сунула ноги в туфли и быстро причесалась перед маленьким зеркалом. Под глазами залегли тени, лицо бледное, на скуле — синяк. Потрогала его — больно, но терпимо. Вчерашний ледяной пол не пощадил.

— Ну и видок, — сказала я своему отражению. — Прямо красавица писаная.

Внизу снова заколотили. Накинула на плечи шаль и спустилась, отодвинула засов и открыла дверь.

На пороге стояла Капа. Бледная, растрепанная, с красными глазами. В руках она сжимала узелок. Позади нее топтался здоровый дядька в одежде извозчика.

— Барышня, — выдохнула она, — я уж думала, вы не откроете. Я с самого утра, а вы...

— Доброго утра, — сказала я, рассматривая гостей. — Это Федот. Он тоже извозчик. Они с моим вместе работали.

— В одной гильдии, — пробасил он. — Доброго утречка, барыня.

Он стащил шапку и подобострастно поклонился.

— Мы к вам по делу.

— Ясное дело, что не просто так, — хмыкнула я, отходя в сторону и пропуская их внутрь.

Мужик стащил сапоги в холле, сделал пару шагов и остановился, оглядываясь на меня. Капа скинула ботинки и направилась в сторону приемной. Она встала, как вкопанная, не решаясь зайти в комнату.

— Ой, а чей-то у вас туточки? — спросила она испуганно.

Я заглянула через ее плечо и увидала полный разгром — мебель перевернута, на полу одеяло валяется. Вот только шторы на месте.