Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Внутри пахло сыростью, мышами и ладаном — странная смесь, от которой защипало в носу. Свет едва пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, но глаза быстро привыкли к полумраку. В углу стоял старый аналой без покрывала, на стенах кое-где виднелись остатки росписи — лики святых, почти стертые временем и сыростью. Иконостас был пуст, иконы, видно, растащили или забрали. Но главное — здесь было сухо и относительно чисто, если не считать мышиного помета в углах, пыли и паутины в углах.

Я прошла вглубь, за алтарную преграду. Там нашлась деревянная скамья, на которую я тут же опустилась, разложив добычу. Руки немного дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого адреналина.

— Так, — сказала я вслух, чтобы успокоиться, — давай по порядку.

Воздух в часовне был холодным, но не ледяным — стены держали тепло. Я задрала платье, натянула шерстяные чулки грубой вязки и попыталась при помощи каких-то непонятных ленточек прицепить их к панталонам.

— Лядская конструкция, — выругалась я. — Мало того, что в этом веке бабы бесправные, так еще у них пыточная одежда.

Помучившись немного, плюнула и быстро натянула на всю эту конструкцию ворованные кальсоны — мужские, с длинными штанинами и смешной вязаной резинкой внизу, хорошо, что не с завязками. Они пришлись мне впору, видать, носил их кто-то маленького росточка. Поверх платья — черную юбку, которую затянула поясом.

— Графиня, — усмехнулась я, оглядывая себя. — Прямо светская львица. Зато мне тепло, да и ботинки стали впору, и теперь не буду их ловить при каждом движении.

Осталось яйцо. Я огляделась в поисках чего-то острого, нашла гвоздь, торчащий из стены, аккуратно разбила скорлупу, выпила залпом, морщась от противной слизистой текстуры. Желток был ярким, почти оранжевым — деревенское, настоящее. На секунду мне показалось, что я снова чувствую вкус жизни.

— Завтрак подан, — пробормотала я, вытирая рот рукой. — А теперь подумаем.

Я сидела на скамье, кутаясь в шаль и пелерину, и пыталась систематизировать происходящее. Итак, я в 1884 году. В своем теле, и это радует. В карманах ни копейки, документов нет, знакомых нет. В городе меня, возможно, ищет полиция по делу о самоубийстве или даже убийстве — кто знает, как там квалифицируют смерть той девушки. В усадьбе, откуда я только что сбежала, скоро хватятся белья и, чего доброго, пошлют искать воришку.

— И что делать? — спросила я пустоту. — Куда податься?

Вариантов было немного. Можно попытаться устроиться на работу — горничной, кухаркой, прачкой. Но без документов и рекомендаций возьмут разве что в самый грязный трактир, где хозяевам плевать на законы. Можно попытаться добраться до вокзала и уехать куда-нибудь в провинцию зайцем, но риск велик — поймают, сдадут в полицию. Да и что я там буду делать в провинции? Опять идти в услужение? И снова все упиралось в документы. А можно вернуться к своей профессии. Но было одно но — у меня не было карт, и я не знала, смогу ли я кого-нибудь ввести в состояние гипноза или нет. Вдруг эта способность у меня пропала.

— Не попробуешь, не узнаешь, — пробормотала я.

Но гадать в девятнадцатом веке — это не то же самое, что разводить лохов в метро. Здесь за это могут и в участок отправить, и на каторгу, или в психушку какую. Хотя если найти правильных клиентов, правильную аудиторию…

— Спокойно, — сказала я себе. — Сначала нужно решить базовые вопросы: еда, крыша над головой, легализация.

В кармане у меня было пусто. Ни копейки. Ворованное белье, пара ложек и чашка с блюдцем — вот и всё моё богатство. Но я не унывала. В конце концов, я начинала и с меньшего.

Я встала, подошла к нарисованным на стенах святым. Старые образа смотрели на меня строгими ликами. Я не была религиозна — жизнь отучила верить в чудеса, но сейчас, глядя на эти темные лики, я вдруг подумала: а может, всё, что со мной случилось — это и есть чудо? Или проклятие? Или просто дурацкая случайность?

— Если вы есть, — сказала я тихо, обращаясь к иконам, — помогите, а? Я, конечно, та еще грешница, но я хотя бы живая. И умирать пока не собираюсь.

В часовне было тихо. Мыши не шуршали, ветер затих. На секунду мне показалось, что кто-то смотрит на меня из темноты, но я отогнала это чувство.

Пора было двигаться дальше.

Я вышла из часовни, прикрыв за собой дверь. Парк был пуст, только вороны каркали где-то вдалеке. Я побрела по тропинке в ту сторону, где, как мне казалось, должен быть выход к городу.

Через полчаса ходьбы я выбралась к небольшой дороге, ведущей к окраинным улочкам Петербурга. Вдалеке виднелись домишки, дымили трубы, кто-то уже начинал утреннюю работу.

Я поправила платье, одернула юбку, пригладила волосы, накинула на голову шаль и зашагала к людям. В конце концов, я всегда умела втереться в доверие. А если не получится — придумаю что-нибудь другое. Главное — не сдаваться.

Глава 7 Новое знакомство

По улице я брела медленно, рассматривая старый город, людей, кареты и повозки. Все мне было интересно, все в диковинку. В моём времени я, конечно, видала Питер и понаряднее, и побогаче, но этот — настоящий, живой, без реставраций и новоделов — завораживал.

Мужчины в цилиндрах и котелках, дамы в длинных платьях с турнюрами, городовые в шинелях, извозчики на дрожках, мальчишки-газетчики, выкрикивающие новости. Где-то играла шарманка, где-то ругались торговки на рынке, где-то звенел трамвай — конка, запряжённая парой лошадей, медленно тащилась по рельсам.

Я шла и чувствовала себя героиней фильма. Только вот фильм был без дублей и сценария, а я — актриса, которая не знает своей роли.

На углу я заметила вывеску: «Чайная лавка купца Елисеева». Не тот знаменитый Елисеевский, конечно, а что-то попроще. Из дверей вышел мужчина в переднике, вытряхнул ведро, оглядел меня с подозрением и скрылся внутри.

Я задумалась. Зайти? Попросить милостыню? Предложить работу? Внезапно в животе заурчало с такой силой, что прохожий мальчишка обернулся и захихикал. Одно яйцо — это не завтрак, это так, разминка. Хотя я думала, что овса хватит надолго.

— Барышня, подите сюда! — услышала я шёпот из подворотни.

Я насторожилась. В моей профессии привыкаешь к тому, что из подворотен ничего хорошего не жди. Но голос был женский, не злой, скорее испуганный. Я осторожно приблизилась. В подворотне стояла молоденькая девушка, лет семнадцати, в простом платье горничной, с заплаканными глазами.

— Что случилось? — спросила я.

— Барышня, вы из… — она запнулась, ища подходящее слово, чтобы не обидеть меня, видно, не нашла, а выдала: — Из благородных? — всхлипнула она. — У меня беда, сил нет. Может, поможете?

Я оглядела себя. Ворованная юбка, мужские кальсоны под платьем, мятая пелерина. Из благородных я сейчас была как из балерин — криво, косо, но попытаться можно. Может, она имела в виду из благородных цыган? А такие разве бывают?

— Допустим, — осторожно ответила я. — А что за беда?

— Я служу у господ, — зашептала девушка, оглядываясь. — У барыни пропала брошь. Дорогая, фамильная. А я вчера убирала в её комнате. Меня и обвинили, что украла. Барыня сказала: либо брошь найду, либо в полицию сдам. А я не брала! Христом-богом клянусь, не брала!

Я смотрела на неё и видела — не врёт. Таких отчаявшихся я за свою жизнь насмотрелась. Глаза на мокром месте, руки трясутся, губы кусает, вся дрожит.

— И чем я могу помочь? — спросила я, хотя уже начинала понимать.

— А вы… вы не из тех, кто по картам гадает? — робко спросила девушка. — У нас на кухне говорили, что на Петроградской одна барыня живёт, ясновидящая, она помогает вещи находить. Я туда бегала, а она, говорят, уехала. А тут вы идёте, такая вся… необычная. Я и подумала: может, вы умеете?

Я чуть не рассмеялась. Вот так встреча. В девятнадцатом веке меня принимают за гадалку. Хотя чем я не гадалка? В моём времени этим и кормилась.

— Умею, — сказала я спокойно. — Только карт у меня с собой нет.

— А без карт можно? — в глазах девушки загорелась надежда.

— Можно, — кивнула я. — Но учти: даром ничего не делается. За помощь надо платить. Не деньгами — так другим.

— Чем же? — испугалась она.

— Покормишь меня сначала, — улыбнулась я. — А потом расскажешь всё про своих господ. Кто есть кто, кто с кем ссорился, кто на что жаловался. И, глядишь, найдём твою брошь.

Девушка — её звали Машей — привела меня на кухню того самого дома, где служила. Хозяева были в отъезде, прислуга тоже куда-то слиняла, и нас никто не видел. Маша дала кусок пирога с квашеной капустой и налила в чашку бледного чая. Я ела и чувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в тело. Хотя я терпеть не могла квашеную капусту в пирогах, но в этот раз я поняла, что всё познаётся в сравнении, и не так уж и плох пирог с такой начинкой, особенно после сырого овса.

— Рассказывай, — сказала я, доедая пирог. — Кто в доме живёт, кто приходит, кто ссорился.

Маша рассказала. Барин старый, больной, из дома не выходит, всё время сидит в своей комнате. Барыня молодая, красивая, часто принимает гостей. Племянник барина приезжает, молодой офицер, красавец. Горничная старшая, Акулина, злая, вечно всех подозревает. Лакей Пётр, который за барыней увивается. И брошь пропала из будуара барыни, когда та была в гостях у соседей вместе с племянником барина.

Я слушала, задавала вопросы, складывала пазл в голове. В моём времени такие задачки решались элементарно: кто выгодоприобретатель, у того и брошь. Здесь, конечно, сложнее, но не настолько, чтобы я не справилась.

— Веди меня в комнаты, — сказала я. — Покажу, где твоя брошь.

Маша побледнела.

— Как же? А если увидят?

— Не увидят, — отрезала я. — Ты главное делай, что скажу.

Мы поднялись по чёрной лестнице. Я велела Маше ждать в коридоре, а сама прошмыгнула в комнату старшей горничной Акулины. Опыт криминальной жизни — штука полезная в любом веке. Через пять минут я нашла брошь в шкатулке, под кружевными платками. Завернула в платок, выскользнула обратно.

— Всё, — сказала я Маше. — Твоя брошь была у Акулины. Но ты об этом не знаешь. Ты сейчас идёшь в комнату к барыне и кладёшь этот платочек куда-нибудь на видное место, но так, чтобы не сразу было заметно. Она вернётся, и ты при ней со слезами будешь всё искать, а потом невзначай наткнешься на этот платочек. Дескать, ой, не убрано, встряхнешь его, оттуда брошка и выкатится. Вот на сто процентов уверена, что и платочки эти Акулина потырила.

— Чаво? — не поняла девушка.

— Не важно, — махнула я рукой. — Ворует ваша Акулина, как пить дать, ворует, и на тебя, видать, зуб точит, хочет, чтобы тебя выгнали из дома.

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— А если не поверят, что просто всё нашлось?

— Поверят, — усмехнулась я. — Барыня сама захочет поверить, потому что иначе ей придётся признать, что в доме воровка. А это скандал, полиция, позор. Нашли — это удобно. Все останутся при своих.

Маша кивнула, спрятала брошь в карман фартука.

— А вам, барышня… чем мне отплатить-то?

— Дай мне немного денег, — сказала я. — Сколько не жалко. И, если можно, поспать где-нибудь сегодня. В подвале, на чердаке — неважно.

Маша засуетилась, вытащила из кармана мелочь, протянула мне.

— Тут немного, всего десять копеек. Возьмите. А ночевать в подвале нельзя, холодно. У меня комната маленькая, но тёплая. Оставайтесь, барышня. Я никому не скажу. Только приходите вечером по темноте, чтобы никто вас не видел, а то мне за вас влетит.

Я посмотрела на неё. Доверчивая, добрая, глупая. Именно такие и становятся жертвами. Но сегодня ей повезло — на пути попалась я, а не кто-то похуже.

— Хорошо, приду, — кивнула я. — Спасибо, Маша. Ты меня выручила.

— Это вам спасибо, — она прижала руку к груди. — Давайте я вас провожу, барышня.

Мы спустились с ней вниз, зашли на кухню. Она мне отрезала небольшой кусок пирога с капустой, завернула в газетку.

— Вот, возьмите еще это, — протянула она. — Когда хозяйка дома, то нам и еды побольше хорошей достаётся. А старика она кормить нормально не велит, — тихо зашептала Маша, — говорит, обойдётся, вот и мы едим, что попроще, когда ее нет.

Я ее поблагодарила и вышла на улицу. Весь день я просто гуляла по улицам старого Питера, наслаждалась своим здоровым телом и здоровыми ногами. С одной стороны, конечно, надо было поискать что-то для себя, может, работу какую, а с другой, я просто решила немного отдохнуть, ведь у меня сегодня было немного еды и ночлег, и даже чуть-чуть денег.

Вечером, лёжа на узкой девичьей кровати в каморке прислуги, я смотрела в потолок и думала. Первый день в новом-старом мире прошёл успешно. Я сыта, у меня есть кров и немного денег. Я помогла человеку — впервые, наверное, за много лет не за деньги, а просто так. Десять копеек я деньгами не считала. Хотя я сегодня копейку потратила на кислый взвар, три копейки за чай отдавать я пожадничала. Да и пах он как-то странно, и имел цвет в простонародье именуемый «писи сиротки Аси».

— А что, — прошептала я в темноту, — может, это знак? Может, здесь я смогу начать всё заново?

Ответа не было. Только где-то в доме тикали часы, отсчитывая минуты моей новой жизни, да девка Маша похрапывала на полу.

Глава 8 Предсказательница

Ночью мне резко захотелось в туалет, да и мучала жажда. Маша говорила, что ведро для ночных нужд стоит где-то в коридоре. Я тихонько вышла, зажгла приготовленную лучинку и побрела в поисках нужника. Наткнулась почти на него сразу, быстренько сделала все свои дела и решила спуститься вниз, чтобы попить водички. Спустилась на один этаж ниже и подумала, что можно и прогуляться по спящему дому. Воровать тут я ничего не собиралась, просто мне было любопытно.

Я кралась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Старые половицы предательски поскрипывали, но лучина освещала лишь небольшой пятачок вокруг меня, и я чувствовала себя настоящей ночной хищницей. Впрочем, в своей прошлой жизни мне не раз приходилось пробираться по чужим квартирам — правда, тогда я уходила от разъярённых клиентов, а не изучала барские особняки девятнадцатого века.

Спустившись на первый этаж, я остановилась. Где-то здесь должна быть кухня, где можно найти воду. Но вместо кухни я наткнулась на дверь, приоткрытую в кабинет. Любопытство — мой вечный двигатель и главная проблема — толкнуло меня внутрь.

Лучина осветила богато обставленную комнату: тяжёлые портьеры, стол в углу, множество канделябров, картины в золочёных рамах. И вдруг я замерла. На столике у дивана лежала колода карт. Старых, потёртых, но настоящих.

Я подошла ближе, протянула руку. Карты словно притягивали меня, шептали что-то знакомое. Я взяла колоду, перетасовала — руки сами сделали это, будто и не было никакого перемещения во времени. Карты легли в ладонь как родные.

И тут я почувствовала взгляд.

— Кто здесь? — раздался басистый голос из темноты.

Я обернулась. В кресле у камина сидел мужчина лет пятидесяти, грузный, полный, с глазами, которые в полумраке казались чёрными провалами. Тот самый барин, про которого говорила Маша. Больной, старый, из дома не выходящий. Хотя по меркам нашего времени не таким уже и старым он и был.

— Я… — начала я, лихорадочно соображая, что сказать. — Я Машина сестра, приехала ее навестить. За водой спустилась. Не хотела беспокоить.

— Врёшь, — спокойно сказал барин. — Маша спит на третьем этаже. А ты идёшь крадучись, как тать. Но карты в руки взяла ловко. Кто ты?

Я молчала, оценивая ситуацию. Кричать бесполезно — прибегут, сдадут в полицию. Бежать? Можно, но тогда точно решат, что я воровка. Оставалось играть.

— Я гадалка, — сказала я тихо. — Пришла помочь Маше с её бедой. А карты увидела — руки сами потянулись. Простите, не удержалась.

Мужчина смотрел на меня долго, не мигая. Потом неожиданно усмехнулся.

— Гадалка? В моём доме? И давно ты гадаешь?

— Всю жизнь, — честно ответила я. — По-разному гадаю. По картам, по руке, по глазам.

— По глазам, говоришь? — он прищурился. — А ну подойди. Посмотри на меня и скажи, что видишь.

Я подошла ближе, присела на корточки перед его креслом. В нос ударил запах гниющей плоти. Я помнила этот запах из детства — бабка страдала сахарным диабетом, у нее все ноги были покрыты язвами. Прабабка говорила ей, что это наказание за то, что не приняла свою кровь и свой дар.

Я замерла, пытаясь не дышать этим запахом. Старые раны, гангрена или что-то подобное — в девятнадцатом веке с таким лечить не умели. Ампутация, если повезёт, или медленная мучительная смерть. Барин смотрел на меня в упор, и в его глазах я увидела не только болезнь, но и что-то ещё — жгучее любопытство пополам с отчаянием.

— Ну? — поторопил он. — Что видишь, гадалка?

— Я вижу, — начала я осторожно, — что вы больны. И больны давно. Раны не заживают, и врачи бессильны.

Он дёрнулся, будто я снова ударила его.

— Это и дурак увидит. Запах стоит такой, что заметить невозможно, — прохрипел он. — Ты скажи, что дальше?

Я смотрела на него и лихорадочно соображала. С одной стороны, врать таким опасно — если ошибусь, могут и прибить на месте. С другой — правда ему точно не понравится. А с третьей — он сам позвал, сам просит. Значит, готов слушать.

— У вас был дар, — сказала я вдруг, повинуясь какому-то внутреннему импульсу. — Семейный. Вы его не приняли, отказались. И теперь он пожирает вас изнутри.

Барин побелел. Даже в тусклом свете лучины было видно, как краска схлынула с его лица.

— Откуда… — прошептал он. — Кто ты?

Я и сама не знала, откуда это взялось. Просто вспомнила бабку, её рассказы про «кровь» и «дар», про то, что от судьбы не уйдешь. Сработало.

— Я же сказала: гадалка, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А вы, барин, не просто так тут сидите. Вы ждёте. Ждёте, когда кто-то придёт и скажет то, что вы боитесь услышать. Или наоборот — надеетесь услышать.

Он молчал долго. Потом сунул руку в карман халата, вытащил рубль, бросил мне под ноги.

— Гадай, — приказал он. — Всю правду гадай. Сколько мне осталось? И что с этим… с даром? Можно ли от него избавиться?

Я подняла рубль, покрутила его в руках, зачем-то проверила его на зуб — серебро. Целое состояние для нищей бродяжки. Но брать деньги и не дать ответа — значит потеря профессионализма.

Я села на пол, положила карты на колени, перетасовала. Руки делали это сами, на автомате, а в голове лихорадочно крутились мысли. Что сказать? Как не ошибиться?

— Вы боитесь не смерти, — начала я, глядя в карты, хотя на самом деле просто тянула время. — Вы боитесь, что умрёте, не закончив что-то важное. У вас есть дело, которое вы должны сделать. И пока вы его не сделаете — не уйдёте.

Я подняла глаза. Барин смотрел на меня с таким выражением, будто я читала его дневник.

— Какое дело? — спросил он хрипло.

Я выдохнула. Дальше — чистая интуиция, и перед глазами у меня резко поплыли картинки.

— Вы кому-то должны. Не деньгами — словом. Обещали что-то, да не сделали. Человек тот уже умер, а вы всё мучаетесь.

Я все это видела собственными глазами, словно смотрела немое кино. Барин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Из-под век выкатилась слеза.

— Сестра, — прошептал он. — Младшая сестра. Я обещал матери беречь её, а сам… сам отдал замуж за подлеца. Она не выдержала, через год умерла в родах. И дитя не выжило.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я смотрела на этого грузного, больного человека и видела в нём не барина, а просто мужчину, который много лет носит в себе вину.

— Простить себя не можете, — сказала я тихо. — А надо бы. Она вас простила. Я вижу.

— Врёшь, — без злости сказал он. — Откуда тебе знать?

— Оттуда, — я ткнула пальцем в карты. — Они не врут. Смотрите.

Я разложила веером несколько карт, которые ясно показывали, что я говорила правду.

— Вот она, — я ткнула в даму червей. — Рядом с вами. И руку тянет. Не мучайтесь, говорит, живите дальше.

Барин смотрел на карты, и мне показалось — он действительно видит там сестру. Или хочет увидеть.

— Три года, — сказал он вдруг. — Ты сказала, три года?

— Я ничего не говорила, — покачала головой я. — Это вы сами сказали.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Умная, — кивнул он. — Опасная, но умная. Ладно, гадалка. Деньги твои. И карты тебе отдаю — вижу, они к тебе просятся. А завтра поговорим. Приходи днём. Спросишь Петра Ильича. Скажешь, я велел.

Я поднялась, спрятала рубль в потайном кармашке на кальсонах, присела в легком реверансе. Чем вызвала легкую усмешку на отекшем лице.

— Приду, — пообещала я. — Спасибо, барин.

— Пётр Ильич, — поправил он. — А тебя как?

— Аделаидой зовут, — ответила я первое, что пришло в голову. — И это барин, Пётр Ильич, вам бы на диету сесть, то есть питание другое организовать. Ведь пища не только живот наш набивает, но и от некоторых болезней избавляет. Да и ноги надо глянуть, прабабка моя хорошую мазь умела делать, помогала от язв.

И тут я осеклась, вспомнив, что половину ингредиентов она брала в обычной аптеке.

— Иди, Аделаида, — махнул он небрежно рукой. — И никому ни слова о нашем разговоре. Даже Маше.

Я кивнула и выскользнула из кабинета так же бесшумно, как вошла.

На кухне я напилась воды прямо из ведра, прижалась лбом к холодной стене и попыталась унять дрожь. У меня теперь и в этом мире было кое-что: серебряный рубль, и карты, и завтрашняя встреча, которая может изменить всё.

Я вернулась в каморку, залезла под одеяло, прижимая колоду к груди. Карты пахли пылью и временем. И вдруг я почувствовала, как по телу разливается тепло. То самое, знакомое чувство, когда карты слушаются, когда они — продолжение твоих рук.

— Ну что, подружки, — прошептала я, — поработаем?

Карты молчали. Но я знала — завтра начнётся новая игра. А пока надо было поспать. Утро вечера мудренее.

Глава 9 Карты в руки

Утром меня разбудила Маша. Она трясла так кровать, что я чуть не свалилась на пол.

— Барышня, барышня, что же вы наделали? — чуть не плача повторяла она.

— Что, где, горим? — выпалила я, вскакивая с жесткого матраса.

— Что вы, нет, не горим! — девка замахала на меня руками, — Петр Ильич вас к себе требует.

— А, ну это я сейчас, — сказала я и потянулась.

Взяла платье и стала его на себя натягивать. Машка внимательно меня рассматривала.

— А вы чаво без корсету ходите, как обычная девка? — спросила она.

— А мой корсет на покойнице остался, — я вытаращила на нее свои черные глазища.

— Ой, — напугалась она.

— Вот тебе и ой, — хмыкнула я.

Маша побледнела и прижала руки к груди.

— Как на покойнице? — прошептала она. — Вы… вы что, убили кого?

— Типун тебе на язык, — фыркнула я, завязывая юбку поверх платья. — Никого я не убивала. Это длинная история, Маша. Очень длинная и очень страшная. Тебе лучше не знать.

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно. Видно было, что ей и страшно, и жутко интересно, что за птица такая завелась в их доме.

Я быстро привела себя в порядок — умылась из тазика, пригладила волосы, накинула шаль поверх платья. Ворованная юбка сидела хорошо, кальсоны не торчали, чулки держались. В кармане лежал вчерашний серебряный рубль и оставшаяся мелочь, и колода карт, старая, потёртая, но теперь моя.

— Веди, — сказала я Маше.

Мы спустились на первый этаж. У кабинета Петра Ильича Маша остановилась, постучала робко, пискнула:

— Привела, барин.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Я толкнула дверь и вошла. Пётр Ильич сидел в том же кресле у камина, будто и не ложился всю ночь. На столике рядом стоял чай, лежали какие-то бумаги. При дневном свете он выглядел ещё более болезненным — желтоватая кожа, тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но взгляд оставался острым, цепким.

Жуткие ноги барина мокли в тазике. На коленях перед ним стоял лакей — молодой низенький мужичок лет двадцати пяти, и пытался как-то отмыть язвы. Он поднял голову и посмотрел на меня каким-то усталым, тоскливым взглядом. Нос у него был заткнут турундами из тряпок. Теперь понятно, почему его особо не тошнило от этого гнилостного запаха.

— Доброго утра! — бодро сказала я, проходя в комнату.

— Доброго. Садись, Аделаида, — кивнул он на стул напротив. — Чай будешь?

— Буду, — кивнула я, усаживаясь. — Спасибо.

Он налил мне чай из пузатого чайника, подвинул сахарницу и тарелку с пряниками. Я сдержанно поблагодарила, но внутри всё ликовало — горячий чай, да ещё с пряниками, да ещё за барским столом. Прогресс. Но запах, конечно, портил всё, но мне ли выпендриваться.

— Ты вчера сказала, что у меня был дар, — начал он без предисловий. — И что я от него отказался. Откуда ты это взяла?

Я отхлебнула чай, чтобы выиграть время. Вкус был необычный — травяной, с мёдом, не чета пакетированному из моего времени.