Аделаида Крестовская. Карты судьбы

— Просто увидела. Или почувствовала. У меня так бывает — иногда карты говорят, иногда просто знаю, — я небрежно пожала плечами.

— И часто у тебя так бывает?

— По-разному, — осторожно ответила я.

Пётр Ильич смотрел на меня, и я чувствовала, что он меня сканирует, оценивает, взвешивает. Такие люди, как он, не верят на слово, им нужны доказательства.

— Мой дед был знахарем, — сказал он вдруг. — Вятский, из раскольников. Его боялись и уважали. Он мог заговаривать кровь, лечить травами, видеть будущее. А мой отец от этого отказался — уехал в Петербург, стал купцом, нажил состояние. И запретил мне даже думать об этом, сказал: «Забудь, это для дикарей, мы теперь люди цивилизованные».

Он замолчал, уставившись в огонь.

— Я и забыл. Женился, детей нарожал, дело вёл. А потом… потом началось. Сначала сны. Странные, яркие, будто наяву. Я видел то, что должно случиться. Видел смерть жены за три дня — и не смог предотвратить. Видел, как сын попадёт в долговую яму — и не уберёг. Видел, как дочь выйдет замуж за негодяя — и промолчал. А потом ноги отказали. И эти раны, которые не заживают.

Я слушала и понимала, что это не просто история, это ключ к нему, к его доверию, к моему будущему в этом доме.

— Вы хотите спросить, можно ли это остановить? — тихо сказала я.

— Можно ли? — он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня защемило сердце.

Я взяла карты, перетасовала, разложила на столе веером. В который раз я благодарила судьбу за то, что в детстве прабабка учила меня всему этому.

— Смотрите, — я указала на карты. — Ваш род — вот эта масть, пики. Сильная, тёмная, древняя. Дар — это черви, они рядом, но не смешиваются. Вы отказались — и они ушли. Но не совсем. Они здесь, вокруг вас, но не в вас. И пока они не войдут обратно, вы будете болеть.

— И как их вернуть? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — честно сказала я. — Этому меня не учили. Но можно попробовать договориться.

— С кем?

— С теми, кто этот дар дал. С предками. С духами. С Богом — не знаю. Я только чувствую, а не знаю.

Впервые за столько лет я была откровенна с посторонним человеком, не обманывала и не притворялась, а говорила то, что думаю.

Пётр Ильич долго молчал, глядя на огонь в камине. Лакей тем временем закончил с ногами, осторожно вытер их, присыпал чем-то из баночки и замотал чистыми тряпками. Барин даже не взглянул на него — всё смотрел на пламя, будто там были ответы на все вопросы.

— Ступай, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Тот бесшумно исчез, прихватив тазик с водой.

Я сидела, не шевелясь, боясь спугнуть эту странную тишину. В комнате пахло травами, гнилью и чем-то неуловимым — может быть, самой смертью, которая уже присела на краешек кресла и терпеливо ждала.

— Ты говоришь, договориться, — наконец произнёс Пётр Ильич. — А кто они? Предки? Я их не знал. Дед умер до моего рождения, отец о нём особо не рассказывал. Я даже не знаю, где его могила.

— Это не важно, — ответила я, сама удивляясь своей уверенности. — Они вас знают. Они всегда рядом. Смотрят, ждут. Иногда помочь хотят, а иногда — наказать.

— За что наказать?

— За то, что отказались. За то, что предали свой род. За то, что выбрали деньги и положение вместо крови.

Я говорила и сама себе удивлялась. Откуда во мне это? Я же обычная мошенница, шулер, проходимка каких много. Откуда эти слова, эти образы? Может, прабабка всё-таки что-то передала через поколения, а я и не знала? Может, во мне тоже течёт цыганская кровь?

Пётр Ильич тяжело поднялся, опираясь на подлокотники. Встал — и я увидела, каким он был раньше, до болезни — высокий, мощный, с широкими плечами и большой головой. Таким бы в поле работать, а не в кресле сидеть. Он взял в руки тяжелую трость.

— Пойдём, — сказал он вдруг. — Покажу тебе кое-что.

Я встала, одёрнула платье. Мы вышли из кабинета, прошли через анфиладу комнат, поднялись на второй этаж. Барин шёл медленно, опираясь на трость, но старался не хромать — видно, гордость не позволяла показывать слабость перед чужой.

Он остановился у массивной дубовой двери, достал из кармана ключ, долго возился с замком. Наконец дверь открылась, и мы вошли в комнату, заставленную старой мебелью, заваленную пыльными сундуками и коробами.

— Здесь вещи отца, — сказал Пётр Ильич. — И деда. Я ни разу не открывал этот сундук, как переехал в этот дом. Открой его.

Он указал на огромный кованый сундук в углу. Я подошла, попробовала поднять крышку — тяжёлая. Барин кивнул, я налегла сильнее, и крышка с противным скрипом откинулась.

Внутри лежали старые вещи: выцветшие рубахи, лапти, какие-то тряпки, деревянная посуда. И под всем этим — холщовый мешок, перевязанный бечевой.

— Доставай, — приказал Пётр Ильич.

Я вытащила мешок, развязала. Внутри оказались книги. Старые, рукописные, с обгоревшими краями. И ещё — колода карт, не похожая на обычные игральные, старше, страннее, с символами, которых я никогда не видела. Они чем-то походили на современное Таро.

— Это дедово, — глухо сказал барин. — Он умел по ним гадать. Лечить ими. Даже убивать, говорят, мог. Отец хотел сжечь, да не решился. Спрятал здесь.

Я взяла колоду в руки. Карты были тёплыми, будто их только что держали. И вдруг я почувствовала — они живые. Они смотрят на меня, оценивают, решают — достойна ли.

— Возьми, — сказал Пётр Ильич. — Ты говорила, карты к тебе просятся. Может, эти тоже попросятся. А я… я посмотрю. Если правда есть дар, они тебе откроются.

Глава 10 Сила рода

Я смотрела на колоду и боялась. Впервые в жизни я боялась карт. Эти были не для шулерства, не для обмана доверчивых дурочек. Эти были настоящие, гадальные. И они могли меня либо принять, либо уничтожить. Перетасовала — раз, другой, третий. Карты ложились в руку идеально, будто всегда здесь и были. Я разложила их на крышке сундука — и замерла.

Они сами выстроились в какой-то узор, который я не понимала, но чувствовала. В центре — я. Вокруг — какие-то символы, люди, дороги. Перед глазами закружились разноцветные картинки, которые складывались в образы, в историю, в рассказ.

Я стояла над картами, и мир вокруг исчез. Не стало пыльной комнаты, не стало Петра Ильича, не стало скрипучего сундука и запаха старой одежды. Остались только карты и то, что они показывали.

В центре расклада была я. Но не та я, что стояла сейчас в старом платье и ворованных кальсонах, а другая — в длинном тёмном одеянии, с серебряными нитями в чёрных волосах, с глазами, горящими изнутри. Старше, мудрее, страшнее.

Вокруг меня кружились символы. Змея, кусающая свой хвост — бесконечность, цикличность, вечное возвращение. Ключ — открытые двери, тайны, которые станут явью. Нож — разделение, выбор, отсечение лишнего. И сердце — живое, бьющееся, пульсирующее в такт моему собственному.

А потом карты показали людей. Я узнавала их, хотя никогда не видела раньше. Пожилая женщина в платке, с тяжёлыми золотыми серьгами, смуглой кожей и пронзительными чёрными глазами — бабка моей бабки, цыганка Рада. Руки её, изуродованные тяжёлой работой, всё ещё хранили ловкость — такие же руки были и у меня, только теперь без шрамов.

Рядом с ней — мужчина в чёрном, с жёстким лицом и цепким взглядом — прадед, шулер и картёжник, тот, от кого мне передалась ловкость рук и любовь к риску. А дальше — вереница лиц, мужских и женских, старых и молодых, и все они смотрели на меня.

— Кто вы? — прошептала я.

В ответ карты закружились быстрее, и я увидела дорогу — длинную, извилистую, уходящую за горизонт. По ней шли люди — те, кого я только что видела, и многие другие. Они шли и оглядывались, звали меня за собой.

— Иди, — услышала я голос. Женский, тёплый, с лёгким акцентом, который я где-то уже слышала. — Иди, не бойся. Мы ждали тебя.

Я сделала шаг и оказалась в другом месте — в шатре, старом, пёстром, с расшитыми золотом подушками и низким столиком. Горели свечи, пахло полынью и чем-то сладким, дурманящим. За столиком сидела та самая женщина — Рада и раскладывала карты. Точно такие же, как те, что были сейчас в моих руках.

— Садись, Аделаида, — сказала она, не поднимая глаз. — Я знала, что ты придёшь. Не в этом веке, так в другом.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила я, опускаясь на подушку напротив.

— Я много чего знаю, — усмехнулась она и наконец подняла глаза. — Я бабка твоей бабки, цыганка Рада. Та самая, что лечила травами и видела то, что другим не дано. А ты — моя кровь. Моя сила. Мой дар, который я передала через поколения, хотя никто его не хотел брать.

— Я не понимаю, — покачала головой я. — Я никогда не гадала по-настоящему. Я обманывала людей, тянула из них деньги, играла на их страхах…

— А это и есть твой дар, — перебила она. — Ты чувствуешь людей. Видишь их слабости, их страхи, их тайные желания. Ты умеешь войти в доверие, успокоить, загипнотизировать. Это всё — от нас. От рода. Просто ты использовала это во зло, а теперь пришло время использовать во благо.

Она помолчала, перетасовала карты, разложила новый расклад.

— Но это только малая часть. Настоящий дар глубже. Ты не просто видишь людей — ты видишь то, что скрыто. Ты чувствуешь больную землю, проклятые места, где накапливается тьма. Ты можешь очищать их — проводить ритуалы, забирать негатив, возвращать жизнь и покой.

Я слушала, затаив дыхание.

— А ещё, — голос Рады стал тише, — ты видишь тех, кто живёт в тумане, в болотах, в затхлой воде. Существ, которые не принадлежат ни миру живых, ни миру мёртвых. Ты можешь замечать их присутствие, договариваться с ними, изгонять или уничтожать. Это самая опасная часть дара. Она требует огромной внутренней силы и чистоты намерений. Иначе можно не справиться и самому стать частью тумана или болота.

— Откуда во мне это? — прошептала я.

— От меня, — просто ответила Рада. — Я ходила по краю, дралась с теми, кто вылезает из гнилой воды, очищала места, где люди сходили с ума от страха. И дар этот передала дальше. Ты его получила, даже не зная об этом. Но теперь пришло время принять его полностью.

Я молчала, переваривая услышанное. В голове не укладывалось — я, простая мошенница из двадцать первого века, вдруг оказываюсь наследницей такой силы.

— А этот… Пётр Ильич? — спросила я, наконец. — Он правда болен оттого, что отказался от дара?

— Правда, — кивнула Рада. — Его род — тоже сильный, древний. Они умели лечить, заговаривать, видеть. Но отец его всё испортил, увлёкся деньгами, властью, а дар закопал. Теперь он мучается. И умрёт, если не помочь.

— Я могу помочь?

— Ты можешь попытаться. Но для этого тебе придётся принять свой дар. Полностью. Без остатка. И тогда ты увидишь больше, чем простые смертные. И вылечить сможешь, и спасти, и даже… — она запнулась.

— Что? — насторожилась я.

— И даже вернуться, если захочешь. Но цена будет высокой.

— Какая цена?

— Не знаю, — покачала головой Рада. — Это тебе откроется позже. Если решишься и захочешь.

Я смотрела на неё, на её мудрые глаза, на руки в тяжёлых золотых браслетах, перебирающие карты, и чувствовала, что стою на пороге чего-то важного. Что вся моя прошлая жизнь — обманы, аферы, побеги — была только подготовкой, репетицией, а настоящая пьеса начинается только сейчас.

— Я согласна, — сказала я. — Что нужно делать?

Рада тепло улыбнулась, по-родному, с блеском чёрных глаз, и протянула мне карту — туз червей.

— Возьми. Это твоё сердце. Твоя любовь. Твоя сила. С ним ты всё сможешь. И помни, Аделаида: дар — это не только сила, это ещё и ответственность. Ты теперь хранительница. От тебя зависит, перейдут ли эти места в тень или останутся в свете.

Я взяла карту, и в тот же миг шатёр исчез, и я снова стояла в пыльной комнате, над раскрытым сундуком, с колодой в руках. Пётр Ильич смотрел на меня с тревогой.

— Ты в порядке? — спросил он. — Ты стояла как статуя, не дышала, не моргала. Я уж испугался.

— Всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как по телу разливается тепло. Не просто тепло — сила. Древняя, тёмная, но не злая. Сила моего рода. — Всё очень хорошо. Я знаю, что делать.

— Что?

— Лечить вас. Показать вам путь и жить. Здесь и сейчас. А там — будь что будет.

Я посмотрела на карты в своих руках, на пыльный сундук с наследием предков, на этого больного, но не сломленного человека напротив. И вдруг поняла: я дома. Впервые в жизни — действительно дома.

Пётр Ильич смотрел на меня и, кажется, впервые за долгие годы улыбнулся по-настоящему. Не криво, не горько — а светло, почти счастливо.

— Ты странная, Аделаида, — покачал он головой. — Но, кажется, ты именно то, что мне нужно.

— Взаимно, Пётр Ильич, — улыбнулась я в ответ. — Взаимно.

Как и почему чужие карты у меня стали работать, я не знала, да и не хотела вдаваться в эти подробности. Может, цыганка Рада их создала для деда Петра Ильича, а может, она ему их подарила, а может, они распознали во мне того человека, который снова вдохнет в них жизнь.

Мне выделили небольшую комнату на этаже прислуги и назначили жалование. Конечно, я на такое и не рассчитывала, да и не хотелось мне быть в качестве незнамо кого при хозяине, но на данный момент выбирать не приходилось. Главное, что пока я нашла свое место в этом мире и, кажется, неплохо устроилась.

Глава 11

Дни потянулись один за другим, сплетаясь в причудливый узор новой жизни. Утро начиналось с чаепития в его кабинете — я рассказывала ему о травах, о картах, о том, как чувствовать то, что скрыто от обычных глаз. Он слушал жадно, впитывал каждое слово, будто голодный, которого наконец-то посадили за стол.

Я лечила Петра Ильича — сначала травами, рецепты которых всплывали в памяти будто сами собой, потом заговорами, которые срывались с губ на незнакомом языке, и картами, с которыми ни на минуту не расставалась. На кухне я сварила простую мазь, рецепт которой всплыл у меня в мозгу из моего будущего прошлого. Прабабка делала для моей бабки мазь из прополисной вытяжки, воска и постного масла. Только ею и спасалась от ран и язв. Вот ее и опробовали на ногах Петра Ильича, а еще скорректировали ему питание. Благо он во всем меня слушался.

Барыня на меня внимания не обращала, считая очередной блажью богатого мужа. Вот только главная горничная на меня бросала злые взгляды, знала, кто нашел брошку в ее комнате. Но мне было на нее наплевать, да и побаивалась она меня.

На заработанные деньги купила себе еще одно платье, парочку нижних рубашек, панталоны, тонкие чулки, туфли и еще одни кальсоны с такой же вязаной резинкой по низу, как и у тех, что украла. В мои планы не входило заболеть в этом промозглом и холодном времени. Что уж говорить, здесь было не так тепло, как в двадцать первом веке.

Через неделю я заметила первые изменения в состоянии хозяина дома. Раны на ногах перестали гноиться, краснота пошла на убыль. Пётр Ильич сам удивился, когда лакей сменил повязку и показал ему чистую кожу.

— Это ты сделала? — спросил он, глядя на меня с новым выражением.

— Как бы я, но не совсем я, — покачала головой я. — Еще и вы сами. Я только показала дорогу, вы по ней пошли.

Он усмехнулся, но спорить не стал.

Маша оказалась прекрасной подругой и компаньонкой. Она хотела учиться. Каждый вечер после ужина она прибегала ко мне в комнату, и я учила тому, что знала сама в плане растений, настоек, отваров и мазей. У неё были лёгкие руки и чистое сердце — такие обычно либо быстро погибают в нашем мире, либо становятся святыми. Я надеялась, что с моей помощью она избежит первого.

— Барышня, а барышня, — щебетала она, перебирая сушёную ромашку, — а правда, что вы видите всякое в тумане?

— Правда, — отвечала я, не вдаваясь в подробности. — И не только в тумане. Они шепчут и разговаривают со мной.

В этом моменте я всегда страшно пучила глаза. Мне нравилось, как наивная Машка пугается.

— А кто они? — округляла она глаза.

— Те, кто живёт в тумане. Те, кто вылезает из гнилой воды. Они тоже когда-то были людьми, Маша. Просто забыли об этом.

Она крестилась мелко, но глаза горели любопытством. Потом я обязательно ей пересказывала какой-нибудь фильм ужасов или рассказ со страшилками. Она снова ойкала и шептала себе под нос молитвы. В эти моменты я себя ощущала каким-то Робинзоном рядом с Пятницей. Меня это не только развлекало, но и должно было сработать рекламой на будущее. Не всю же жизнь быть приживалкой при ком-то, надо подумать и о своем будущем.

Несколько раз в неделю Маша приводила ко мне какую-нибудь приятельницу, чтобы я погадала и предсказала будущее.

Деньги потекли тонкой струйкой. Не скажу, что я обдирала этих девок — нет, брала по-божески, копейки, чтобы и им не обидно, и мне прибыток. Зато слава обо мне как о «той самой гадалке, что у Петра Ильича живёт, и всё-всё видит» растекалась по городу со скоростью лесного пожара.

Маша оказалась гениальным маркетологом. Сама того не ведая, она работала лучше любой рекламной кампании. Приводила подружек, те приводили своих знакомых. Горничные, кухарки, прачки, модистки, мелкие лавочницы — весь женский Петербург потянулся ко мне за советом, предсказанием и просто добрым словом.

— Барышня Аделаида, а правда, что вы моей троюродной сестре сказали, где она колечко потеряла? И она нашла?

— Правда, — кивала я, тасуя карты.

— А мне погадайте, замуж ли выйду?

— Выйдешь, милая, выйдешь. Только не за того, за кого хочешь, а за рыжего приказчика из мясной лавки. И счастлива будешь.

Девка краснела, хихикала и оставляла на столе монетку. А я смотрела в окно и думала: хорошо-то как, спокойно, тепло, сытно.

Иногда я задумывалась о том, что меня держит в этом времени. С одной стороны — дом, дело, дар, благодарный Пётр Ильич. С другой — там, в будущем, осталась моя квартира, мои вещи, моя жизнь. И еще тот мужик с камнем, который всё это начал. Интересно, он знал? Знал, что камень отправит меня сюда? Или это была случайность? Что это такое вообще было?

По ночам я доставала карты — те самые, дедовские, что нашла в сундуке. Раскладывала их на столе, всматривалась в узоры. Они показывали дорогу, выбор, сердце. И туман. Много тумана.

— Не сейчас, — шептали они. — Ещё не время.

Я вздыхала, убирала карты и ложилась спать. Значит, буду ждать.

Пётр Ильич тем временем вставал на ноги буквально. Сначала с тростью, потом без, сначала по комнате, потом по дому. А через месяц он вышел на улицу — впервые за три года. Мы поехали с ним в парк на прогулку.

Он остановил конку, увидев какого-то знакомого, а я вышла, чтобы немного прогуляться по весеннему Питеру и не слушать чужие разговоры.

Я сидела на скамейке, грелась под лучами майского солнышка, когда он подошёл и сел рядом.

— Спасибо, Аделаида, — сказал он просто.

— Не за что, — пожала я плечами. — Я же говорила: это вы сами.

— Не скромничай, — усмехнулся он. — Я знаю, что без тебя бы сгнил заживо в этом кресле. А теперь… теперь я жить хочу. По-настоящему.

Я посмотрела на него. Он действительно изменился — похудел, посвежел, глаза загорелись. Исчезла та обречённость, что была в первый день нашей встречи.

— И что будете делать? — спросила я.

— Дела налажу, — ответил он. — А потом хочу на Вятку съездить. На родину. К деду на могилу. Поклониться.

— Правильно, — кивнула я. — Надо.

— Поедешь со мной? — спросил Пётр Ильич.

— Нет, что-то мне не хочется, — усмехнулась я. — Это ваша судьба, не моя.

Мы сидели молча, глядя на парк. Где-то чирикали птицы, пахло сырой землёй и первой зеленью.

— А ты, Аделаида? — спросил он вдруг. — Ты так и будешь у меня жить? Или вернёшься?

Я вздрогнула. Он не знал, откуда я. Никто не знал. Я никому не говорила.

— Не знаю, — честно ответила я. — Пока не знаю. Есть у меня одно дело… незаконченное. Может, придётся уйти. А может, и нет.

— Если захочешь уйти — скажи, — сказал он. — Я помогу. Деньгами, людьми, чем надо. Ты мне жизнь спасла. Я в долгу не останусь.

— Спасибо, Пётр Ильич. Мне бы салон свой открыть для гаданий. Я же не могу в вашем доме людей принимать. И так на меня хозяйка косится, что иногда ко мне люди приходят.

Пётр Ильич задумался, барабаня пальцами по трости. Я смотрела на него и ждала. В моём времени такие вопросы решались быстро — снял квартиру, оформил документы, повесил вывеску, и работай. Но здесь, в девятнадцатом веке, всё было сложнее. Женщина, да ещё без документов, да ещё с таким ремеслом — гадалка, почти колдунья — могла быстро оказаться если не в полиции, то в доме терпимости или в сумасшедшем доме, если не иметь защиты.

— Салон, говоришь, — протянул он наконец. — А почему именно салон? Не хочешь при доме остаться? Я бы тебе отдельные комнаты выделил, принимала бы кого хочешь.

— Не могу, Пётр Ильич, — покачала я головой. — Во-первых, хозяйка ваша меня и так терпит с трудом. А если ко мне толпами повалят — она меня живьём съест. Во-вторых, мне своё нужно. Понимаете? Своё.

Он кивнул, и я увидела в его глазах понимание. Человек дела, купец, он знал цену своему углу.

— Хорошо, — сказал он. — Есть у меня мысль. На Лиговке дом у меня пустует. Небольшой, два этажа, несколько комнат, с отдельным входом с улицы. Там раньше контора была, сдавал я, потом съехали. Я его тебе отдам под салон. За небольшую плату, чисто символическую, чтобы ты не чувствовала себя обязанной.

У меня перехватило дыхание. Лиговка — не центр, конечно, но и не окраина. Место проходное, людное. Идеально для моего дела.

— Пётр Ильич, я не знаю, что и сказать…

— А ничего не говори, — отмахнулся он. — Ты мне жизнь вернула. Дом — это просто дом. Камни и брёвна. А жизнь… она одна.

Мы сидели на скамейке, и я смотрела на этого человека и думала о том, как причудливо всё складывается. Ещё месяц назад я ночевала в конюшне и воровала кальсоны с верёвок. А теперь у меня будет свой дом. Свой салон. Своё дело.

— Только, Пётр Ильич, — спохватилась я, — мне же документы нужны. Вид на жительство, паспорт. Я же никто без бумажки.

Он усмехнулся.

— Это я решу. У меня в управе знакомые есть. Сделаем тебе бумаги на имя Аделаиды Ивановны Крестовской, из обедневших дворян. Потеряла документы в дороге, восстановила по свидетельствам, которые чудом уцелели. Никто и не подкопается. Я лично за тебя поручусь.

— Так вы меня толком и не знаете, — я посмотрела на него с удивлением.

— А мне и не нужно знать твоё прошлое, главное, что сейчас в настоящем происходит. От самодура мужа ты сбежала, или из цыганского табора, или ты дочь чья-нибудь внебрачная, меня это не волнует. Ты меня к жизни вернула, спасла от мучительной смерти.

Я смотрела на него с восхищением. Купцы — они такие. Если берутся за дело, делают основательно.

Глава 12 Я её купил

Через несколько дней мы с Петром Ильичом поехали смотреть дом.

День выдался на редкость солнечным, по-настоящему весенним. Мы наняли извозчика и покатили по мостовой под цокание лошадиных копыт. Я вертела головой по сторонам, разглядывая город, который уже начинал становиться родным. Вот Невский проспект с его шумной толпой и дорогими магазинами, вот поворот на Лиговку — и сразу как будто другой мир, попроще, погрязнее, но тоже живой, настоящий.

Извозчик остановился у двухэтажного дома из тёмно-красного кирпича. Я спрыгнула на тротуар и задрала голову. Дом как дом — не особняк, конечно, но и не развалюха. Втиснут между двумя такими же домами. Окна целые, крыша вроде не течёт, стены крепкие. На первом этаже большое окно — витрина почти, как раз для приёмной. Закрыто оно массивными ставнями, чтобы мальчишки ничего не побили.

— Ну как тебе? — спросил Пётр Ильич, выбираясь из пролётки с помощью трости. Ходил он уже уверенно, но всё ещё осторожничал.

— Пока мне нравится, — честно ответила я.

Мы вошли внутрь. В доме было очень холодно, зябко, даже как-то морозно. Я повела плечами.

— Давно не топлено, — пояснил Пётр Ильич. — Стены толстые — долго тепло набирают, зато потом хорошо его держат.

— Наверно, — согласилась я с ним.

Внизу оказались две комнаты: большая, с окном на улицу, и вторая поменьше, с окном во двор-колодец. Полы деревянные, скрипучие, но крепкие. На стенах штукатурка, кое-где облупилась, но это дело поправимое.

— Здесь приёмная будет, — показала я на большую комнату. — Тут стол, стулья для посетителей. А с этой комнатой я потом разберусь, может, кабинет себе сделаю или ещё чего.

Пётр Ильич кивнул, довольно улыбаясь.

— На второй этаж поднимемся?

Поднялись по скрипучей лестнице. Наверху было две комнаты поменьше и кухонька с чугунной плитой. Одна комната выходила окнами на улицу, вторая с кухней — во двор.

— Здесь я жить буду, — сказала я, заглядывая в самую светлую. — Спальня, гостиная. А эту можно под мастерскую — травы сушить, мази варить.