Фемистокл

Уже лёжа в постели, Фемистокл поведал супруге про племянницу Анаис, получившую афинское гражданство через формальное удочерение.

– Вот и вся услуга! – Фемистокл широко зевнул.

– Как тебе не стыдно! – недовольно воскликнула Архиппа. – Ради денег ты раздаёшь варварам права афинского гражданства. Тебе, как видно, совершенно безразлично, кто будет голосовать на Пниксе. Лишь бы обязанные тебе люди голосовали за тебя! Теперь я не удивляюсь, Фемистокл, почему тебя так сильно ненавидят эвпатриды.

Произнеся этот гневный монолог, Архиппа ожидала, что Фемистокл станет ей возражать, но тот молчал. Расплетая свои длинные косы, Архиппа приблизилась к ложу и склонилась над мужем. Фемистокл крепко спал.

…Утром в гости к Фемистоклу пришёл Филокл. Он попросил Фемистокла стать посажёным отцом у него на свадьбе.

– Не только я, но и моя невеста просит тебя об этом, Фемистокл, – молвил Филокл. – Кому, как не тебе, быть посажёным отцом. Ведь это благодаря твоим заботам Гнафена обрела афинское гражданство.

Фемистокл взглянул на Филокла с хитрой усмешкой:

– Я согласен быть посажёным отцом на твоей свадьбе. Но с одним условием…

– Я на всё согласен, Фемистокл.

– Не спеши соглашаться, друг мой. – Фемистокл похлопал Филокла по плечу. – Условие моё таково. Тебе надлежит построить на свои деньги триеру, оснастить её и спустить на воду. Так что подумай, прежде чем приглашать меня в посажёные отцы.

– Я принимаю твоё условие, Фемистокл, – после краткого раздумья промолвил Филокл. – Сколько потребуется серебра на постройку и оснастку триеры?

– Для постройки остова судна с палубой и переборками хватит и сорока мин, – ответил Фемистокл. – На оснастку и смоление днища уйдёт ещё около десяти мин. Да покраска обойдётся в три мины. Спуск на воду и загрузка балласта тоже потребуют небольших денег.

– Таким образом, потребуется около шестидесяти мин, – подвёл итог Филокл.

– Со всеми непредвиденными расходами все семьдесят, – добавил Фемистокл. – Это я знаю по опыту.

На красивом лице Филокла с небольшой бородкой и прямым носом отразилась тень не то сомнения, не то огорчения.

– Если я построю триеру, то останусь практически ни с чем, – сказал он. – И тем не менее я согласен.

Восхищённый этим самопожертвованием, Фемистокл крепко обнял Филокла:

– Если Афинам и суждено властвовать над другими государствами Эллады, то благодаря отнюдь не эвпатридам, а таким людям, как ты, друг мой.

* * *

Знатнейшие граждане Афин, одолеваемые тревогой после недавней очередной победы Фемистокла в народном собрании, собрались в доме Зенодота. То, что Панэтий, нынешний архонт-эпоним, выступает заодно с Фемистоклом, лишь добавило досады мужам-эвпатридам. Лишь теперь эвпатриды поняли, что без Аристида противостоять Фемистоклу на равных они не в состоянии. Делая ставку на Зенодота, эвпатриды просчитались. Зенодот не обладает в полной мере ни ораторским талантом, ни политическим чутьём. Тем более Зенодоту было далеко до Аристида, если дело касалось честности и бескорыстности.

Об этом и завёл речь Леобот, сын Алкмеона, перед собравшимися аристократами. Гости возлежали за пиршественными столами, однако по их лицам было видно, что ни вино, ни щедрое угощение, ни радушие хозяина дома не вызывают у них особой радости. К тому же перед Леоботом уже выступил Эпикид, сын Эвфемида, который обрисовал сложившуюся в Афинах ситуацию как единоличное господство Фемистокла, попирающего законы и древние родовые обычаи в угоду толпе.

– Меня сильно беспокоит, – сказал в заключение Эпикид, – что будет, если Фемистокл вдруг пожелает стать тираном по примеру Писистрата. Смогут ли лучшие из граждан не допустить этого, если учесть, что народ стоит горой за Фемистокла!

Леобот попытался рассеять мрачное настроение собравшихся, делая акцент на том, что не всё ещё потеряно. Леобот утверждал, что эвпатридам необходимо избрать другого вожака вместо Зенодота, что нужно взять на вооружение популистские методы Фемистокла, всеми способами внося раскол в народную партию, дабы её сторонники перегрызлись между собой. Тогда при очередном голосовании черепками может случиться так, что в изгнание уйдёт именно Фемистокл, против которого ополчатся его же единомышленники.

Аристократы внимали Леоботу без особого воодушевления. Кто-то из них полагал, что без Аристида им не одолеть Фемистокла. Кто-то считал, что нужно отменить законы Клисфена, поскольку они предоставляют демосу слишком много власти. Частые возлияния вином делали многих собеседников Леобота излишне резкими и агрессивными. Пребывая во хмелю, эти люди начинали ругать и Панэтия и тех эвпатридов, которые ради своей выгоды пошли на поводу у Фемистокла. Кипящая злоба и тупая меланхолия окутывали мысли и слова благородных афинян, собравшихся в этот вечер в доме Зенодота.

Леобот пришёл сюда с намерением организовать заговор с целью убийства Фемистокла. Но, видя, что Зенодот и его гости всё сильнее пьянеют, теряя всякую возможность рассуждать здраво, Леобот покинул это сборище, жалея в душе, что вообще пожаловал на это застолье.

Уже на улице Леобота догнал Филид, сын Аристона. Он тоже был совершенно трезв и разочарован поведением большинства гостей Зенодота.

Шагая по вечерним улицам Афин, эти двое договорились впредь действовать вместе против Фемистокла. Они условились делать это не открыто, а исподтишка и по возможности через подставных лиц. Леобот и Филид поклялись друг другу хранить в тайне свой уговор и проявлять величайшую осторожность, подбирая себе новых сообщников. Филид без колебаний признал в этом деле главенство Леобота, зная его трезвый ум и твёрдый характер.

По правде говоря, Филид плохо представлял, на какие рычаги следует нажимать, чтобы свалить столь высоко вознёсшегося Фемистокла, при этом не пострадав от народного гнева. Филид полностью полагался на многомудрого Леобота, поняв из беседы с ним, что у того есть хитрые задумки, благодаря которым могущество Фемистокла неизбежно пошатнётся.

Кроме Филида Леобот обрёл единомышленников в лице своего шурина и двоюродного брата. Оба были хитры, изворотливы и люто ненавидели народоправство. Своего шурина Леобот намеревался со временем протолкнуть в ближайшее окружение Фемистокла. Через шурина Леобот хотел узнавать о замыслах Фемистокла против эвпатридов. По замыслу Леобота Филид тоже должен был сблизиться с Фемистоклом, благо их жёны были дружны. Леобот рассуждал так: против явных недругов среди сограждан у Фемистокла имеется защита, а вот найдётся ли у него способ защититься от козней мнимых друзей – пока неизвестно. Впрочем, Леобот полагал, что самым удобным вариантом устранения Фемистокла была бы гибель его на войне.

В недалёком прошлом Афины вели долгую и безуспешную войну с Эгиной. С той поры как афиняне построили большой военный флот, эгинцы присмирели, не отваживаясь, как прежде, разорять побережье Аттики и остров Саламин, заселённый афинскими переселенцами.

Леобот был уверен, что Фемистокл ждёт лишь повода для похода на Эгину, чтобы одним решительным ударом покончить с давним и упорным врагом. По наущению Леобота, его двоюродный брат выступил в народном собрании с призывом начать войну с эгинцами, чтобы отомстить им за все прошлые обиды. К удивлению Леобота, Фемистокл выступил резко против похода против Эгины. Более того, Фемистокл внёс предложение отправить к эгинцам послов для переговоров о мире.

Но тут возмутился Зенодот, яростно обрушившийся на Фемистокла:

– Клянусь Зевсом, логику твоих рассуждений невозможно понять, сын Неокла! Вспомни, как ты настраивал афинян против эгинцев, когда ратовал за строительство военного флота. Свидетелей тому тысячи! Ради победы над Эгиной ты убедил своих сограждан отказаться от лаврийского серебра. Ты был красноречив, сын Неокла, убеждая архонтов и пританов пустить всю денежную прибыль от торговых пошлин и судебных штрафов на закупку корабельного леса, канатов и парусины. Государственные мужи послушали тебя, ибо ими двигало чувство мести против эгинцев, дерзости которых всем хотелось положить конец. Помнится, Фемистокл, ты как-то сказал, что день, когда афиняне победят эгинцев на море, станет счастливейшим днём в твоей жизни. Сколько раз, выступая в пританее и на Пниксе, ты перечислял обиды, нанесённые Афинам эгинцами. Многие твои сограждане, Фемистокл, отдавали последние деньги на строительство флота, желая своему отечеству победы над надменной Эгиной. Флот наконец-то построен. Однако вместо победных лавров ты, сын Неокла, предлагаешь нам заключить с Эгиной постыдный мир! Спрашивается, зачем мы строили огромный флот, опустошая государственную казну? Фемистокл, мне непонятно, клянусь Зевсом, твоё странное миролюбие! Уж не подкуплен ли ты теми же эгинцами?

В собрании поднялся шум. Многие аристократы обвиняли Фемистокла в измене. Немало недовольных было и среди простонародья. Мир с Эгиной казался афинянам унизительным. Тем более теперь, когда Афины имеют сильнейший в Элладе флот!

Фемистокл взял слово, желая утихомирить страсти.

– Граждане афинские! – промолвил он. – Воевать с Эгиной в данное время неразумно, поскольку Элладе грозит персидский царь. Ксеркс собирает огромное войско. Не правы те, кто полагает, что персы собираются идти войной на европейских скифов. Доказательством тому – и доказательством неопровержимым! – является канал, прокладываемый персами на мысе Актэ. Это говорит о том, что персидский флот в скором будущем двинется вдоль побережья Фракии к Фермейскому заливу и дальше – к берегам Фессалии и Фтиотиды. Перед лицом персидского вторжения я призываю вас, граждане афинские, забыть о распрях с эгинцами, а равно и о былых раздорах с беотийцами и коринфянами.

Фемистокл долго говорил о том, что порознь эллинские государства не смогут противостоять персам. Грекам нужно создать Эллинский союз, в который прежде всего необходимо вовлечь Спарту, имеющую сильное сухопутное войско, а также Коринф и Эгину, обладающих большим опытом войны на море.

Народное собрание в итоге постановило: отправить послов в Спарту, Коринф и на Эгину. Причём на Эгину вызвался поехать сам Фемистокл.

* * *

На Эгине у власти стояли аристократы, которые отнеслись настороженно к посольству из Афин. Эгинцы тоже устали от вражды с Афинами и были рады в душе, что афиняне первыми запросили мира. Однако свою готовность заключить мир власти Эгины связывали с рядом условий, желая выгадать для себя максимальную выгоду.

Прежде всего эгинцы настаивали, чтобы афиняне выдали Никодрома и его приверженцев, которые вот уже десять лет скрываются на территории Аттики. И не просто скрываются, но всячески вредят богатым эгинцам, грабя в море их торговые суда.

Никодром, сын Кнефа, был предводителем демоса на Эгине, хотя сам происходил из древнего, знатного рода. Поссорившись с собратьями-аристократами, Никодром замыслил однажды поднять народ на восстание против знати, чтобы установить на Эгине демократическую республику по примеру Афин.

Дабы действовать наверняка, Никодром тайно попросил помощи у афинян. В Афинах был собран отряд добровольцев, которому надлежало под покровом ночи переправиться на Эгину. В назначенный день Никодром со своими сторонниками захватил эгинский акрополь. Афиняне же не явились вовремя, так как налетевший шторм разметал по морю их корабли. Покуда афиняне высаживались на берег Эгины кто где смог, пока они собрались все вместе, чтобы двинуться к городу, восставшие к тому времени потерпели поражение.

Никодрому пришлось бежать с Эгины. Вместе с ним ушли те из восставших, кому удалось вырваться из окружения. Афиняне поселили Никодрома и его людей на мысе Сунион, где находилась удобная стоянка для кораблей.

Эгинские аристократы, победив простой народ, в порыве гнева казнили семьсот человек. Повстанцев вели на казнь, силой выволакивая их из храмов, где те искали спасения после проигранного сражения. Одному из пленников удалось вырваться из рук палачей и бежать к святилищу Деметры Фесмофоры. Ухватившись обеими руками за дверное кольцо, беглец крепко держался. Преследователи, несмотря на все усилия, никак не могли его оттащить от дверей храма. Тогда они отрубили несчастному руки и увели его на казнь. А руки, словно приросшие к дверному кольцу, остались висеть.

Случаев крайней жестокости победителей над побеждёнными в те дни было немало, а вскоре после подавления восстания бедноты на Эгину обрушились засуха и землятресения. На острове свирепствовал голод и болезни. Так боги мстили эгинцам за непочтение к храмам. Об этом говорили повсюду в Греции.

Вести переговоры о выдаче Никодрома Фемистокл наотрез отказался. Он дал понять властям Эгины, что не намерен торговаться с ними. Фемистокл напомнил эгинцам о неприязни, какую питают к ним спартанцы за то, что те некогда выразили свою покорность царю Дарию.

– Как вы помните, уважаемые, за полгода до Марафонской битвы спартанский царь Клеомен прибыл с войском на Эгину и взял здесь заложников из самых знатных семей, – молвил Фемистокл, обращаясь к коллегии эгинских архегетов, которые по своим властным функциям были схожи с афинскими архонтами. – Так вот эгинских заложников Клеомен не повёз в Спарту, но передал нам, афинянам. Судьба этих людей, уважаемые, теперь зависит от того, заключите вы мир с Афинами или нет. Ваш отказ чреват для Эгины самыми худшими последствиями. Мало того, что Афины не вернут вам заложников, вдобавок к этому афиняне объединятся со спартанцами против вас. Эгинское государство просто перестанет существовать, если войска Афин и Спарты высадятся на благословенной земле Эака[50]. Поэтому, уважаемые, отнеситесь здраво к сложившейся ситуации и не дразните двух львов, ибо ныне бог войны явно не на вашей стороне.

После таких слов Фемистокла эгинские архегеты помрачнели. Никто из них не осмелился настаивать на выдаче Никодрома. Архегетам стало ясно, что Фемистокл прибыл на Эгину не выпрашивать мир, а навязать эгинцам мирные условия афинян.

Мир был заключён. Текст мирного договора выбили на мраморной плите, которую установили на эгинской агоре. Точно такая же плита с текстом мирного соглашения появилась и в Афинах возле пританея.

Из текста договора следовало, что отныне эгинцы обязуются иметь с афинянами общих друзей и врагов. Кроме этого эгинцы отказываются от любых территориальных притязаний и открывают свои рынки для афинских купцов.

– Кто теперь осмелится утверждать, что мой замысел по созданию сильного флота не есть величайшее предвидение и благо для Афин! – молвил Фемистокл в кругу друзей всякий раз, когда речь заходила о мирном договоре с Эгиной. – Разве эгинцы были бы столь сговорчивы, не будь у Афин мощного военного флота! Кто ныне станет попрекать меня лаврийским серебром, которое я якобы отнял у бедноты, ослеплённый бессмысленным честолюбием. Теперь даже спартанцы вынуждены считаться с Афинами. Я больше скажу: если бы не моя настойчивость – у Афин не было бы флота, а значит, и нынешнего могущества!

Такие заявления Фемистокла были не по душе многим его согражданам. Если друзья зачастую обращали в шутку излишнее самомнение Фемистокла, то его недоброжелатели втихомолку говорили, мол, сын Неокла не знает меры в гордыне. А это в те времена считалось худшим пороком. Недаром, когда Мильтиад после Марафонской победы стал домогаться венка из ветвей священной оливы[51], то некий Софан из Декелеи, выступая в народном собрании, произнёс следующее: «Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьёшь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного».

Сказанное Софаном так понравилось афинянам, что Мильтиад не только не получил от сограждан высших почестей, но даже не удостоился и малого вознаграждения за столь громкую и славную победу. Столь сильно было у афинян коллективное гражданское самосознание, считавшееся главным оплотом как в противостоянии врагам, так и в усмирении отдельных честолюбцев.

Глава пятая

Персидские послы

В Лакедемоне [52]с неменьшим беспокойством следили за приготовлениями персидского царя к походу на запад. Поэтому, когда афиняне бросили клич по всей Элладе, созывая представителей эллинских государств на ассамблею в Коринф, спартанцы оказались там в числе первых. Спартанское посольство возглавлял царь Леотихид из рода Эврипонтидов[53]. Это говорило о том, какое большое значение придают лакедемоняне объединению греческих государств в военный союз против персов.

Во главе афинской делегации стоял Ксантипп, сын Арифрона, из древнего и богатого афинского рода Алкмеонидов. Ксантипп был лучшим другом ушедшего в изгнание Аристида.

Фемистокл не мог приехать в Коринф, поскольку он занимал должность номофилака. Ежегодно переизбираемая коллегия номофилаков состояла из семи человек. Номофилаки заведовали государственным архивом, осуществляли надзор за деятельностью Совета пятисот и проведением народных собраний. Эта коллегия играла столь важную роль в государственной жизни Афин, что всем её членам, по примеру архонтов, запрещалось до истечения срока полномочий покидать Аттику.

Фемистокл давно метил в номофилаки, желая покопаться в государственном архиве. Эвпатриды всеми способами старались не допустить в коллегию номофилаков выходцев из народа, тем более народных вожаков.

Однако упрямство и хитрость Фемистокла сделали своё дело. Фемистокл поставил эвпатридов перед выбором: либо его избирают в номофилаки, либо он в числе афинских послов отправляется в Коринф договариваться со спартанцами относительно ведения войны с персами на суше и на море. Не желая допустить Фемистокла на общеэллинский съезд в Коринфе, эвпатриды уступили ему кресло номофилака, выбирая меньшее из двух зол.

По возвращении афинского посольства из Коринфа, во время его отчёта перед пританами и народным собранием, едва не разразился политический скандал.

Друзья и единомышленники Фемистокла из народной партии бурно возмущались тем, что афиняне пошли на поводу у спартанцев, уступив им верховное командование всеми эллинскими силами на суше и на море. Если превосходство лакедемонян в сухопутной войне не оспаривалось никем из эллинов и их требование главенства над общеэллинским войском воспринималось как должное, то желание властей Спарты принять под своё начало и эллинский флот было встречено большинством афинских граждан с недовольством.

– Спартанцы сильны сухопутным войском, воевать на море они не умеют, – говорили сторонники Фемистокла, выступая в народном собрании. – У спартанцев едва ли не самый слабый военный флот в Греции! У тех же эгинцев гораздо больше опыта в войне на море, чем у лакедемонян. А если учитывать то, что по числу военных кораблей Афины превосходят все прочие государства Эллады, то становится очевидным, что возглавлять общеэллинский флот должны афинские навархи[54].

В Совете пятисот и в народном собрании звучали громкие голоса, требовавшие оштрафовать Ксантиппа и остальных послов, унизивших величие Афин. Не менее громко и требовательно демос настаивал на том, чтобы впредь Афины на синедрионе [55]представлял Фемистокл.

От огромного штрафа Ксантиппа и прочих послов избавил Фемистокл, выступивший в их защиту. Фемистокл убедительно растолковал согражданам, что истинными хозяевами в синедрионе являются спартанцы, ибо их поддерживают почти все государства Пелопоннеса. Сторону лакедемонян держат и коринфяне, их давние союзники. Эгинцы тоже, скорее всего, выразят свою покорность спартанцам, памятуя поход Клеомена на их остров. Не посмеют возражать лакедемонянам и мегарцы, ведь они одного с ними дорийского племени. Получается, что за афинян в синедрионе готовы проголосовать лишь платейцы и ионийцы с острова Эвбея.

– Не стоит забывать, граждане афинские, что в синедрион пока ещё не вступили Аргос и Фивы, сильнейшие после Афин и Спарты государства в Элладе, – заметил Фемистокл, держа речь перед народом. – Не откликнулись на наш призыв этолийцы, долопы, фтиотийские и пелопоннесские ахейцы. Не примкнули к нам фессалийцы, малийцы, акарнанцы и озольские локры. По сути дела, половина Эллады безучастно взирает на попытки афинян и спартанцев сколотить общеэллинский союз для войны с персами. Нам нужно не главенство делить над войском и флотом, но постараться вовлечь в синедрион как можно больше греческих государств.

Авторитет Фемистокла был так велик, что с ним никто не стал спорить, его доводы всем показались разумными. Своим выступлением в народном собрании Фемистокл утихомирил страсти, погасив очередную вспышку гнева беднейших афинян против эвпатридов.

* * *

Направляясь рано утром к зданию государственного архива, Фемистокл столкнулся на улице со своим другом Евтихидом.

– Ты слышал, Фемистокл, вчера в Афины приехал из Фессалии Симонид Кеосский. И он жаждет встретиться с тобой! – затараторил словоохотливый Евтихид после обмена приветствиями. – Ты увяз в своём архиве, дружище, забросил все прочие дела, забыл про развлечения. Так не годится! Сегодня вечером Горгий организует пирушку для своих знакомых. У его старшего сына день рождения. Чем не повод для веселья?

– Хорошо, я приду, – сказал Фемистокл. – Порадую Горгия своим присутствием.

– Я полагаю, Симонид тоже заглянет к Горгию на огонёк! – Евтихид подмигнул Фемистоклу. – Горгий послал приглашение и ему.

– Как долго Симонид намерен задержаться в Афинах? – спросил Фемистокл. – И где он остановился?

– Симонид гостит в доме Пасикла, Аристидова брата, – ответил Евтихид. – Уж и не знаю, чем его расположил к себе недотёпа Пасикл. Может, славой своего знаменитого двоюродного брата?

– Не-ет, – с озорной усмешкой обронил Фемистокл. – Думаю, слава Аристида тут ни при чём. Всё дело в красоте супруги Пасикла.

– Да ну! – поморщился Евтихид. – Назвать жену Пасикла красавицей никак нельзя.

– Ты смотришь на её лицо, друг мой, – сказал Фемистокл. – И не замечаешь её прелестные телесные формы. Симонид давно положил глаз на жену Пасикла. Уж я-то знаю!

Симонид, сын Леопрепея, был родом с острова Кеос. Он прославился по всей Элладе как сочинитель эпиграмм и победных эпиникий[56]. Вот уже более сорока лет Симонид слывёт самым талантливым среди поэтов и песнетворцев. На любых поэтических состязаниях Симонид, которому было уже семьдесят лет, неизменно получает венок победителя.

Впервые Симонид оказался в Аттике, когда здесь правили сыновья тирана Писистрата. В ту пору Симонид завоевал свою первую награду на Дионисийских празднествах в Афинах. Гиппарх, младший сын Писистрата, очень благоволил Симониду. Гиппарх подарил ему дом в Афинах, щедро ссужал его деньгами.

Когда афиняне избавились от тиранического правления Писистратидов и ввели у себя в государстве демократию, Симонид добровольно отказался от подаренного Гиппархом дома, дабы не потерять уважение афинян. Ему всё же пришлось на несколько лет покинуть Афины, поскольку здесь начались кровавые распри эвпатридов с народом.

Какое-то время Симонид жил в Мегарах, потом он перебрался в Коринф, где приобрёл немало друзей. Симонид купил дом в Коринфе и проводил там холодное время года. Весной и летом Симонид обычно путешествовал по Греции. Его видели на всех общеэллинских состязаниях, будь то в Олимпии, в Дельфах, на Истме или в Немее. Симонида часто приглашали на местные торжества в различные греческие города. Повсюду Симонид прославлял своими стихами и песнями победителей в атлетических, гимнастических, конных и прочих агонах, выполняя просьбы как отдельных граждан, так и целых государств. Симониду щедро платили за его творчество, поэтому он жил в полном достатке и мог позволить себе далёкие путешествия.

Афиняне вспомнили про Симонида после своей победы над халкидянами, которые в ту пору были союзниками лакедемонян. Спарта тогда была враждебна Афинам. Симонид сочинил замечательную эпитафию, посвящённую афинским воинам, павшим в той войне.

Затем Афины ввязались в войну с беотийцами и опять одержали победу. И снова Симонид воспел победу афинян своими стихами. Но особенно Симонид прославился, сочинив эпитафию афинянам, погибшим при Марафоне. Этот короткий проникновенный стих афинские дети учили в школах наряду с поэмами Гомера.

Тогда-то Симонид и подружился с Фемистоклом.

Этот дружеский союз то рвался, то возрождался. При всём своём честолюбии Симонид никогда не шёл на сделку с совестью ради славы или богатства, в отличие от беспринципного Фемистокла. К тому же Симонид был гораздо старше Фемистокла. Порой он позволял себе нравоучать сына Неокла, полагая, что тем самым выполняет некий дружеский долг. Но все нравоучения Симонида самонадеянный Фемистокл пропускал мимо ушей.

Симонид, разъезжая по Греции, общался в основном с аристократами и царями, людьми утончёнными и изысканными. Фемистокл же познавал жизнь и набирался политического опыта, общаясь главным образом с простонародьем. У простых людей была своя мораль, которая резко отличалась от мировоззрения аристократов. Простоватая манера общения афинских бедняков и метеков отнюдь не умаляла их способность остроумно выражать свои мысли, подмечая несуразное в действиях властей. Этих качеств, по мнению Фемистокла, не хватало аристократам в силу их обособленности от народа.