Фемистокл

Симонида раздражала привычка Фемистокла постоянно выставлять аристократов в дурном свете. Симонид неизменно выступал в защиту знатных афинян, утверждая, что демос может управлять государством, но облагородить своё отечество, сделать его пристанищем Муз, на это демос не способен. Споры Симонида и Фемистокла часто завершались ссорами. Друзьям приходилось мирить их, но эта шаткая дружба поэта и политика держалась лишь до следующего спора.

Пирушка у Горгия удалась на славу именно потому, что сюда пожаловали Симонид и Фемистокл. Поэт блистал своими эпиграммами, которые он мог сочинять, не выходя из-за стола, с чашей в руке. Фемистокл, как обычно, сыпал шутками и остротами, коих в его памяти было великое множество. Поскольку большая часть острот Фемистокла имела весьма непристойный смысл, Горгий удалил из пиршественного покоя своего тринадцатилетнего сына, виновника торжества. Для именинника и его сверстников был накрыт стол на женской половине дома, куда не долетал шум голосов подвыпивших гостей.

Фемистокл и Симонид то и дело удалялись во внутренний дворик, чтобы побеседовать наедине. Симонида одолевала тревога по поводу слухов о скором и неизбежном нашествии персов на Элладу. Ему хотелось знать, что думает об этом деятельный Фемистокл и, самое главное, что он собирается предпринимать.

– Мне ведомо, что афинский демос взирает на тебя, как на бога! – молвил Симонид, прогуливаясь вместе с Фемистоклом вдоль колонн портика, идущих по всему периметру двора. – Я побывал в Фессалии и огорчён тем, что там увидел. Фессалийцы даже перед лицом грядущей с востока опасности не прекращают свои внутренние распри. Тамошние династы озабочены увеличением своих земельных владений и богатств. Они грызутся друг с другом, не желая понять, что персы, придя в Фессалию, лишат их и земли и власти.

– И ещё заставят фессалийцев сражаться под знамёнами персидского царя, – с усмешкой вставил Фемистокл.

– Вот именно, – покивал головой Симонид, приглаживая свою длинную завитую бороду. – Получается, что лишь Афины и Спарта призывают эллинов отстаивать свободу Эллады.

– Я слышал, правитель Краннона имеет около шести тысяч всадников, – сказал Фемистокл. – Так ли это?

Фемистоклу было известно, что Симонид довольно долго гостил в фессалийском городе Кранноне у тамошнего тирана Диакторида.

– Это правда, – ответил Симонид, – как и то, что Диакторид ведёт войну с перребами из-за города Аргисса. Я пытался повлиять на Диакторида, убедить его замириться с аргиссеянами ввиду угрозы персидского вторжения. Но всё было тщетно! – Симонид печально вздохнул и произнёс строфу из «Илиады»:

          Распря, которая в мир чуть заметной приходит, а вскоре          Грозно идёт по земле, головой в небеса упираясь…

– А чем заняты Алевады? – спросил Фемистокл, знавший, что Симонид дружен и с могущественными владетелями Пеласгиотиды, центральной области Фессалии.

– Алевады воюют с магнетами, – досадливо махнул рукой Симонид, – это давняя распря.

– Алевады грызутся с магнетами из-за города Фаланна, – задумчиво обронил Фемистокл. – А вернее, из-за Темпейской долины, которую Алевады почему-то считают своей от моря и до гор.

В глазах Симонида, завешанных седыми бровями, промелькнуло удивление. Он всегда поражался всезнанию Фемистокла, который почти не покидал Афины, но тем не менее был прекрасно осведомлён обо всех событиях, происходящих в разных концах Греции.

– Да, вот уже почти полвека Алевады стараются вытеснить из Темпейской долины магнетов и перребов, – с сожалением в голосе заметил Симонид, – но те отчаянно сопротивляются, не желая покидать насиженных мест.

– Алевады – самый могущественный род в Фессалии, – промолвил Фемистокл. – При желании Алевады могли бы сплотить вокруг себя все тамошние племена, создав могучее царство на севере Эллады. Алевады могли бы в этом случае превзойти славой легендарных царей Пелея и Акаста. Вместо этого Алевады увязли в склоках с соседями, не желая делиться с ними плодородной землёй и пастбищами. Как это мелко и недальновидно!

Из Фессалии в Аттику Симонид добирался через земли фтиотийских ахейцев, малийцев, эпикнемидских локров и беотийцев. Повсюду, по словам Симонида, ходят слухи о приготовлениях персов к войне. И всё же местные правители как жили, так и живут, одолеваемые мелочной враждой и старыми обидами.

– Никто не задумывается о судьбе Эллады, да и о собственном будущем тоже, – досадовал Симонид. – В Фивах, Малиде, Локриде и Фтиотиде знают о создании в Коринфе союзной лиги греческих государств для войны с персами. Однако представители из этих государств до сих пор не появились в Коринфе.

– В этом нет ничего удивительного! – хмыкнул Фемистокл. – У фиванцев имеется большой зуб на афинян. Они требуют, чтобы афиняне вернули им городишко Ороп. Но этого никогда не будет. Локры и малийцы ненавидят лакедемонян после вторжения в их страну спартанского царя Клеомена.

– После того вторжения спартанцев минуло десять лет, – проворчал Симонид. – Пора бы локрам и малийцам забыть эту обиду. К тому же Клеомена уже нет в живых. Ныне трон Агиадов занимает его брат Леонид, не причинивший локрам и малийцам никакого вреда.

– Почему же ты не сказал об этом правителям Малиды и Локриды Эпикнемидской? – поинтересовался Фемистокл.

– Я пытался это сделать, но меня и слушать не стали! – обиженно воскликнул Симонид. – У малийцев назревают торжества в честь Геракла, на которых будут присутствовать и их соседи – локры. Когда у людей на уме пиршества и развлечения, то говорить об опасностях и грядущих невзгодах им совсем не хочется.

– Наши послы побывали в Фивах, Малиде и Локриде Эпикнемидской, – сказал Фемистокл. – Афиняне первыми протянули руку дружбы своим давним недругам – фиванцам. Но фиванцы не хотят вступать в синедрион из-за своих претензий на Ороп. Малийцы и локры заявили афинским послам, что к Афинам они не питают вражды, но со спартанцами им не по пути. Вот так-то!

– Фтиотийские ахейцы тоже относятся с неприязнью к спартанцам, – произнёс Симонид. – Оказывается, царь Клеомен когда-то принёс разорение и на их земли.

– В пору царствования в Спарте царя Клеомена фтиотийские ахейцы затеяли распрю с фессалийцами, а те призвали на помощь спартанцев, – пустился в разъяснения Фемистокл. – Спартанцы разбили ахейцев, попутно разграбив их города. Лакедемоняне угнали в рабство много ахейских юношей и девушек. Такое не забывается!

– Как это печально! – с горечью проговорил Симонид. – Ненависть разъединяет государства Эллады. Давняя вражда вынуждает эллинов вооружаться друг против друга. И это перед лицом страшной угрозы с Востока! Я страшусь того, что не могущество варваров, но взаимная ненависть ввергнет греческие государства в пучину рабства.

* * *

После беседы с Симонидом Фемистокл пришёл домой в унылом расположении духа, несмотря на то что весёлая, громкоголосая компания провожала его до самого порога.

Удаляющиеся пьяные голоса ещё не затихли вдалеке, а на расстроенного Фемистокла уже обрушился гнев его супруги.

– Опять приходила эта развратная кошка, бывшая блудница Анаис! Она хотела видеть тебя! – сердито шипела в лицо мужу разозлённая Архиппа. Возмущаться в полный голос она не смела, дабы не разбудить детей. – Чего ты отворачиваешься, Фемистокл? Смотри мне в глаза! Зачем эта паскудница таскается в наш дом? Что тебя связывает с этой гарпией?

Фемистокл хотел было поцеловать Архиппу, но та увернулась от его объятий.

– Разве я на Пниксе? В народном собрании? – пытался отшучиваться Фемистокл. – А я-то думал, что пришёл домой. Такие речевые обороты звучат только на Пниксе, дорогая. Как тебе не стыдно!

– Стыдно должно быть тебе, муженёк, – возмущалась Архиппа. – У тебя четверо детей, добродетельная жена, приличные родственники, замечательные друзья, а ты путаешься со всякими шлюхами! Как будто мало грязи выливают на тебя твои недруги, обвиняя в попустительстве мошенникам, в раздувании интриг. Тебе хочется, чтобы эвпатриды стали кричать на всех углах, что ты неисправимый развратник, что диктериады сами приходят к тебе домой под покровом ночи? Ты этого хочешь?

– Я завтра же схожу к Анаис и скажу ей, чтобы впредь она не смела приходить в мой дом, – промолвил Фемистокл, теряя терпение. – Умоляю, Архиппа! Уже поздно, идём спать.

– Иди! – Архиппа толкнула плечом дверь в спальню, где тускло горел одинокий светильник.

– А ты? – Фемистокл взглянул на жену.

– Я лягу в другой комнате.

– Ну, как хочешь, дорогая, – сказал Фемистокл и прошёл в опочивальню.

Архиппа с мстительным раздражением захлопнула за ним дверь.

Едва первые лучи рассветного солнца пробились сквозь облака над горой Гиметт, Фемистокл был уже на ногах.

Спящий город был окутан лёгкой туманной дымкой. Над Керамиком, где низкие черепичные кровли домов соседствовали с густыми купами деревьев, тянулись в небесную синеву белые шлейфы дымов. Это гончары уже разожгли огонь в гигантских печах для обжига готовой глиняной посуды. Гончарный квартал всегда просыпался ни свет ни заря.

Фемистокл шагал бодрым торопливым шагом по узким улицам Афин, выбирая кратчайшую дорогу к дому финикиянки Анаис. Он был раздражён: ждёт разрешения куча важных дел, а ему приходится спозаранку тащиться через весь город для выяснения отношений с бывшей блудницей.

«Клянусь Зевсом, эта финикиянка слишком много себе позволяет! – мысленно негодовал Фемистокл. – Является в мой дом, когда захочет! Как будто нельзя отправить ко мне раба с запиской. Стоит сделать добро человеку, как он тут же садится тебе на шею!»

Именно с этого и начал Фемистокл излагать Анаис свои претензии, придя к ней домой.

Анаис слушала Фемистокла с миной досадливого неудовольствия на чуть помятом после сна лице. Она только что поднялась с постели и даже не успела умыться.

– Ты говоришь о благодеянии, сделанном тобой, но с таким видом, будто ты наделил мою племянницу Гнафену и её мужа Филокла бессмертием! – заговорила Анаис после того, как Фемистокл умолк. – Ты, наверно, полагаешь, что осчастливил Гнафену, внеся её в списки полноправных афинянок. И тем более осчастливил Филокла, став посажёным отцом у него на свадьбе. А между тем Гнафена и Филокл глубоко несчастны и по уши в долгах! Вот чем обернулось для них твоё благодеяние!

– По уши в долгах? – удивился Фемистокл. – Но при чём здесь я?

– А разве не ты поставил условие Филоклу, чтобы тот построил триеру на свои деньги в благодарность за твою услугу? – Анаис окинула Фемистокла недовольным взглядом. – Филокл – честный человек. Он построил триеру на верфи и назвал её «Гнафена».

– Да, я видел, как эту триеру спускали на воду, – сказал Фемистокл. – Отличный получился корабль!

– На этот «отличный корабль» Филокл потратил все свои сбережения, – продолжила Анаис с тем же негодованием в голосе. – Ему даже пришлось продать лошадь, двух рабов и кое-что из имущества. Подрядчики дерут втридорога за доски, брус, смолу и канаты. В результате Филокл влез в долги. Теперь он трудится в своей мастерской день и ночь, изготовляя мебель, чтобы вовремя выплачивать проценты и не угодить под суд за неуплату долга. Бедняжке Гнафене приходится помогать Филоклу, поскольку рабов-подмастерьев пришлось продать…

– Но я же ничего не знал об этом! – развёл руками Фемистокл. – Если бы Филокл сообщил мне о своих трудностях или хотя бы намекнул…

– Филокл не из тех, кто станет жаловаться и просить о помощи, – огрызнулась Анаис. – И потом, ты ему уже «помог» однажды. Если в течение ближайших шести месяцев Филокл не расплатится с долгами, то у него отнимут дом, который будет продан в уплату долга. Филоклу и Гнафене придётся жить на триере, из-за которой и начались все их бедствия.

– Не беспокойся, Анаис, я этого так не оставлю, – сдвинув брови, заявил Фемистокл.

Он тут же потребовал, чтобы Анаис назвала ему имена ростовщиков, ссудивших Филокла деньгами.

Вечером того же дня в дом к Филоклу постучался Сикинн, раб Фемистокла. Он вручил изумлённому мебельщику три навощённые таблички, перевязанные шнуром и запечатанные восковыми печатями.

Сломав печати и раскрыв таблички, Филокл увидел, что это расписки его заимодавцев. Они письменно подтверждали полное погашение долгов.

– Кто это сделал? – проговорил Филокл, не веря своему счастью. – Кто уплатил все мои долги? Неужели Фемистокл?

– А кто же ещё! – ворчливо обронил Сикинн, собираясь уходить. – Кто, кроме Фемистокла, заботится в этом городе о бедных и обездоленных. Мой господин велел передать тебе на словах следующее. Ты позаботился о безопасности государства, построив триеру на свои деньги, а теперь государство позаботилось о тебе, уплатив твои долги.

Переполняемый бурной радостью, Филокл выскочил из дома на улицу и, не обращая внимания на прохожих, крикнул вслед удаляющемуся Сикинну:

– Передай Фемистоклу, что я всегда буду дорожить его дружбой и никогда не забуду его великодушия!

– Передам! – долетел издалека голос раба.

* * *

В Афинах жил ваятель по имени Агелай, один из близких друзей Фемистокла. Этот Агелай приехал в Афины из греческого города Книда, расположенного в Азии. Поскольку Афины издавна славились высокохудожественной школой ваятелей из мрамора и бронзы, Агелай двадцатилетним юношей приехал сюда постигать это высокое искусство. Отец Агелая тоже был скульптором у себя, в Книде.

Агелаю в Афинах повезло. Его познакомили с уважаемым ваятелем Перибельтом, который взял юношу к себе в ученики. Правда, Перибельт имел сильную тягу к красивым мальчикам, беззастенчиво совращая своих учеников. Не избежал этой участи и Агелай, имевший весьма привлекательную наружность. Вот почему Перибельт не только обучал Агелая своему мастерству, но и ваял с него мраморные статуи юных богов и героев-эпонимов, которые каждая афинская фила устанавливает в своих обособленных святилищах.

В конце концов Агелай стал любимцем Перибельта, но не только в смысле интимной привязанности. Изваянные Агелаем статуи поражали всякого, кто их видел, законченным совершенством форм и красотой пластики. Агелай отказался от старой практики, когда статуи ваялись в виде сидящей или стоящей фигуры. Агелай старался выражать характер и настроение избранного им типажа – бога или смертного человека – через движение. Тем самым Агелай придавал своим творениям неподражаемый оттенок естественности, близкой к реальной жизни. Даже прямостоящие статуи Агелая не уподоблялись архаичным «столбам», но неизменно обнаруживали в себе некий посыл к движению.

Перибельт понял, что воспитал достойного преемника, и перед смертью завещал ему свой дом и мастерскую, однако Агелай вступил во владение завещанной ему недвижимостью лишь после завершения тяжб с роднёй своего покойного наставника. В этом немалую помощь ему оказал Фемистокл, который вёл все его судебные дела. Агелай не являлся полноправным афинянином и, по закону, в судебных тяжбах должен был участвовать его представитель, имеющий афинское гражданство.

Перибельт жил в разводе со своей супругой, которая успела ещё дважды выйти замуж, но оба раза неудачно. У неё долгое время не было детей. Наконец, Фестида вышла замуж в четвёртый раз за какого-то обедневшего аристократа и родила от него дочь. Аристократ вскоре умер от какой-то болезни, а его брат и сыновья от первой жены выставили Фестиду на улицу с годовалой дочкой на руках. Фестида долгое время жила у брата, который владел домом их давно умерших родителей.

Перибельт как мог помогал Фестиде. Он полюбил её дочь Аполлонию, которая с юных лет выделялась среди сверстниц своей необычайной красотой. Подраставшая Аполлония частенько сама прибегала в мастерскую к Перибельту, зная, что тут ей всегда рады.

После кончины Перибельта на часть его имущества стали претендовать родные и двоюродные братья. Фемистоклу пришлось изрядно потрудиться, чтобы его подопечный Агелай остался в выигрыше. Фемистокл убедил Агелая взять в жёны Фестиду и удочерить Аполлонию. Со временем Фемистоклу удалось добиться, чтобы Агелая внесли в список полноправных граждан. Агелай был причислен к филе Леонтиде, в которой состоял и сам Фемистокл.

С Фестидой Агелай прожил недолго. Однажды, промокнув под осенним дождём, Фестида слегла в горячке и по прошествии нескольких дней скончалась. Её погребли рядом с могилой Перибельта.

Впоследствии Агелай ещё не раз обращался за помощью к Фемистоклу как к знатоку афинских законов. Фемистокл охотно помогал Агелаю и даже по-отечески опекал его: по возрасту тот годился ему в младшие братья. К тому же благодаря дружбе с Агелаем Фемистокл имел возможность бывать в кругу людей искусства, ведь постепенно Агелай обрёл такую известность в Афинах, что пожаловать к нему в гости почитали за честь не только известные живописцы, кифареды [57]и поэты, но и представители самых знатных родов.

Агелай был не кичлив и не злопамятен, поэтому люди тянулись к нему. К тому же Агелай трудился не покладая рук, у него было множество заказов. В Афины часто приезжали посольства из других греческих городов с целью заказать именно Агелаю, сыну Диадрома, мраморную или бронзовую статую какого-нибудь бога-покровителя или бюст атлета-олимпионика[58], а для афинян такие заказы служили ещё и пополнением казны, поскольку часть денег, выручаемых Агелаем за работу, шла государству в качестве налога.

Поступали ваятелю заказы и от частных лиц. Как правило, это были люди состоятельные. Кто-то желал увековечить в мраморе своё лицо. Кто-то намеревался поставить у себя дома статую жены или сына. Кому-то хотелось установить в усыпальнице предков бюст умершего отца или деда. Подобные заказы Агелаю были более по душе, так как оплата за них не облагалась налогом.

Фемистокл и тут был полезен Агелаю. Через своих друзей Фемистокл находил для ваятеля выгодных заказчиков в других городах Аттики и даже за пределами Афинского государства, но Агелай в долгу не оставался. Он платил Фемистоклу определённый процент с подобных сделок.

Вот почему, увидев как-то утром пришедшего к нему скульптора, Фемистокл поначалу решил, что тот желает поговорить с ним о последней сделке, а заодно узнать, имеются ли новые заказчики на ближайшее время. Однако Агелай завёл речь совсем о другом. И чем дольше он говорил, тем мрачнее и недовольнее становилось лицо Фемистокла.

Агелай говорил о том, как сильно и страстно он любит свою приёмную дочь Аполлонию – её красота сводит его с ума! Желая положить предел своим душевным терзаниям, Агелай вознамерился сделать Аполлонию своей законной женой. К Фемистоклу Агелай пришёл, чтобы узнать, имеются ли препятствия в афинских законах для подобного брака, и если имеются, то каким образом их можно обойти.

Аполлонии недавно исполнилось семнадцать лет. Её прекрасная фигура была объектом поклонения не только для Агелая, но и для других ваятелей Афин – в прямом смысле этого слова. Статуи прекрасных нимф и богинь афинские ваятели предпочитали создавать, беря за образец дивную наготу Аполлонии и совершенство черт её лица. Особенно много Аполлония позировала Агелаю, который не уставал создавать всё новые статуи из белого мрамора, запечатлевая свою красавицу-падчерицу то в образе юной бегуньи, то в виде купальщицы, то в образе задремавшей хариты[59]. Но чаще всего красота Аполлонии застывала в пентеликонском мраморе под резцом Агелая в образе обнажённой Афродиты, вечно юной богини любви и женского совершенства.

– Удочерение – не простая формальность, друг мой, – с ноткой осуждения промолвил Фемистокл. – Ты же приносил клятву богам, покровителям рода, из которого происходит Аполлония. Ты приносил эту клятву в присутствии должностных лиц – гинеконома [60]и двух демотов. Этот акт имеет письменное подтверждение в архиве дема Фреарры, к которому ты приписан и с момента удочерения также приписана Аполлония. По меркам людской морали и по закону, эта девушка – твоя дочь. И сделать её своей женой ты не имеешь права!

– Но я люблю Аполлонию не отцовской любовью! – пылко воскликнул Агелай. – В её жилах нет ни капли моей крови. У нас с ней даже разница в возрасте не очень большая, всего четырнадцать лет.

– Пойми, против этого выступают акт удочерения и твоя клятва богам, друг мой, – стоял на своём Фемистокл. – Такими вещами пренебрегать нельзя!

– Моя любовь… – начал было Агелай, присев на стул.

Однако Фемистокл перебил его:

– Чувства не имеют значения там, где речь идёт о соблюдении закона. Пойми же это наконец!

– Мне странно слышать такое из уст человека, не раз допускавшего противозакония в своих действиях, – волнуясь, возразил Агелай. – Что с тобой, Фемистокл? Я не узнаю тебя! Неужели нельзя отыскать лазейку в афинском законодательстве?

Фемистокл хмуро взглянул на друга:

– Ты небось уже спишь с Аполлонией, как с законной женой?

– Давно уже! – с вызовом ответил Агелай. – Я же сказал, мы любим друг друга! Фемистокл, умоляю, помоги нам! Я заплачу тебе, сколько скажешь.

Фемистокл тяжело вздохнул и медленно прошёлся по комнате от окна до дверей и обратно. Он был полуобнажён, поскольку только что поднялся с постели. Волосы у него были спутаны, борода всклокочена. Из одежды – лишь свёрнутый вдвое плащ, обёрнутый вокруг стана наподобие набедренной повязки.

– А у тебя хорошее телосложение и рельефная мускулатура, – вдруг промолвил Агелай. Чуть склонив голову набок, он разглядывал Фемистокла, как это делают ваятели и живописцы, выбирая натурщика для своего будущего творения. – Я, пожалуй, поработаю с тобой. Мне как раз нужен именно такой торс, как у тебя. Хочу изваять статую Посейдона и преподнести её в дар своему родному городу Книду.

– Тебе явно будет не до статуи Посейдона, друг мой, когда судьи оштрафуют тебя за разврат и вдобавок разлучат с Аполлонией, – серьёзным тоном сказал Фемистокл.

– Но ты же не допустишь этого, – с надеждой в голосе проговорил Агелай. – Я знаю, тебе нужны деньги.

– Да, деньги мне нужны, – согласился Фемистокл, продолжая мерить комнату неторопливыми шагами. – Я очень сильно потратился, вытаскивая из долговой ямы одного честного афинянина.

– Я заплачу тебе талант серебром, если Аполлония станет моей женой, – заявил Агелай.

– Сколько? – Фемистокл замер на месте и изумлённо уставился на ваятеля. – Я не ослышался? С такими деньгами афинская семья может безбедно существовать два-три года!

– Ты не ослышался. Я высоко ценю твой ум. И твою изворотливость, дружище, – негромко добавил Агелай.

– Что ж, за такое вознаграждение я возьмусь за это дело, – сказал Фемистокл. В его широко поставленных серо-голубых глазах засветились азартные огоньки. – Но мне нужен задаток в две мины – сегодня же!

– Отправь со мной Сикинна, и он принесёт деньги к началу утренней трапезы. – Агелай поднялся со стула.

Во всём облике ваятеля, во всех его жестах таилось некое завораживающее очарование, которое особенно действовало на женщин. Агелай имел статное телосложение, без какой-либо тяжеловесной неповоротливости. В чертах его лица было столько благородной красоты, что всякому, кто знакомился с Агелаем, невольно казалось, что в душе этого человека нет места подлости и коварству. Впрочем, так оно и было на самом деле.

Фемистокл не зря состоял в коллегии номофилаков. В государственном архиве ему удалось отыскать несколько документов, свидетельствующих о противозаконных действиях, с точки зрения морали в среде высшей аристократии. В одном случае речь шла о мужчине, женившемся на родной сестре. В другом случае отчим взял в жёны падчерицу. В третьем – некий эвпатрид, овдовев, женился на племяннице, что тоже сурово осуждалось среди эллинов. Правда, все эти браки имели одну и ту же цель: стремление оставить в роду мужчины богатое приданое невесты.

Кровнородственные браки существовали ещё на заре эллинской цивилизации, когда связи между немногочисленными общинами были очень слабы, а вражда неизменно господствовала над мирным сосуществованием государств. Знатные семьи, имевшие немалый достаток, не желали родниться с бедными соплеменниками. Среди аристократов был распространён обычай соединять узами брака близких родственников, дабы приданое невесты не уходило на сторону. Со временем этот обычай был предан забвению. Но отголоски тех далёких пережитков время от времени звучат в спорах граждан и поныне при разделе имущества, при оформлении опекунства или при получении афинского гражданства. Случаи инцеста имели место и в настоящее время, несмотря на негативное к ним отношение общества и властей Афин.

Фемистокл хорошо подготовился к судебному процессу, который начался, едва он сложил с себя полномочия номофилака. В результате суд присяжных вынес постановление, разрешающее Агелаю, сыну Диадрома, взять в жёны Аполлонию.

Эвпатриды были возмущены тем, какими методами пользуется Фемистокл, откапывая в архиве стародавние письменные акты. Ссылаясь на них, Фемистокл склоняет на свою сторону присяжных. Председатель суда, хоть и понимает всю сомнительность таких аргументов, но поделать ничего не может, поскольку окончательное решение выносят присяжные заседатели большинством голосов.