Фемистокл

Порой Аристид обращался к народу через подставных лиц, дабы Фемистокл из чувства соперничества не помешал ему осуществить задуманное. Как-то раз Аристид взял верх над Фемистоклом, когда тот действовал разумно и целесообразно. Уходя из собрания, Аристид не сдержался и сказал, что афиняне до тех пор не будут в безопасности, пока не сбросят в пропасть его и Фемистокла.

Сказанное сгоряча Аристидом в тот день запомнилось многим афинянам, в том числе архонтам и фесмофетам.

Непрекращающееся соперничество Аристида с Фемистоклом сеяло вражду между демосом и эвпатридами, сходки граждан на Пниксе часто превращались в кулачные потасовки. Дабы разрядить враждебную обстановку в городе, архонты сделали запрос в народном собрании: не пора ли провести голосование черепками.

Такое голосование называлось остракизмом, поскольку черепок от разбитой глиняной посуды называется по-гречески «остракон». Остракизм не считался наказанием за какой-нибудь низкий поступок. В кодексе афинских законов остракизм назывался вынужденной мерой для «усмирения гордыни и чрезмерного могущества кого-либо из граждан». По сути дела, остракизм являлся средством уменьшения ненависти между гражданами, причём средством довольно милосердным. Чувство недоброжелательности находило себе выход не в чём-то непоправимом, но лишь в десятилетнем изгнании того, кто это чувство вызывает.

И вот, сойдясь со всей Аттики в Афины, люди стали писать на черепках имя того гражданина, влияние которого, по их мнению, наносит вред государственным делам. Всем было понятно, что самых влиятельных граждан всего двое: Аристид и Фемистокл. Поэтому каждому голосующему нужно было нацарапать на черепке имя того или другого.

Во время этой процедуры какой-то неграмотный селянин случайно столкнулся с Аристидом, протянул ему черепок и попросил написать имя Аристида. Тот удивился и спросил незнакомца, не обидел ли его Аристид каким-нибудь образом. «Нет, – ответил селянин. – Я даже ни разу не видел этого человека, но мне надоело слышать на каждом шагу, как все его называют справедливым!» Аристид ничего не ответил на это, молча написал своё имя и вернул черепок.

Сначала архонты подсчитали, сколько всего набралось черепков. Если их набиралось не меньше шести тысяч, тогда остракизм признавали состоявшимся. Затем все имена, написанные на черепках, раскладывали порознь. Чьё имя повторялось наибольшее число раз, тот гражданин подлежал изгнанию на десять лет без конфискации имущества.

К изгнанию приговорили Аристида.

Уже покидая город, Аристид воздел руки к небу и взмолился о том, чтобы для афинян не наступил тяжёлый час, который заставит их вспомнить о нём.

* * *

Коротать десятилетнее изгнание Аристид отправился на остров Эвбею. В тамошнем городе Эретрии жил его давний друг и гостеприимец [43]Эсхин, сын Нофона. Свою семью Аристид взял с собой. В Фалерской гавани Аристид и его домочадцы поднялись на торговый афинский корабль и ранним весенним утром покинули землю Аттики. Присматривать за своим домом и загородной усадьбой Аристид поручил двоюродному брату Пасиклу.

Остров Эвбея был самым большим из всех островов Эгеиды. От Аттики Эвбею отделял узкий пролив. В горах Эвбеи добывали прекрасный белый камень для постройки домов и храмов. На обширных пастбищах острова разводили местную породу выносливых низкорослых лошадей.

Большую часть Эвбеи издревле населяли родственные афинянам ионийцы. На северной оконечности острова жили абанты, древний народ, некогда населявший всю Эвбею.

От Фалера до Эретрии даже тихоходное судно добиралось за полдня.

Прощаясь на берегу с друзьями и родственниками, Аристид выглядел спокойным и невозмутимым, как всегда. Но едва корабль вышел в море и скалистый берег Аттики стал отдаляться, постепенно превращаясь в далёкую гряду горных вершин, подёрнутых туманной дымкой, спокойствие Аристида сменилось приступом сильнейшего отчаяния.

Спустившись под палубу, в тесное, низкое помещение на корме, Аристид дал волю слезам, которые неудержимо полились у него из глаз.

Харикло, обеспокоенная долгим отсутствием мужа, тоже сошла вниз под палубу, оставив дочерей на попечение служанки. Вид рыдающего Аристида до такой степени поразил Харикло, что она просто остолбенела на несколько мгновений. Затем Харикло вернулась обратно на палубу, не сказав супругу ни одного утешительного слова и не в силах подавить в себе злорадное удовольствие. Мстительная Харикло не могла простить Аристиду его увлечение Стесилаем. Также Харикло негодовала на мужа за его неудачное соперничество с Фемистоклом. Из-за этого Харикло была вынуждена уехать из Афин, разделяя печальную долю Аристида. Дочерям Харикло предстояло стать невестами в чужом городе без всяких надежд на выгодный брак.

Харикло выросла в семье, где выгода и богатство ставились выше честности и порядочности. Отец Харикло был аристократом. Поскольку она не блистала красотой, да к тому же была вспыльчива и своенравна, все завидные женихи обходили её стороной. Харикло уже перевалило за двадцать, когда наконец состоялась её помолвка с Аристидом. Об этом похлопотал дядя Аристида со стороны матери, поскольку его отца к тому времени уже не было в живых. Аристид был старше Харикло на двадцать лет. Он тоже находился в ситуации, когда ему нужно было срочно жениться, чтобы не остаться вечным бобылём.

Семья Аристида после смерти его отца прозябала в бедности, однако предки были весьма знамениты в Афинах. О самом Аристиде шла молва как о честнейшем из афинян. Потому-то Афинагор, отец Харикло, согласился выдать свою дочь за Аристида. Афинагор надеялся, что со временем его зять разбогатеет, занимая высшие государственные должности.

Один из сыновей Афинагора был убит в пьяной драке, другой дважды проходил по суду за мелкое мошенничество. Никакой надежды, что его младший сын станет купцом или стратегом, у Афинагора не было. Поэтому он радовался за дочь, супруг которой неизменно первенствовал в народном собрании и в Совете пятисот. Афинагор не мог и предположить, что соперничество с Фемистоклом закончится для Аристида так плохо.

Расставаясь с дочерью и внучками на пристани, Афинагор с трудом сдерживал слёзы. Честность Аристида теперь казалась алчному Афинагору не достоинством, а худшим из недостатков. Он не замедлил высказать это в лицо своему зятю. Таким неприятным для изгнанника оказался отъезд.

Зато в Эретрии Аристида встретили, как дорогого гостя. Местные жители не забыли, что после разорения их города персами семь лет тому назад именно Аристид убедил афинское народное собрание способствовать восстановлению Эретрии. Афиняне ссудили разорённых войной эретрийцев деньгами, помогли им заново построить храмы и городскую стену. Немало афинских каменщиков трудились в Эретрии, возводя на месте развалин новые дома и портики. Поскольку персы угнали в рабство многих эретрийцев, власти обезлюдевшего города стали призывать выходцев из Аттики и с других островов переселяться во вновь отстроенную Эретрию. Всем переселенцам были дарованы права гражданства.

Дом Эсхина, Аристидова друга, стоял в самом центре города, близ рыночной площади. В этом квартале Эретрии жили в основном зажиточные граждане. Дома здесь стояли плотно друг к другу, теснясь на плоской вершине обширного холма. Единственная широкая улица тянулась от южных городских ворот через кварталы бедноты и далее мимо домов знати к агоре[44]. Эта улица называлась Дромос, поскольку в глубокой древности здесь проводились состязания в беге[45].

Другая столь же длинная, но не столь широкая и прямая улица пересекала Эретрию с запада на восток. Эта улица называлась Скиада, что значит «Тенистая». Вдоль Скиады росли дубы и буки, а также кипарисы и платаны, вырубать которые было запрещено законом. В месте пересечения Скиады и Дромоса находилась главная площадь. Там стояло здание Совета и проходили народные собрания.

Эсхин, сын Нофона, довольно часто бывал в Афинах, неизменно останавливаясь в доме Аристида. В отличие от своего друга, Аристид побывал в Эретрии лишь раза три, он не любил дальние поездки.

В первые дни пребывания Аристида в доме своего гостеприимца сюда зачастили не только друзья и родственники Эсхина, но и государственные мужи Эретрии. На Аристида обрушился поток из соболезнований и утешительных слов. Звучали из уст эретрийцев и откровенно враждебные речи против Фемистокла и афинского народного собрания. Друзья Эсхина недоумевали, почему афиняне отправили в изгнание самого честного из своих граждан, закрыв глаза на многие недостойные поступки Фемистокла. Кое-кто из эретрийцев открыто насмехались над законами Клисфена, который ввёл процедуру остракизма в политическую жизнь Афин.

– Получается, что честность в Афинах ныне не в чести! – переговаривались между собой эретрийцы. – Можно заниматься подкупами и обманом, по примеру Фемистокла, но при этом угождать толпе и стоять выше закона. Клисфен недооценил ненависть народа к эвпатридам, вручив народному собранию такое сильное оружие, как остракизм. Дело дошло до смешного: самый справедливый и неподкупный из афинян отправлен в изгнание только потому, что он – аристократ и соперник Фемистокла!

В конце концов Аристиду надоели частые гости в доме, его начали утомлять и раздражать рассуждения совершенно посторонних людей о несовершенстве афинского законодательства, о произволе толпы и бессилии Ареопага. Звучавшее в речах эретрийцев сочувствие и вовсе выводило Аристида из себя. Ему хотелось тишины и покоя, чтобы привести в порядок мысли и наметить новую цель в жизни.

Узнав, что у Эсхина имеется загородный дом, Аристид уговорил своего ксена позволить его семье поселиться там на летние месяцы. Эсхин не стал возражать. Он предоставил Аристиду повозку и мулов для переезда за город.

Селение Амаринф лежало в семи стадиях [46]от Эретрии. Здесь находилось святилище Артемиды Амаринфской. Каждый год в конце лета сюда направлялась из Эретрии торжественная процессия. В Амаринфе проводились состязания атлетов и певцов в честь Артемиды, покровительницы здешнего лесистого края.

Амаринф хоть и считался селением, но более походил на тихий городок, застроенный добротными домами из белого известняка. Почти к каждому дому примыкал небольшой тенистый парк. Здесь повсюду росли липы, каштаны, кипарисы, а также фруктовые деревья. Улочки Амаринфа были вымощены обломками мраморных плит. Тут имелось несколько мастерских по обработке камня. Все отходы от своего производства местные каменотёсы пускали на благоустройство Амаринфа. Даже сточные канавы здесь были выложены белым мрамором и известняком.

Аристиду очень понравилось на новом месте. Здесь было тихо и спокойно, в отличие от шумной многолюдной Эретрии. В Амаринфе имели загородные усадьбы многие эретрийские аристократы.

Дом Эсхина в Амаринфе имел два этажа. К дому примыкал парк с прудом, а также конюшня и различные кладовые. За усадьбой приглядывал вольноотпущенник Эгир, который жил здесь с женой и дочерью.

Каждое утро спозаранку Аристид отправлялся на прогулку по окрестностям Амаринфа. В каждом склоне холма, в каждом повороте дороги, в каждой кипарисовой роще Аристид невольно старался отыскать сходство с милыми его сердцу аттическими пейзажами. Природная любознательность заставляла Аристида вступать в беседу с первым встречным, будь то зажиточный селянин или бедный подёнщик. Более всего, Аристид любил беседовать с людьми, которые по роду своей деятельности переезжали с места на место. От них Аристид узнавал, что происходит в Греции и на островах Эгеиды. Особенно жадно Аристид ловил слухи, приходившие из Афин. Поговорив в таверне или на улице с каким-нибудь моряком или торговцем, побывавшем в Аттике, Аристид возвращался домой в приподнятом настроении. Он тут же делился новостями с женой, зная, что она тоже тоскует по Афинам.

Вскоре жители Амаринфа и близлежащих деревушек научились издали узнавать Аристида, многие знали его по имени. Доброжелательность Аристида располагала к нему людей, которые были рады оказать ему любую услугу. Маленькие дочери Аристида каждое утро с нетерпением ожидали отца с прогулки, зная, что он редко приходит домой с пустыми руками. Селяне постоянно одаривали Аристида, чем были богаты сами. Аристид приносил дочерям орехи, изюм, сушёную рыбу, мёд, фрукты… Однажды он принёс кувшин козьего молока, чем несказанно удивил свою жену.

– Ну вот, мой дорогой, – смеясь, промолвила Харикло, – наконец-то ты из оратора превратился в кормильца для своей семьи. Изгнание определённо пошло тебе на пользу.

Живя в Афинах, Харикло привыкла к тому, что Аристид мало обращает внимания на неё и детей. Бывало, что Харикло не знала, чем накормить дочерей, поскольку в доме совсем не было денег, а брать деньги в долг Аристид считал делом постыдным. В таких случаях Харикло выручали её родственники. Однако сытая жизнь в изгнании не радовала Харикло. Она, как и Аристид, жила воспоминаниями об Афинах.

Перед тем как проводить Аристида в Амаринф, Эсхин вручил ему кошель с деньгами, сказав, что это дар властей Эретрии. Аристид отдал набитый драхмами кошель супруге, которая единолично распоряжалась всеми семейными деньгами. Харикло пересчитала деньги, в кошеле оказалось три мины серебра. Это было настоящее богатство, если учесть, что из Афин Харикло уехала всего с несколькими драхмами, полученными ею от отца на пристани в Фалере.

Благородный Эсхин не брал плату с Аристида за съём жилья, поэтому Харикло тратила деньги в основном на пропитание и на покупку нарядов подрастающим дочерям.

Двоюродный брат Аристида обещал каждый месяц присылать ему деньги, получаемые с земельного участка. Своё слово Пасикл сдержал, но деньги присылал Аристиду в мизерном количестве. Если бы не щедрость властей Эретрии, то семья Аристида жила бы в полнейшей нищете.

Отец Харикло, обещавший дочери время от времени ссужать её деньгами, тоже не отличался щедростью. Харикло хоть и злилась на отца за его скупость, однако старалась не выказывать своего недовольства при встречах с его поверенным, дабы не лишиться и этих скупых подачек. Харикло понимала, что её отцом движет сильнейшее разочарование Аристидом.

Глава четвёртая

Канал Ксеркса

Панэтий был из тех афинских аристократов, которые в узком кругу местной родовой знати воспринимались как чужаки, осевшие в Аттике по милости тирана Писистрата.

Ради поддержания своей власти Писистрат опирался именно на таких людей. При нём и его сыновьях в Афины был открыт доступ людям предприимчивым и с достатком. Эти чужеземцы получили афинское гражданство при условии, что часть своих денег потратят на благоустройство Афин. Причём Писистрат и его сыновья закрывали глаза даже на то, что многие из новоявленных афинян обрели своё богатство нечестным путём. Кто-то из них в своё время грабил купцов на суше и на море, кто-то сбывал фальшивые деньги…

Дед Панэтия был родом с острова Самос. Некогда он прославился как один из самых дерзких и удачливых морских разбойников. Однажды ему посчастливилось ограбить судно хиосцев, которое везло в Дельфы много золотых и серебряных изделий в дар Аполлону Пифийскому. После этого случая удачливый пират, которого, кстати, тоже звали Панэтием, решил переселиться в Афины, а Писистрат не только предоставил Панэтию Старшему права гражданства, но и укрыл его от гнева хиосцев. Бывший морской разбойник взял в жёны афинянку из небогатой семьи, и когда у него родился сын, то назвал его Гиппократом, в честь отца Писистрата. Панэтий Старший, живя в Афинах, до конца своих дней занимался строительством кораблей, в которых знал толк.

Его сын Гиппократ строительство торговых судов стал совмещать с работорговлей. У него имелось несколько вместительных кораблей, которые каждое лето ходили к берегам Иллирии и Фракии. Там всегда можно было приобрести сильных рабов по сходной цене. Большую часть приобретённых невольников предприимчивый Гиппократ отдавал в аренду на государственные Лаврийские рудники, получая за это определённый процент из добываемого серебра. Остальных рабов продавал на рынке Афин.

Гиппократ глубоко почитал своего отца, который оставил ему неслыханное по тем временам состояние в пятьдесят талантов серебром. Вот почему своему первенцу Гиппократ дал имя Панэтий.

Исконная афинская аристократия какое-то время сторонилась пригретых Писистратом чужеземцев, которые не отличались благовоспитанностью. Однако с течением времени чужаки освоили местный аттический диалект и обрели родственные связи среди коренных афинян, а некоторые из них даже показали себя отважными защитниками своего нового отечества. Всё это сгладило многие углы и противоречия в гражданском коллективе Афин. Тем более что после падения тирании Писистратидов постоянная угроза внешних вторжений вынуждала афинян забывать про внутренние склоки.

Гиппократу посчастливилось взять в жёны девушку из древнего афинского рода Филаидов, из которого происходил прославленный Мильтиад, победитель персов при Марафоне. Сын Гиппократа, Панэтий Младший, слыл человеком основательным в делах, избегающим любых крайностей и неопределённостей. Это помогло Панэтию, сыну Гиппократа, стать архонтом-эпонимом.

Зенодот, ставленник эвпатридов, в очередной раз провалился на выборах. Народ, видя, что Фемистокл и его сторонники ръяно поддерживают Панэтия, отдал Панэтию свои голоса. За Панэтия проголосовали и некоторые из аристократов в надежде, что он свернёт Морскую программу Фемистокла, если будет в этом заинтересован. Вот почему эвпатриды всячески настраивали Панэтия против Фемистокла, но все их усилия оказались напрасными, ибо Фемистокл, обладавший смекалкой и прозорливостью, ещё до начала выборов сумел привлечь Панэтия на свою сторону.

На первом же заседании в пританее Панэтий объявил, что построенных Фемистоклом военных кораблей недостаточно и надо заложить ещё семьдесят триер. Только тогда Афинам будет обеспечено полное господство на море.

Обсуждение этого вопроса было перенесено в народное собрание. Эвпатриды, догадываясь, что Панэтий внёс своё предложение с подачи Фемистокла, делали всё, чтобы убедить народ в ненужности и бессмысленности затеваемого дела.

– Вдумайтесь, граждане афинские, – говорил Зенодот, – у нас уже построено и спущено на воду сто тридцать триер! Флот Эгины насчитывает около сорока боевых кораблей. Столько же триер имеет Коринф. Даже если коринфяне и эгинцы объединят свои морские силы, чтобы объявить нам войну, то и тогда наше превосходство на море будет подавляющим. Зачем же обременять нашу небогатую казну расходами на закладку новых триер, если уже в настоящее время с афинским флотом не может сравниться ни одно государство Эллады! Не лучше ли употребить эти деньги на строительство дорог в Аттике и на разработку серебряных рудников? На мой взгляд, к войне на море Афины подготовлены как нельзя лучше.

– Это только на твой взгляд, Зенодот, – заметил Фемистокл, поднимаясь по каменным ступеням на возвышение для ораторов. Он дал знак архонтам, что берёт слово. – Ныне афиняне обезопасили себя от враждебных им эгинцев и коринфян, это верно. Однако под небом Ойкумены [47]существует гораздо более сильное государство, нежели Коринф и Эгина, вместе взятые. Это персидская держава Ахеменидов[48]! От персов исходит угроза порабощения для всей Эллады!

При этих словах Фемистокл повысил голос и указал рукой на восток.

– Пустые страхи, Фемистокл. – Зенодот небрежно усмехнулся. Он явно не собирался сдаваться. – Персы едва унесли ноги из-под Марафона! Незачем вспоминать о персах, ибо они больше не сунутся в Элладу.

Аристократы поддержали Зенодота громкими одобрительными возгласами.

– Если бы царём персов оставался Дарий, терпевший в Европе одни неудачи, то угроза персидского вторжения не была бы столь явной, – возразил Фемистокл. – Но Дарий умер, а его сын Ксеркс, судя по всему, превосходит воинственностью своего покойного родителя. Я тоже поначалу полагал, что Ксеркс увязнет в азиатских делах, подавляя восстания египтян и вавилонян. И вот египтяне и вавилоняне усмирены персами, ими разбиты азиатские скифы. Персы вдруг принялись свозить в свои фракийские крепости муку и фураж для лошадей сотнями тысяч мер. Зачем?

Зенодот пожал плечами:

– По всей видимости, Ксеркс вознамерился продолжить завоевание Фракии, ведь ещё не все тамошние племена покорились персам. А может, Ксеркс готовится к походу на европейских скифов, обитающих за рекой Истр[49].

– Я не согласен с твоими доводами, Зенодот, – сказал Фемистокл. – Но я не стану спорить с тобой по этому поводу. Лучше ответь мне, зачем персы прокладывают канал для морских судов на мысе Актэ?

Видя, что Зенодот озадаченно молчит, Фемистокл прошёлся по широкой площадке для ораторов, намеренно затягивая паузу. Несколько тысяч афинских граждан, собравшихся в этот день на Пниксе, затихнув, ожидали, что ответит Зенодот. Многие из них знали, что персы складируют во Фракии огромные запасы зерна и муки. Афинянам было ведомо и то, что персы согнали на строительство канала в восточной части полуострова Халкидика тысячи людей из окрестных греческих городов. Это были явные приготовления к войне. Ходили слухи, что Ксеркс намеревается повторить поход в Скифию по примеру своего отца. Но тогда зачем персам понадобился канал на мысе Актэ?

– Возможно, Ксеркс просто пожелал превратить мыс Актэ в остров, – наконец промолвил Зенодот, пожав плечами. – Обычное варварское тщеславие! Только восточному деспоту могла прийти в голову такая бессмысленная затея!

– Нет, Зенодот, это далеко не бессмысленная затея, – не согласился Фемистокл. – Ксеркс вовсе не из пустого тщеславия отправил тысячи людей на рытьё канала у одного из мысов Халкидики. Могу тебе напомнить, что при царе Дарии персы воевали во Фракии и их флот во время движения вокруг мыса Актэ был застигнут сильным ураганом. Во время шторма более трёхсот персидских кораблей разбилось о прибрежные скалы у горы Афон. Из-за сильных северо-восточных ветров море у берегов Халкидики неспокойно с весны до осени. Вдобавок у мыса Актэ сходятся два течения, образуя мощнейшие водовороты. Персы этого не знали и жестоко поплатились. Канал, который прокладывают по приказу Ксеркса на полуострове Актэ, позволит персидскому флоту без помех пройти из Фракийского моря в Сингский залив. Это означает, что Ксеркс имеет намерение двинуться в поход не на север против европейских скифов, а на запад. Если учесть, что во Фракии владения персов простираются до реки Стримон, от которой рукой подать до Македонии и Фессалии, то становится очевидным – Ксеркс ведёт подготовку к вторжению в Элладу.

Народное собрание взорвалось криками. Доводы Фемистокла показались его согражданам настолько убедительными, что при голосовании предложение Панэтия о строительстве семидесяти новых триер было одобрено подавляющим большинством голосов.

Отпраздновать этот успех Фемистокл и его друзья собрались в доме у Панэтия вечером того же дня. В сближении с Фемистоклом Панэтий преследовал свою выгоду. Ещё со времён Писистрата афиняне имели земельные владения на реке Стримон, где разрабатывались золотоносные копи. В своё время занимался добычей золота на реке Стримон и отец Панэтия. При царе Дарии персы завоевали Фракийское побережье, и афиняне лишились своих золотых рудников, но Панэтий надеялся, что с помощью сильного афинского флота грекам удастся изгнать персов из Фракии. Фемистокл и сам не скрывал того, что он хочет отнять у варваров Пиэрию, область на реке Стримон, богатую золотоносными жилами.

* * *

После пирушки у Панэтия Фемистокл пришёл домой далеко за полночь. Архиппа не спала. Она ждала мужа, сидя возле тлеющего очага на мужской половине дома.

– Ты поступаешь неразумно, разгуливая ночью по Афинам, – сердито сказала Архиппа, помогая супругу снять плащ. – Ты забыл разве, как много у тебя врагов среди эвпатридов!

– Не беспокойся, милая. – Фемистокл покровительственно обнял жену за плечи. – Друзья проводили меня до самого дома. Евтихид, пожалуй, самый лучший из кулачных бойцов в Афинах, да будет тебе это известно, дорогая. А Эпикрат самый ловкий из борцов! Оба намерены участвовать в состязаниях на будущих Олимпийских играх.

Фемистокл хотел и дальше нахваливать своих друзей, перечисляя их достоинства, но Архиппа довольно бесцеремонно перебила мужа:

– Днём, когда тебя не было дома, сюда приходила бывшая блудница Анаис. Она хотела отблагодарить тебя за какую-то услугу, которую ты ей оказал. Неужели ты опять начал путаться с продажными девками?

– Глупая! – Фемистокл пьяно рассмеялся. – Анаис давно выкупилась из диктериона. Ныне она сама содержит притон у Итопских ворот.

– Какая разница! – поморщилась Архиппа. – Блудница остаётся блудницей. Анаис ведь не поменяла ремесло. Какую услугу ты оказал этой финикиянке?

– Так, пустяки… – неопределённо ответил Фемистокл. – Меня что-то сильно тянет к подушке. Прости, Архиппа.

Пошатываясь, Фемистокл направился в опочивальню. Но и там, помогая мужу раздеться, Архиппа продолжала допытываться у Фемистокла, что связывает его с Анаис.