Фемистокл

Фемистокл невольно вздрогнул. Он заметил того, кто это сказал. Это был его давний недоброжелатель Эпикид, сын Эвфемида.

«Неужели Анаис проговорилась кому-то, что я у неё в долгу?! – сердито подумал Фемистокл. – Болтливая сорока!»

Отступать от задуманного Фемистокл не собирался. Со свойственным ему упрямством он вновь принялся убеждать коллегию пританов, чтобы они вынесли его предложение на обсуждение в народное собрание.

– Фемистокл, этим предложением ты сам себе роешь яму, и очень глубокую, поверь мне, – опять заговорил Леонт. – Народ и слушать тебя не станет. Не забывай, афинский демос порой бывает страшен в своём гневе. Тебя могут освистать или закидать камнями, такое уже бывало. Сколько дерзких ораторов в прошлом уходили с Пникса с синяками и ссадинами, скольких из них уносили на руках, избитых и окровавленных.

Фемистокл продолжал стоять на своём.

Леонт пожал широкими плечами, всем своим видом показывая, что Фемистокл не желает прислушиваться к голосу разума и сам выбирает тяжкий жребий.

Народное собрание пританам из филы Леонтиды всё равно пришлось бы созывать, к этому их обязывал закон. По закону экклесия [20]созывалась не менее одного раза в месяц, а в некоторых случаях дважды в месяц, если этого требовала государственная необходимость.

Пританам не хотелось выносить на обсуждение предложение Фемистокла, чреватое народным гневом, поскольку возмущение народа могло обрушиться и на них. Однако вес архонта-эпонима в Афинском государстве был таков, что не считаться с ним было нельзя. Пританам из филы Леонтиды пришлось подчиниться воле Фемистокла и внести его предложение в общий список дел, исход которых зависел от результатов народного голосования.

Созыв экклесии был назначен на четвёртый день после нынешнего заседания в пританее.

Обойдя всех своих друзей и изложив им суть задуманного предприятия, Фемистокл вечером оказался возле Итопских ворот. Он без труда отыскал дом бывшего торговца Ктесиоха, над дверями которого теперь красовалась вывеска непристойного характера. На вывеске была изображена голая пышногрудая женщина с распущенными тёмными волосами, которую обнимал обнажённый мужчина. Отчётливо было заметно, что обнажённая красотка явно азиатского племени, а обладающий ею мужчина – эллин.

Заведение называлось «Сладкие объятия». Название диктериона можно было прочесть внизу под рисунком, а также на двери, выкрашенной в белый цвет, с глазком посередине.

Дом Ктесиоха имел два этажа. Это было прочное здание из светлого туфа, залежами которого была богата гора Гиметт, к юго-востоку от Афин. Наложницы-азиатки размещались на первом этаже. На втором этаже, окна которого выходили на широкую Итопскую улицу, жила хозяйка диктериона и её слуги.

Анаис приняла Фемистокла в большой комнате, обставленной и украшенной в финикийском стиле.

Для своих сорока лет Анаис выглядела замечательно, поскольку она не была склонна к полноте и не злоупотребляла вином и жирной пищей. Кожу у себя на лице Анаис разглаживала различными косметическими масками из трав, кореньев и оливкового масла. С той поры как Анаис выкупилась на волю и стала содержательницей публичного дома, она неизменно одевалась по моде замужних афинских аристократок. Ей очень шли греческие одежды и причёски. Волосы у Анаис были густые и длинные.

Фемистокл, усевшись в кресло с подлокотниками, невольно залюбовался очаровательной финикиянкой, с которой в прошлом он провёл немало приятных для воспоминаний ночей. Годы явно щадили Анаис. Пусть в ней не было былой стройности, зато пышные бёдра и округлая грудь только подчёркивали её тонкую талию и прямую осанку.

– У тебя великолепная посадка головы, моя прелесть, – не удержавшись, сказал Фемистокл. – Это так красиво при такой роскошной причёске! Можно я буду называть тебя божественной?

Анаис польщенно улыбнулась.

– В былые времена, Фемистокл, ты восхищался моими ногами и ещё кое-чем… – заметила финикиянка, кокетливо прикрыв длинными ресницами свои тёмно-карие миндалевидные глаза. – Ныне, как видно, эти части моего тела тебя совсем не занимают. Очень жаль! – Анаис печально вздохнула.

Фемистокл тут же уверил финикиянку, что её ноги и ягодицы нравятся ему, как и прежде.

– Я просто подумал, что тебе как владелице диктериона теперь более приятны для слуха совсем иные комплименты, – промолвил Фемистокл. – А вот обещанные мною восемь драхм.

Фемистокл высыпал на низкий столик горстку серебряных монет.

– Благодарю, – с милой улыбкой сказала Анаис.

– Прости, что я так долго не отдавал свой долг. – Фемистокл слегка прокашлялся в кулак, чтобы скрыть своё смущение. – Честно говоря, я совсем забыл про него. В последнее время на меня свалилось столько дел и забот. Просто голова идёт кругом!

– Вот уж не поверю! – возразила Анаис.

Она придвинула стул почти вплотную к креслу и уселась так, чтобы её колени упирались в колени Фемистокла.

– Сколько я тебя знаю, твоя голова всегда была полна замыслов, больших и маленьких, – продолжила Анаис. – Ты всюду успевал в числе первых, всегда был на гребне событий. Ты даже вино не пил в светлое время суток, чтобы хмель не дурманил твои мысли. Не думаю, что за те два года, что мы с тобой не виделись, ты стал меньше заниматься политикой. «Политика» была твоим любимым словечком даже в постели со мной, Фемистокл. Интересно, обнимая жену на ложе, ты тоже щеголяешь этим словом?

– Ну что ты, божественная! – рассмеялся Фемистокл. – Моя жена рожает мне детей и блюдёт мой очаг. О государственных делах я с ней не разговариваю. Зачем? У неё домашних забот хватает. К тому же Архиппе далеко до твоего ума, божественная.

Фемистокл легонько притянул к себе Анаис и нежно поцеловал её в пунцовые уста.

Финикиянке этого показалось мало. Она перебралась на колени к Фемистоклу, обвив руками его шею.

После долгого поцелуя Фемистокл поинтересовался у Анаис, появляется ли в её заведении знатный афинянин Эпикид, сын Эвфемида.

– Это твой друг? – спросила Анаис.

– Скорее наоборот, – вздохнул Фемистокл.

– Не стану лгать, знатные афиняне у меня бывают редко, – сказала Анаис. – Тех, кто часто сюда заходит, я знаю в лицо, но не по именам. Редко кто из эвпатридов называет своё подлинное имя продажным женщинам. Да это и не нужно. У нас всё просто: пришедший платит деньги и получает удовольствие. Лишние формальности здесь ни к чему.

– Однако я назвал тебе своё имя при первой же нашей встрече, если ты помнишь, – заметил Фемистокл.

– Я помню, – прошептала Анаис. – Ты ещё сказал тогда, что в будущем затмишь славой всех знаменитых афинян, живших до тебя. Ты много мне наговорил в первую нашу встречу, но я всё помню, клянусь Танит[21]. Правда, у тебя частенько не было денег, и я отдавалась тебе в долг под честное слово.

Анаис прыснула, прикрыв рот ладонью.

– Разве я тебя обманул хоть в чём-нибудь? – Фемистокл с шутливой надменностью приподнял подбородок.

– Нет, не обманул, – ответила Анаис. – Деньги ты приносил. Со временм вышел в стратеги[22]. Потом стал заседать в Совете пятисот. Своим ораторским талантом ты затмил всех афинских ораторов, даже Аристида. А ныне ты стал архонтом-эпонимом! Я горжусь тем, что была любовницей столь выдающегося афинянина!

– Почему была? – Фемистокл многозначительно приподнял брови.

– Потому что у тебя больше нет на меня ни времени, ни денег, – без обиды в голосе промолвила Анаис. – Ты хотел стать первым гражданином Афин и стал им. Полагаю, теперь ты можешь найти себе любовницу моложе и красивее меня.

– Юных красавиц в Афинах, конечно, много, но стоит тебе, божественная, обнажить свою дивную грудь – и вся их красота для меня превращается в ничто! – Фемистокл так сильно стиснул финикиянку в своих объятиях, что у той хрустнули суставы.

Анаис невольно вскрикнула.

В следующий миг она заглянула в глаза Фемистоклу и тихо произнесла:

– Идём в мою опочивальню. Увидишь, какое у меня роскошное ложе!

– Отличная мысль, клянусь Афродитой! – согласился Фемистокл.

Долгая разлука напитала их обнажённые тела такой истомой страсти, таким любовным пылом вспыхнули их сердца, что на какое-то время окружающий мир исчез для них, забылись заботы и тревоги. Полумрак спальни, пронизанный косыми лучами закатного солнца, наполнился звуками той лиры, которую во все времена настраивают двое, мужчина и женщина, побуждаемые к этому властным зовом прекрасной Афродиты. Увлечённые друг другом, Фемистокл и Анаис даже не заметили служанку, которая принесла на подносе фрукты и сладости, оставив всё это на трёхногом круглом столе возле ложа. Там же служанка поставила небольшой сосуд с вином и две чаши.

Наконец, Фемистокл бессильно откинулся на подушки с выражением полнейшего умиротворения на лице. Анаис протянула любовнику чашу с вином. Однако Фемистокл отказался от вина. Он попросил у Анаис навощённую дощечку и заострённую палочку для письма.

Анаис выполнила его просьбу, для чего ей пришлось ненадолго покинуть опочивальню.

Присев на край ложа и лениво потягивая вино из чаши, финикиянка глядела на сосредоточенное лицо Фемистокла, что-то выводившего острым стилем на мягком воске. Задумываясь, Фемистокл начинал покусывать кончик костяной палочки. Тогда в его глазах появлялось выражение некоего глубокомыслия, почти отрешённости от суетного бытия.

– Ты нисколько не изменился, – улыбнулась Анаис, держа край серебряной чаши у своих губ и слегка покачивая своей обнажённой ногой. – Даже в постели с женщиной ты не расстаёшься со своими грандиозными замыслами. Что ты пишешь, Фемистокл? Очередную речь?

Фемистокл чуть заметно покивал головой, продолжая писать.

– Неужели ты можешь обдумывать речи, даже обладая женщиной? – удивилась Анаис.

– Могу, – буркнул Фемистокл.

– Значит, скоро толпа афинян опять повалит на Пникс… – обронила Анаис, поставив недопитую чашу с вином на стол.

В голосе финикиянки не было ни радости, ни особых восторгов по этому поводу.

Фемистокл заговорил было о том, сколь важной для Афинского государства будет грядущая экклесия, какие большие надежды он связывает с ней, но, заметив, что Анаис это совершенно не интересует, сменил тему.

– Утром при встрече ты сказала, что я нужен тебе по какому-то важному делу. – Фемистокл погладил Анаис по волосам. – Излагай своё дело, милая. Я помогу тебе, чем смогу.

Анаис тесно прижалась к Фемистоклу.

Финикиянка поведала Фемистоклу про свою племянницу Гнафену, которая тоже выкупилась из диктериона и собирается выйти замуж за довольно успешного афинского ремесленника, занятого изготовлением мебели.

– Этого человека зовут Филокл, – молвила Анаис. – В своё время он поставлял столы, стулья и ложа, а также сундуки и ларцы для того диктериона, где Гнафена торговала собой. Там-то они и познакомились. Филокл очень порядочный и трудолюбивый человек, три года тому назад он схоронил жену. Его дом и мастерская находятся на Диомейской улице. Я бывала у него дома и осталась довольна тем, как Филокл ведёт хозяйство. Филокл унаследовал мастерскую от отца как старший сын. У него есть двое младших братьев. Один из них – моряк, а другой недавно стал эфебом [23]и служит теперь в какой-то пограничной крепости. Но главное… – В голосе Анаис прозвучали умилительно-восторженные нотки. – Филокл и Гнафена с первого взгляда полюбили друг друга. Филокл приложил немало усилий, чтобы Гнафена обрела свободу. Родственники Филокла не против его брака с Гнафеной, которую они видели, и она им приглянулась. Однако дабы дети Филокла и Гнафены стали полноправными гражданами Афин, нужно, чтобы моя племянница стала афинянкой через формальное удочерение. Гнафене необходимо попасть в эои, списки свободнорождённых афинянок. Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Конечно, понимаю, – отозвался Фемистокл. – Ты подыскала гражданина, который согласится удочерить твою племянницу?

– В том-то и дело, что я никак не могу найти порядочного человека, – посетовала Анаис. – Один мой знакомый афинянин заломил неслыханную цену за свою услугу. Другой пожелал сначала переспать с Гнафеной и лишь после этого удочерить её. Третий готов удочерить мою племянницу при условии, что Гнафена потом целый год будет служанкой у него в доме. Филокл тоже не может никого подыскать. Это тянется уже давно.

– Неужели у Филокла нет надёжных друзей для такого дела? – удивился Фемистокл. – По-моему, самое лучшее – искать удочерителя не в Афинах, а где-нибудь в сельской местности. Во-первых, это будет дешевле. Во-вторых, комиссии из Ареопага неохотно выезжают с проверками в сельские демы[24], это далеко и утомительно.

– Фемистокл, вся моя надежда на тебя! – Анаис умоляюще сложила руки. – У тебя множество друзей, я знаю. К тому же ты сам ныне власть и все демоты [25]подчиняются тебе. Помоги моей племяннице обрести афинское гражданство!

– Хорошо, божественная, я помогу твоей племяннице, – кивнул Фемистокл. – Но и ты, со своей стороны, должна оказать мне небольшую услугу.

– Какую услугу? – насторожилась Анаис.

– Мне нужно, чтобы один мой недоброжелатель, а именно Эпикид, сын Эвфемида, в день созыва народного собрания задержался в твоём заведении как можно дольше. Только и всего! – Фемистокл небрежно пожал плечами. – Очаруй его своими девушками, Анаис, накачай неразбавленным вином[26], хоть к стулу привяжи, но чтобы этого негодяя не было на Пниксе. Вот что мне нужно!

– Я согласна сделать это, Фемистокл, но… – Анаис запнулась. – Но где уверенность, что этот, как его… Эпикид пожалует в мой диктерион именно в день созыва экклесии?

– Я берусь устроить это, радость моя, – ухмыльнулся Фемистокл. – Эпикид заявится к тебе в гости ещё накануне вечером, так что у тебя будет целая ночь, чтобы обработать этого мерзавца как следует.

Покуда Фемистокл облачался в гиматий и надевал на ноги сандалии, любопытная Анаис взяла навощённую табличку, пробежав глазами написанное на ней. Она недоумённо пробормотала:

– Фемистокл, ты здесь написал, обращаясь к красавчику Стесилаю, чтобы он навестил Аристида. За это ты обещаешь заплатить Стесилаю аж полмины серебра[27]! К чему это?

Анаис знала, что в своё время Фемистокл был сильно увлечён Стесилаем. Именно нехватка средств вынудила Фемистокла отказаться от Стесилая и переключиться на продажных женщин. Благодаря этому судьба и свела Анаис с Фемистоклом. В вопросе финикиянки прозвучали ревность и опасение, как бы развратный Стесилай не встал между ней и Фемистоклом.

– Видишь ли, божественная, Аристид – мой самый упорный и опасный противник, – ответил Фемистокл, расправляя на себе складки гиматия. – Для меня будет большой удачей, если Аристид не придёт в народное собрание. Поразмыслив, я решил, что только страсть к Стесилаю, этот незатухающий огонь в сердце Аристида, пересилит в нём желание навредить мне. Пускай себе Аристид развлекается со Стесилаем, лишь бы он не мешал мне проводить в жизнь то, что я задумал.

– А ты хитёр, Фемистокл. Хитёр и коварен! – проговорила Анаис, впрочем без тени осуждения в голосе, скорее даже с восхищением.

– Разве это хитрость? – Фемистокл небрежно усмехнулся. – Это обычная предосторожность, которая никогда не повредит в любом деле.

– А ты не опасаешься, что и Аристид, со своей стороны, тоже попытается помешать тебе попасть в народное собрание? – поинтересовалась Анаис. – Вдруг и Аристид захочет предостеречься?

– Этого никогда не будет, божественная, – с неколебимой уверенностью произнёс Фемистокл. – Аристид слишком честен и порядочен для этого. За это Аристида и уважают эвпатриды. Но, клянусь Зевсом, именно честность и неподкупность когда-нибудь погубят Аристида.

* * *

Дом Аристида находился в той части Афин, которая называлась Колит и располагалась в низине между горой Акрополя и холмом Муз. Этот дом Аристид унаследовал от своего отца Лисимаха, человека знатного и богатого. Благосостояние семьи Лисимаха основывалось прежде всего на земельном участке близ Фалерской гавани, там было большое ячменное поле, фруктовый сад, виноградник и оливковая роща. Сельская усадьба после смерти Лисимаха также перешла во владение его единственного сына.

Женившись в сорок лет, Аристид в качестве приданого своей жены взял небольшой дом в городской черте, который он сдавал внаём зажиточным метекам.

Супруга Аристида происходила из древнего аристократического рода, основателем которого считался Антиох, сын Геракла. Жену Аристида звали Харикло. Она родила четверых дочерей, две из которых умерли ещё во младенчестве.

Никаких сильных чувств к своей жене Аристид никогда не питал, и Харикло давно смирилась с этим. Если Аристид и испытывал плотское влечение, то не к какой-нибудь женщине, а к красавцу Стесилаю.

Потому-то увидев Стесилая на пороге своего дома, Аристид совершенно растерялся от неожиданности, ибо он уже утратил всякую надежду на взаимность со стороны капризного красавчика. Стесилай не только не отвечал на страстные послания Аристида, но даже всячески избегал его в последнее время.

– Привет тебе, благородный Аристид! – промолвил Стесилай как ни в чём не бывало. – Я шёл мимо твоего дома и решил заглянуть к тебе. Позволишь войти?

Аристид растерялся ещё больше, ослеплённый улыбкой и блеском больших синих глаз Стесилая. Он радушным жестом пригласил в экус [28]этого незваного, но столь желанного гостя.

Стесилай держался с той лёгкой развязностью, какая присуща публичной девке, полагавшей, что её красота откроет перед ней любые двери. Стесилай мимоходом оглядывал комнаты, ни на чём не задерживая взгляд. Он лишь изредка бросал одну и ту же фразу: «А тут всё по-прежнему!..»

В комнате для гостей Стесилай облюбовал для себя ложе-клинэ. Такие ложа обычно использовались во время пиршеств, поскольку эллины привыкли пировать лёжа возле столов с яствами. Развалившись на ложе и до неприличия обнажив свои женоподобные бёдра, Стесилай стал жаловаться Аристиду на жару и мух, которые изводят его каждый день.

– Надоело мне торчать в душном и пыльном городе! Хочу пожить где-нибудь в загородном имении. У моего нынешнего покровителя неплохая усадьба за городом, но, к сожалению, от неё далековато до моря. А у тебя, Аристид, вилла стоит почти на морском берегу. Вот я и подумал…

Намёк был очевиден. К тому же Стесилай взирал на Аристида с тем вызывающим лукавством, с каким он глядел на него в пору их сладострастной дружбы. От этого взгляда Стесилая у Аристида пересохло во рту, а сердце радостно заколотилось в груди.

Во внешности Стесилая, особенно в его лице, было больше женственности, нежели мужественности. У него были огромные глаза с длинными изогнутыми ресницами, благодаря которым взгляд Стесилая обладал чудесной притягательной силой. Светло-золотистая шевелюра Стесилая вилась пышными кудрями, в обрамлении которых его безусое лицо обретало поистине неотразимую привлекательность. У Стесилая был нежный, округлый подбородок, всегда чисто выбритый. Небольшой рот имел красивую форму, как и прямой нос. Пальцы рук были тонкие и изящные, как у девушки. Кожа на теле, едва тронутая загаром, имела мягкий оливковый оттенок. Телосложения он был удивительно пропорционального, хотя никогда не посещал палестру [29]и не ходил на стадий[30]. На вид Стесилаю было лет двадцать, но на самом деле ему было уже двадцать шесть.

Узнав от верной служанки, что в гости к её супругу неожиданно пожаловал Стесилай, Харикло невольно переменилась в лице. Как она ненавидела этого женоподобного юнца!

Харикло воспитывалась в патриархальной семье, где мужеложство считалось столь же постыдным делом, как и кровосмешение. К тому же Харикло не могла забыть то время, когда развратный Стесилай безраздельно хозяйничал у них в доме, доведя их семью до полного безденежья. От нервного расстройства у Харикло тогда случился выкидыш. Она чуть не умерла. Аристид же не придал этому никакого значения – так он был увлечён Стесилаем!

– Зачем этот негодяй пришёл к нам? – резко спросила Харикло, отложив шитьё.

Две дочери Харикло, находившиеся тут же и игравшие в куклы, разом примолкли и посмотрели на мать, облик которой говорил о том, что она разгневана.

– Зачем ещё может приходить Стесилай, госпожа, – презрительно хмыкнула служанка. – Если диктериады торгуют передом, то этот негодяй торгует задом!

– Останься с детьми, Праксифея, – властно обронила Харикло.

Служанка подавила сочувственный вздох, глядя вслед своей госпоже, которая решительным шагом направилась в мегарон[31].

Харикло была полна решимости выставить Стесилая за дверь. Она собиралась сказать мужу, что они лишь недавно расплатились с долгами, а ненасытный и бессовестный Стесилай опять вгонит их семью в новые долги. Харикло намеревалась воззвать к совестливости Аристида, к его благородству и любви к дочерям. Если Аристиду наплевать на жену, то пусть он подумает о детях!

Однако Харикло опоздала со своими нравоучениями и упрёками. Из-за дверной занавески донеслись знакомые звуки, которые Харикло уже имела возможность слышать несколько лет тому назад. Замерев у дверного полога, Харикло слышала тяжёлое учащённое дыхание Аристида и похотливое постанывание Стесилая. Приученная стыдиться мужской наготы, Харикло не осмелилась войти в экус. Так она и стояла перед дверным пологом, кусая губы от обиды и бессильной злости.

Вдруг с улицы долетел зычный голос глашатая, призывающий граждан спешить на Пникс. Этот призыв был хорошо знаком всем афинянам.

Сердце Харикло учащённо забилось от радости. Она расслышала негромкую, но в то же время очень эмоциональную перепалку между Аристидом и Стесилаем. Аристид хотел отправиться на Пникс. Стесилай же пытался настойчиво его удержать. Красавчик восклицал с обидой в голосе, мол, Аристид разбивает ему сердце и платит чёрной неблагодарностью за его намерение возродить их былые тёплые отношения.

– Что с тобой, Аристид? Я не узнаю тебя! – негодовал Стесилай. – Если уж ты завёл меня, так закончи дело, которое начал столь успешно! Я весь пылаю от страсти!.. Ничего не случится, если ты немного опоздаешь в народное собрание, а то и вовсе не появишься там сегодня. Таких собраний на Пниксе будет ещё великое множество!

– Прости, мой милый, но мне пора уходить, – с нескрываемым сожалением говорил Аристид. – Я не имею права пренебрегать государственными делами, ибо у меня есть принципы, от которых я не отступаю никогда. Ты же знаешь об этом, мой дорогой. Приходи завтра. А ещё лучше останься здесь и дождись меня. Обещаю, мы прекрасно проведём время!

– Нет уж! – обиженно фыркнул Стесилай. – Коль тебе дороже грязная толпа, то меня ты больше никогда не увидишь в своём доме. Оставайся со своими принципами! У меня обожателей хватает и без тебя, Аристид. Прощай!

Харикло поспешно выбежала во внутренний дворик и спряталась за колонну портика[32], чтобы Аристид и Стесилай не заметили её. Они прошли через внутренний двор к выходу. Стесилай вышагивал с горделиво поднятой головой. Аристид семенил за ним, униженно выпрашивая прощение. Вид у него был жалкий.

Харикло стало противно от увиденного. Она была озлоблена против Стесилая, торгующего собой. Мужа она просто ненавидела за проявленную слабость. Харикло не могла понять, почему Аристид так унижается перед каким-то ничтожным метеком, не совершившим ничего достойного в жизни!

* * *

Фемистокл и его друзья оказались на Пниксе в числе первых. Это было сделано с умыслом. Находясь подле стражей-скифов, пропускавших к месту собраний только полноправных граждан, Фемистокл делал вид, что помогает коллегии секретарей подсчитывать идущих на собрание афинян. По закону, народное собрание можно было открывать, если на Пникс приходило не меньше половины граждан.

На самом деле Фемистокл, как обычно, блистал своей изумительной способностью запоминать лица людей и их имена. Встречая поднимающихся на Пникс сограждан, Фемистокл чуть ли не каждого второго приветствовал, называя по имени. У многих сограждан Фемистокл знал родственников, родителей и детей, тут же осведомляясь об их здоровье. Причём внимание Фемистокла распространялось не только на знатных афинян, но и на бедноту, которой было неизмеримо больше в Афинах и которая считала Фемистокла своим заступником перед эвпатридами.

По мере того как толпы граждан заполняли плоскую вершину Пникса, рассаживаясь на грубо сколоченных сиденьях и плоских камнях, настроение у Фемистокла заметно улучшалось. Секретари уже насчитали десять тысяч афинян, имевших право голоса. Это означало, что половина граждан пришла на Пникс и отмены собрания не будет. И люди продолжали подходить.

Фемистокла также радовало, что среди пришедших на собрание афинян не было Аристида, Эпикида и ещё кое-кого из аристократов, обладавших даром красноречия. То, что этих ораторов не оказалось сегодня на Пниксе, не являлось случайностью. Фемистокл и его друзья позаботились о том, чтобы различные сложившиеся обстоятельства не позволили самым опасным недоброжелателям народа прийти на сегодняшнюю экклесию.

Наконец, секретари подали знак архонтам[33], что можно начинать процедуру открытия экклесии.