Капитан Фантом. Том 2

Луна вновь спросила:

– У шотландских гренадеров имеются часы?

– Давайте ваши часы, – добавил командор, – иначе мы ничего не станем делать.

Часы отправились вслед за кошельками.

– Ну теперь вы готовы идти в наш лагерь? – спросил Грант.

– Если вы обещаете не сто унций золота, а двести, то через час Черный Комин будет здесь, – пообещала Луна.

– Ладно, пусть будет двести!.. – ответил шотландец.

После этого он услышал звук быстро удаляющихся шагов.

– Ничего себе! – пробормотал во сне сержант Морен и добавил что-то неразборчивое.

Шотландцы на минуту застыли. Затем Грант прошептал:

– Через час здесь будет Черный Комин.

– Остается только ждать, – добавили Блант и Сони.

Макферсон промолчал.

– А каково ваше мнение? – спросил у него капрал.

Макферсон был человек рассудительный. Он давно бы уже носил офицерские эполеты, если бы не его пристрастие к выдержанным напиткам.

– Я полагаю, – произнес он каким-то странным тоном, – что мы совершили большую глупость, а мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки.

– Думаете, французы могут нас убить? – резко спросил капрал.

– Бог этого не допустит, – с чисто шотландской убежденностью ответил Макферсон. – Французы ведь не испанцы. Они, конечно, сыграли с нами злую шутку, но на войне, как на войне, и шутка, которую мы с ними сыграем, будет ничуть не лучше. Я хорошо знаю Черного Комина. Он всех их уничтожит. Сейчас за их шкуры я не дам и шести пенсов.

– Положение их, конечно, незавидное, – несколько раздосадовано пробормотал Грант. – Но что вы имеете в виду, когда говорите, что мертвецам не нужны ни часы, ни кошельки?

– Я имел в виду вас, капрал.

– Говорите яснее.

– Капрал, мы совершили ошибку. Черному Комину столько же дела до нас, сколько до окурка выкуренной сигары. Он явится сюда, это несомненно, но лишь для того, чтобы уничтожить пехотинцев, за которыми гонялся всю ночь и все утро. Я так и вижу Черного Комина. Он сейчас мечется в своей палатке и сыплет проклятьями, словно сапожник, у которого разболелся зуб. Он, конечно, хороший солдат, но у него не все в порядке с мозгами, вы это знаете не хуже меня. Знаете, какая нас ждет участь, когда сюда явится Черный Комин? Есть три варианта: либо нас поджарят, закидав горящими просмоленными головнями, либо закидают пещеру гранатами, либо взорвут мину. Вот, что я думаю, капрал.

Слушавшие его шотландцы явно перепугались.

– Если после сегодняшней ночи он рвет и мечет, – упавшим голосом произнес Грант, – то тогда Макферсон прав и нам конец.

Блант и Сони полностью с ним согласились, и все четверо решили, что надо попытаться сбежать. Они уже потеряли много времени, но все вокруг продолжали крепко спать, и не было никаких признаков того, что любители приключений скоро вернутся.

Шотландцы потихоньку обследовали убежище и вскоре обнаружили полуразрушенную лестницу, ведущую к руинам. Грант с Макферсоном осторожно поднялись по ней и оказались на поверхности. Из соседних кустов доносились чьи-то голоса.

– Ты видел, Дени, – спросил один из стоявших на часах пехотинцев, – как из той дыры, откуда валит дым, вылез какой-то паренек и через камыши побежал в сторону палаток?

– Видел, – ответил Дени, – но нам приказали вести наблюдение и стрелять в каждого, кто приблизится, не называя пароля… Нам нет дела до этого паренька.

И Дени принялся насвистывать веселую песенку.

Грант и Макферсон испугались часовых и вернулись в подземелье. Возможно, французские солдаты пренебрегли бы такой опасностью. Все-таки их было четверо, и в худшем случае из четверых часовые могли положить только двоих. Но шотландцы, в отличие от французов, не любят полагаться на случай.

Каждый народ храбр по-своему. В открытом бою Грант, Макферсон, Блант и Сони, не моргнув глазом, бились бы вчетвером против двадцати противников, чувствуя локоть и плечо друг друга и вдохновляясь звуками волынки.

Они вновь стали исследовать подземелье, добрались до своего угла и попытались сдвинуть с места огромный камень. Все четверо были могучими парнями, но за камень невозможно было ухватиться, и ни у кого не было такой же длинной и тонкой руки, как у Жибоза, чтобы завести за камень веревку. Оставалась только галерея, через которую удалилась компания драгун и пехотинцев. Выбора не было, и шотландские гренадеры двинулись в галерею.

Идти пришлось в полнейшей темноте. Путь постепенно расширялся. Под ногами хрустел мелкий сухой песок. Они постоянно ощупывали стенки галереи, то сухие и шершавые, то мокрые и скользкие, словно тающий ледник. Все четверо молчали. Вокруг была мертвая тишина. Через некоторое время они остановились и стали прислушиваться.

Неожиданно за поворотом галереи до них донеслось какое-то бормотание и раздались звуки, усиленные эхом подземелья. Из-за закрытой двери послышались голоса, смех и удары барабана. Стало ясно, что противник находится за этой дверью.

Макферсон предложил дождаться, когда откроется дверь и сразу спрятаться за ней, пока французы не двинутся назад. Но товарищи с ним не согласились. Гренадеры были знакомы с этими подземельями и знали, что в них имеется большое количество ходов, ведущих к разрушенным строениям. Двигаясь по боковому проходу, полагали они, можно гарантированно добраться до какого-нибудь выхода.

Макферсон не стал спорить, но сказал:

– Мой кузен Фергюс Макферсон из Баденока умер от голода и помешательства в гротах Маастрихта в Голландии. Он отстал от проводника, и у него погас факел. У нас нет ни проводника, ни факела, а говорят, что это подземелье гораздо больше, чем гроты Маастрихта.

– Откуда ты знаешь, что твой кузен Фергюс умер от голода и помешательства? – спросил Грант.

– Потому что, когда через неделю его нашли в десяти минутах ходьбы от Мааса, у него рука была прогрызена до кости.

Все содрогнулись, помолчали и пошли дальше.

– Должно быть, Макферсон прав, – изменившимся голосом произнес Грант. – Кто знает, вдруг та самая дверь уже открыта? Давайте вернемся.

– Возвращаемся! – откликнулись гренадеры с печальной, но поспешной радостью. Потому как в ужасных обстоятельствах любая решимость прибавляет чуточку надежды.

А ситуация и впрямь была ужасной. Теперь группу возглавил Макферсон. Он вел всех смело, но слишком долго.

– Мне кажется, – сказал, стуча зубами, Блант, – что мы ушли в сторону от галереи.

Никто не ответил, и они пошли дальше.

Все уже задыхались и постанывали.

Впрочем, их еще не сломила усталость, ведь гренадеры шли по галерее не более сорока пяти минут. Их пока не мучили ни голод, ни жажда. Страха тоже не было. Все четверо были храбры, как львы. Но в подобных условиях природная смелость не спасает от чувства страха. Прошло еще немного времени, и у каждого заледенело в груди, в венах застыла кровь, а по вискам потек холодный пот.

Теперь они шли медленнее, потому что пол стал скользким, и под ногами появились какие-то обломки.

– Здесь мы еще не проходили, – сказал Грант.

– Придется положиться на Господа Бога, – отозвался Макферсон. – Все вы добрые христиане. Перекреститесь и начинайте молиться.

Он встал на колени и стал читать молитву. Другие сразу последовали его примеру.

Помолившись, он вновь пошел впереди всех. Теперь ему казалось, что душа освободилась от тяжести и идти стало заметно легче. По молчаливому согласию, несмотря на присутствие капрала Гранта, он стал старшим группы.

Прошло еще полчаса. Они несколько раз останавливались, чтобы прислушаться, но вокруг царила тишина. Мягкий песок под ногами сменялся каменными обломками. Такая смена происходила с одной и той же периодичностью, и это навело шотландцев на мысль, что они движутся по кругу.

– Дружище, – сказал Грант, обращаясь к Макферсону, – я больше не могу. Бог не желает, чтобы мы спаслись.

– Мы уже третий раз проходим по этим камням, – добавил Блант.

Что касается солдата Сони, то он был так подавлен, что не мог говорить.

И только Макферсон в этой опасной ситуации сохранял твердость духа.

– Друзья мои, – сказал он, – Бог велит нам помогать друг другу и не терять надежды, которая является одной из трех христианских добродетелей. Будьте мужественны.

Они взяли себя в руки и в четвертый раз прошли по тем же каменным обломкам.

– Нам надо присесть и отдохнуть, – твердым голосом сказал Макферсон. – Раз мы как-то попали в этот чертов круг, значит, так же сможем выйти из него. Друзья, пока мы сохраняем ясность ума, каждый из нас должен подумать о будущем, но не о загробной жизни, а о той, которую оставили на земле. Из одних и тех же злоключений разные люди выходят по-разному. Одни быстро гибнут, а другие упорно сопротивляются и ждут, когда к ним придут на помощь. Пусть каждый составит что-то вроде завещания, чтобы выживший обязательно исполнил последнюю волю своего друга и брата.

В темноте каждый нащупал руку Макферсона. Какое-то время шотландцы стояли прижавшись друг к другу, наконец Грант сказал:

– Если я не выйду отсюда, то вот вам мое последнее желание. Положите большой камень позади церкви в селении Лохоу, где я родился. Пусть Мэри Грант, моя бедная жена, приходит к нему, чтобы помолиться за человека, который так ее любил. Напишите на камне мое имя и мой возраст. Зовут меня Льюис Грант, а умер я в двадцать восемь лет.

– У меня нет жены, – сказал Блант. – Она умерла, рожая нашего второго ребенка. Расскажите моим детям, что их отец был солдатом и добрым шотландцем. Если они будут нуждаться, а у вас найдется лишний кусок хлеба, то отдайте его им. Лишь бы они не просили милостыню… Я умираю в тридцать лет, как добрый христианин.

У храбреца Бланта из груди вырвалось рыдание.

– У меня есть невеста, которую зовут Эллен, – сказал Сони. – У меня перед глазами стоят ее милое лицо и светлые волосы. Пусть тот, кто выживет, отправится в Инвернес и скажет, что Сони Дэви умер в двадцать два года, прижимая к губам медаль с образом Богородицы, которую Эллен повесила ему на шею перед отъездом.

Последним заговорил Макферсон.

– Дом моей матери стоит неподалеку от замка Лохил. Это бедный дом, но в нем всегда рождались и умирали джентльмены. Я один остался у матери. Она каждый день будет спускаться по тропинке к большой дороге и ждать меня. Когда вы скажете ей, что ее сын Нед умер в возрасте двадцати четырех лет, она больше не будет беспокоиться. Помолитесь за нее, а когда она умрет, проводите ее вместо меня на кладбище.

Каждый поклялся, что, если Бог сохранит ему жизнь, то он исполнит последнее желание товарищей. После этого у каждого стало спокойнее на душе, и они вновь помолились.

Наконец они собрали остатки сил и двинулись вперед, но вновь вернулись к тому же месту, так и не вырвавшись из круга. Здесь силы оставили их, и они в отчаянии уселись на землю. Все молчали. Каждый сосредоточился на своих переживаниях.

Сидели они недолго, хотя каждому показалось, что прошла целая вечность. Внезапно все четверо вскочили на ноги, словно их подхлестнули.

Это был вовсе не сон. За стенкой, к которой они уже не раз прислонялись, послышались голоса. Голоса были женские, а перегородка, судя по всему, была достаточно тонкой, потому что некоторые слова были слышны очень четко.

Макферсон постучал по стене и громко позвал женщин. Ему ответили:

– Кто бы вы ни были, сжальтесь над нами и освободите нас.

Слова были слышны так четко, словно произнесли их в самой галерее.

Душераздирающий призыв вдохнул силы в отчаявшихся гренадеров. Неважно, чьи это были голоса. Главное, что где-то рядом теплилась человеческая жизнь. Макферсон спросил:

– Вы слышите нас?

– Так же хорошо, как будто вы находитесь в нашем застенке. Мы давно трем стену толченым кирпичом. Ее толщина уже не превышает полфута. Кто вы?

– Мы шотландские солдаты.

– Шотландцы благородная нация. Благослови вас Бог!

– А вы кто?

– Мы две пленницы, которым даже неизвестны имена их тюремщиков. Здесь настоящая могила, и нас, конечно, считают умершими. Одна из нас – француженка по имени Жанна де Шабанель, а другая – испанка Бланш де Кабаниль.

В памяти шотландских храбрецов еще была свежа история, рассказанная штабным курьером. Однако приходится признать, что поразил их не тот факт, что они оказались на пороге раскрытия удивительной тайны, а возродившаяся надежда вырваться на свободу, попутно освободив двух пленниц.

Макферсон немедленно сделал очевидный вывод: раз пленницы были живы, значит, им ежедневно доставляли средства к существованию, причем те, кто этим занимались, вряд ли принимали меры предосторожности, ведь они имели дело со слабыми женщинами.

Оставалось лишь пробраться в их узилище, дождаться прихода тюремщика, нейтрализовать его и выйти тем же путем, каким тот пользовался.

Никаких инструментов у них не было, зато вокруг было полно камней, да и стена уже стала тоньше на три четверти. Макферсон предложил товарищам обстучать перегородку, чтобы найти самое тонкое место. Гренадеры вооружились острыми камнями и с энтузиазмом взялись за дело.

Неожиданно в ответ на их удары в стену послышались звуки ответных ударов. Шотландцы остановились и стали прислушиваться. Было похоже, что над ними кто-то ведет подкоп.

Макферсон прикинул время, прошедшее с того момента, когда они покинули пещеру.

– Это Черный Комин! – воскликнул он. – Наши товарищи роют проход позади пещеры французов. Значит, они решили не использовать мину, а зайти в пещеру с обратной стороны. Мы спасены!

– Мы спасены! – воскликнули остальные гренадеры и рухнули на колени.

А Макферсон громко крикнул, надеясь, что его услышат по ту сторону стены:

– Терпение, леди! Спасатели идут к вам со всех сторон.

Над их головами непрерывно долбили подземную толщу, и сверху уже начали валиться куски каменного свода…

XII

О том, как не состоялся бал

Три драгуна и гостившие у них пехотинцы отсутствовали в пещере чуть больше часа. Когда они возвратились, от их завязавшейся дружбы не осталось и следа. Любовная экспедиция потерпела полное фиаско, и все надежды на веселый бал рухнули. Как выяснилось, любители приключений не смогли пробраться через бывшую парную, служившую конюшней, и в результате им не удалось выйти на поверхность.

Причиной неудачи стали предусмотрительные действия капитана, который знал, что отряд Черного Комина утром разобьет лагерь неподалеку от убежища драгун. Об этом его, как старшего курьера, известили офицеры английского штаба. Поэтому перед тем, как в образе испанского бандита выехать на встречу с Черным Комином, капитан отправил на задание Жана Кутара, а затем принял исключительные меры предосторожности.

Особые меры заключались в том, что капитан заблокировал двойную дверь, через которую осуществлялся проход в конюшню. Открыть эту солидную дверь теперь можно было либо специальным ключом, либо посредством подрыва. Ключ капитан увез в кармане своего бандитского камзола.

Драгуны и в особенности пехотинцы, обрадованные возможностью славно попировать, приложили неимоверные усилия, пытаясь взломать деревянные двери, которые за долгие годы пребывания в подземелье стали крепкими, как железо. Была даже сделана попытка снести массивные петли и разобрать каменную кладку.

Но двери и стены устояли. В итоге любители слабого пола признали себя побежденными и вернулись в отвратительном настроении. Тулузец обвинял своего врага Малыша Эсташа в том, что тот морочил ему голову, остальные пехотинцы тоже недовольно бурчали.

Вернувшись, незадачливые кавалеры подняли такой шум, что разбудили Жибоза и сержанта Морена. Между прочим, прежде Тулузец и Милый Августин никогда не позволяли себе шуметь, когда сержант изволил почивать.

Впрочем, хватило одного выразительного взгляда сержанта, чтобы мгновенно восстановились дисциплина и порядок. И тут Лазариль потребовал свою порцию утренней выпивки. Надо сказать, что Лазариль несмотря на неопределенность своего общественного положения пользовался у драгун таким же авторитетом, каким у пехотинцев пользовался сержант Морен. Если бы он проснулся вместе с драгунами, то никто и заикнуться бы не посмел о любовной экспедиции.

Сержант скомандовал общий подъем, после чего встал вопрос об обильном завтраке. Как и Жибоз, он был не прочь с утра выпить по глоточку. Тем временем карлик поднялся на свои короткие ножки и сделал кульбит, чтобы проверить, насколько восстановилась эластичность его мышц.

– Теперь я знаю свою меру, – сказал он. – Вчера я сказал бурдюку пятнадцать ласковых слов, а надо было сказать только двенадцать. Последние три слова обезножили меня.

Затем он обратился к Никчемному:

– Как поживаешь, лошадка? Кстати, у тебя есть часы. Скажи, который час.

Огромные часы Никчемного, сделанные из чистой меди, показывали половину десятого.

– Чтобы позавтракать, у нас есть целый час, – сказал Жибоз. – Капитан приказал начать танцы в одиннадцать. Участвовать в них будут все, кроме тех, кто останется сторожить шотландцев… Кстати, разбудите шотландцев! Эти храбрецы любят хорошо позавтракать, и в этом смысле пехотинцы у них в долгу.

– Капитан дал им на отдых сорок восемь часов, – сказал Малыш Эсташ, направляясь в угол, в котором он лично разместил капрала и трех гренадеров. – Знавал я в Париже умелых врачей, но ни один из них не мог одной каплей коньяка усыпить четырех здоровых парней… Посвети, Лазариль! Целых четыре англичанина!..

Внезапно его тон изменился. Было слышно, как он бормочет в темном углу:

– Я же помню, что уложил их здесь! Кто забрал моих голоногих?

Ловкий Жибоз мгновенно оказался рядом с ним, держа в руке горящий пучок соломы, осветивший пустое место, на котором когда-то спали четверо шотландцев. Пока Малыш Эсташ стоял с раскрытым ртом, карлик обежал все подземелье и тщательно обследовал каждый уголок. Наконец он остановился перед дырой, служившей проходом в галерею.

– Здесь у нас был пост, – пробормотал он. – Если те двое наверху не заснули!..

В три прыжка он взлетел по лестнице.

У Малыша Эсташа внутри что-то оборвалось. В голове его мелькнула мысль: «Если шотландцев нет на месте, значит, они зарезали часовых!»

В подземелье воцарилась тишина. Вслед за Малышом Эсташем всем участникам экспедиции стало не по себе. Только теперь до них дошло, какую оплошность они совершили. Те, кто спали допоздна, пока ничего не понимали, но инстинктивно все почувствовали, что случилось большое несчастье.

Сверху донесся голос Жибоза, беседовавшего с часовыми. Малыш Эсташ облегченно вздохнул и вытер пот со лба.

– По крайней мере в отношении этих двоих наша совесть чиста! – сказал он Сарлюку и Лафлеру.

– Кто-нибудь выходил из подземелья? – спрашивал в этот момент Жибоз.

– Никто, – хором ответили часовые.

– А кто-нибудь из наших? – продолжал допытываться Жибоз, у которого мелькнула мысль, что шотландцы, пользуясь тем, что все спали, могли переодеться в висевшую на стене униформу.

Малыш Эсташ и Жибоз, как всегда, судили по себе. Драгун сразу представил себе бездыханные тела часовых, а горбун решил, что была ловко осуществлена какая-то хитрая задумка. Но мы-то с вами знаем, что шотландцы выбрали третий вариант.

– Говорим же, что никто не выходил! – рявкнули оба пехотинца.

– Значит, вы, стоя на посту, ничего не видели и не слышали?

– Ничего такого, что было сказано в приказе.

– А из того, чего не было в приказе?

– Слышали, как за горой ударили в набат. По дороге в сторону ущелья Кабаниля прошла целая толпа местных негодяев… Из дыры, из которой идет дым, выскочил какой-то паренек. Он рванул через камыши и добежал до палаток.

– Вот как! – сказал Лазариль. – Давно это было?

– С полчаса… а через десять минут после этого отряд гренадеров, человек восемьдесят, двинулся по большой дороге на юг. Дорога заворачивала, и мы потеряли их из виду… Через пять минут такой же отряд двинулся по той же дороге, но на север. Они дошли до ущелья и пропали из виду.

В подземелье в это время царила тишина, и были хорошо слышны все ответы часовых. Лицо сержанта Морена уже не выражало тревогу, но драгуны с озабоченным видом вслушивались в разговор с часовыми.

– Восемьдесят и восемьдесят получается сто шестьдесят, – произнес сержант. – Значит, голоногих осталось человек двести, не больше. Сами мы при оружии, а у вас, надеюсь, найдутся боеприпасы.

– Тут дело не в порохе, – опустив голову, пробормотал Малыш Эсташ.

– А в чем? В пулях?

– И не в пулях, – ответил Лафлер.

А Сарлюк, сжимая кулаки, добавил:

– Надо же, чтобы в последний день нас закоптили, как курочек!

– Завтракайте, господа, – холодно произнес спустившийся по ступенькам Жибоз. – У вас есть время, чтобы позавтракать.

– Какого черта! – воскликнул сержант. – Мы что, на похоронах? В конце концов, вы подрываете боевой дух моих пехотинцев! Нас здесь сорок два вояки, даже сорок три, если считать маленького калеку, у которого голова хорошо варит. Эти голоногие в клетчатых униформах нипочем не проглотят нас, не жуя!

– Так и есть, – поддержал его Новый Мост. – Под Пласенсией их было в десять раз больше, но мы им дали прикурить.

– А ведь тогда нами командовал молодой офицерик, – добавил Тулузец. – Он, конечно, храбрец, но совсем неопытный.

Жибоз спросил, обращаясь к драгунам:

– Вам повторить, что сказали часовые?

– Это ни к чему, Лазариль.

– Что скажете о тех двух отрядах?

– Все ясно, старина! Они знают, что делают!

– Первый отряд пройдет по дороге в Эль Барко, второй свернет к хижине вдовы Сюзанны, потому что в другом месте они не смогут пройти незаметно и зайти нам в тыл, – подвел итог Жибоз. – Черный Комин уже стоит рядом со своей палаткой и наблюдает в подзорную трубу. Повторяю: те, кто голодны, могут позавтракать, чтобы легче стало на душе.

– А я вам скажу, – пробурчал сержант, изо всех сил пытавшийся хоть что-то понять, – что в обществе считается невежливым говорить на тарабарском языке. Не сочтите меня любопытным, но кто здесь будет командовать?

– Вы, сержант, если вам так будет угодно, – печально ответил Малыш Эсташ.

Затем он хлопнул по плечу Сарлюка и Лафлера и добавил:

– Полагаю, друзья мои, что скоро наши сержантские галуны безвозвратно исчезнут.

Лафлер и Сарлюк понимающе кивнули.

Сержант Морен решительно скомандовал:

– Пехотинцы, слушайте внимательно! Всем собраться вокруг меня! Эти драгуны слишком сильно опечалились, у них похоронный настрой. Держитесь от них подальше, потому что трусость – заразное заболевание. Съешьте по куску, возможно, это будет наш последний завтрак. Коли так, то Бог с ним!

Тем временем Лазариль спросил:

– Драгуны, что здесь произошло? Спрашиваю вас от имени капитана.

Драгуны потупились. Я даже не могу сказать, чья голова опустилась ниже.

– Черт побери, – пробормотал наконец Малыш Эсташ. – Мы дали маху и признаем себя виновными. Все-таки сегодня последний день, и нам захотелось немного развлечься. Мы пытались выйти через конюшню, но только зря промаялись. Когда мы вернулись, нам уже было не до смеха, но дело было сделано. Но мы ведь целых два месяца были начеку и вот сорвались… Если кого-то наказывать, то только меня.

– Нет, – возразил Сарлюк. – Это я подал идею.

– Меня наказывайте, – подал голос Тулузец, стоявший рядом с сержантом. – Это я подбил кавалеристов, а они просто хотели проявить гостеприимство.

– Это я предложил устроить бал с баядерками! – воскликнул Милый Августин.

Каждый старался изо всех сил и отстаивал свою вину так рьяно, словно ему полагалась награда.

– Странные люди эти французы! – пробормотал Жибоз. – Каждый, от солдата до генерала, изображает из себя Дон Кихота… Сержант, сейчас я развеселю ваших орлов и не беспокойтесь о том, что они могут заразиться паникой. Наши драгуны не трусы. Они не побоятся заглянуть в глаза самому дьяволу. А на душе у них тяжело вот по какой причине: они до такой степени любят своего командира, что дрожат от одного его взгляда. Драгуны, я принимаю вину на себя и обещаю все уладить с капитаном.

– Ты уже много чего уладил, человечек! – воскликнул бывший матрос.

Он схватил Жибоза на руки, расцеловал в обе щеки и сказал:

– Хоть ты и самый крошечный, но лучше и добрее тебя нет никого на белом свете!

У Лафлера и Сарлюка слезы потекли из глаз. Было приятно смотреть на их мужественные лица, сияющие наивной радостью.

Тулузец и Милый Августин на радостях расцеловались и поклялись, что ни жизнь, ни смерть никогда их не разлучат. А что касается упоминания Дон Кихота, то никто не сказал ни слова против. Ведь люди, читающие эту великую книгу, чаще умиляются, чем смеются.

Все очень быстро проглотили обещанный завтрак. Вновь пустили по кругу бурдюк, и каждый выпил от души. Сержант подал всем пример, продемонстрировав настоящий солдатский аппетит и образцовую жажду. В подземелье, которое вполне могло превратиться в братскую могилу, воцарилось безудержное веселье.