Предметный мир примет и поверий (Физиология человека)

Волосы не стригутся – вообще в отношении девочек и только подравниваются в отношении мальчиков. Что это как не предписание, чтобы бритва не касалась их головы? Оформлено это в виде того, что принято и что соблюдают в силу сложившегося обычая, на что указывают словесно определения по возможности, как можно реже, обыкновенно.

Значимо в этой связи также то, что не раньше, чем ребенок начнет ходить, отмечающее его осваивающий земное пространство и в нем пробуждающиеся человеческие способности переход, от состояния до этого к состоянию, если не приближающему, то открывающему адаптацию к будущему полноценному существованию. Исходя из известного представления о том, что ребенок до определенного времени земному и человеческому пока еще не принадлежит, находясь в промежуточном, между этим и тем, с точки зрения миров, положении3, можно было бы заключить, в отношении неострижения головы, его связь, через волосы, с удерживающим его в этом мире, а также поддерживающим и обеспечивающим невидимым, мертвым и потусторонним. Лишить его этой связи значило бы ослабить его, поскольку земное, которому он еще по-настоящему не принадлежит, не защищает его и не поддерживает, не держится он (на ногах, отсюда не раньше, чем ребенок начнет ходить) пока еще в этом мире. И тогда, исходя из задачи определения того, что такое волосы и каким значением способны они обладать, можно было бы, применительно к данному случаю, говорить о защитно-поддерживающей, аффирмативной, Affirm, в семантическом отношении, функции, ограждающей и обеспечивающей возможность земного существования в пока что еще неземном.

Продолжая мысль о стрижении, бритье, срезании (волос) и, напротив, их несрезании и нестрижении, обратимся, в поисках концептуально определяемых народной традицией соответствий, не к русскому, но универсальному, в определенном и не случайном смысле, материалу. Предметом подобного рассмотрения будут два известных сюжета4* из сказок братьев Гримм – Marienkind, № 3, Дитя Марии в русском переводе, и Rapunzel, № 12, Рапунцель, объясняемое как сурепица5**, от лат. rapicium. Возьмем из этих двух сказок только то, что будет связано с волосами.

В обоих случаях это длинные и золотистые волосы, которых, как можно предположить, ни ножницы, а тем более бритва никогда не касались. Объединяет мотивы этих волос то, что обе их обладательницы вырастают одна – на небесах, in den Himmel, отданная отцом дровосеком с трехлетнего возраста Деве Марии (die Jungfrau Maria), по ее просьбе быть ей матерью и о ней заботиться – seine Mutter sein und für es sorgen. А другая – также родителем отданная, точнее забранная по договору6*** с ним, волшебницей, или, если точнее, чародейкой-колдуньей, назвавшей ее Рапунцель – als die Frau in Wochen kam, so erschien sogleich die Zauberin, gab deт Kinde den Namen Rapunzel und nahm es mit sich sofort [как только женщина подошла к положенному ей сроку (дословно в неделю, говорится о родах), тотчас явилась колдунья, дала ребенку имя Рапунцель и забрала его моментально с собой]. Объединяет оба мотива и то, что колдунья, подобно Деве Марии, при обращении к будущему отцу, говорит Es soll ihm gut gehen, und ich will für es sorgen wie eine Mutter. [Ему будет у меня хорошо, и я буду о нем заботиться, как мать]. Небезразличным видится то, что этот второй персонаж в тексте девочкой или девушкой не называется, фигурируя как ребенок (das Kind) или Рапунцель, что дает основание предполагать ее не вполне человеческую природу.

Волосы первой упоминаются в тексте дважды, сначала как длинные, покрывающие ее со всех сторон как плащом, – seine langen Haare bedecken es von allen Seiten wie ein Mantel. Во второй раз – как золотые, покрывающие ее до пальцев ног – von seinem goldenen Haar bis zu den Fußzehen bedeckt. О каких волосах в данном случае речь, если они окутывают ее со всех сторон и покрывают, будучи золотыми, до пальцев ног? Не обязательно это следует понимать в том отношении, что это волосы головы, если к тому же учитывать ее не вполне земное происхождение, точнее земное происхождение при возрастании в неземном. Не вполне человеческим будет ее естество, как и не вполне человеком она сама. Так же как и необыкновенная, поскольку не земная, небесная, ее красота, которую в ней увидел король, исполненный удивления (voll Erstaunen) – sah er unter dem Baum ein wunderschönes Mädchen sitzen. [увидел он сидящую под деревом удивительно красивую девочку]

Изгнанная Девой Марией с небес на землю за непослушание, состоявшее в нарушении запрета не открывать тринадцатым ключиком последней, тринадцатой, двери небесного царства, не только и не столько даже за это самое нарушение, сколько за упорное, повторенное трижды, в том непризнание, оказывается она на земле, пробудившись от глубокого сна (стоит вспомнить подобный мотив с усыплением Самсона), – Da versank das Mädchen in einen tiefen Schlaf, und als es erwachte, lag es unten auf der Erde, mitten in einer Wildnis. [И тогда погрузилась девочка в глубокий сон, и когда проснулась, лежала она (букв. ниже, unten, т.е. сброшенной сверху, с небес) на земле, посреди дикой местности]. Переход от небесного состояния к земному, как смена также при этом и естества, сопровождается погружением в глубокий сон и затем пробуждением среди дичи.

Волосы в тексте Marienkind, № 3, Дитя Марии, встретившись дважды в рассмотренных перед этим местах, более не появляются и, соответственно, далее не фигурируют. Определить их роль в связи с этим следует в отношении подразумеваемого признака неземного. Отмечают они, во-первых, то, что не были стрижены, бритва и ножницы их не касались, и, во-вторых, как длинные и золотые, покрывающие, как длинные, со всех сторон и, как золотые, до пальцев ног, – то, что их обладательница, имея первоначально земное происхождение, появляется на земле не из этого света, выросши на небесах и сошедши, погруженная в глубоком сне и после глубокого сна, с неба на землю. С семантической точки зрения определить это можно как функцию ранее охарактеризованную – сигнификативно-дефинитивную либо, что также вполне допустимо, сигнально-идентифицирующую, позволяющую увидеть, хотя и не обязательно при этом понять (отсюда полнота удивления, voll Erstaunen, короля), нечто в ней притягательно необычное. Поддающийся этому неземному очарованию король, который так ее любил, что (трижды) не хотел верить, hatte sie so lieb, daß er es nicht glauben wollte, возводимому на нее обвинению в том, что она пожирает своих детей и что Die Königin ist eine Menschenfresserin, sie muß verurteilt werden [Королева людоедка, она должна быть приговорена].

Не будем касаться всего остального в этом сюжете, заканчивающегося благополучно, поскольку интересовали нас в нем только волосы, и обратимся для сопоставления к сюжету с Рапунцель, памятуя о том, что, в указанной непременности, в отличие от сказки с Marienkind, эта вторая как девушка, девочка, в обозначении соответствующими словами не фигурирует, называясь либо das Kind (дитя, и среднего рода) либо как растение – Rapunzel. И лишь в одном месте, при обращении колдуньи к королевичу, после изгнания ею той от себя с отведением в пустыню (снова мотив пустыни), где она в великом горе и нищете должна была жить – in eine Wüstenei7* brachte, wo sie in großem Jammer und Elend leben mußte, – после всего этого колдунья называет ее, с позиции королевича, в издевку и насмешку над ним, возлюбленной женщиной, которую хочет тот с собой увезти – du willst die Frau Liebste holen. Но ничего из этого, по ее словам, не получится – Für dich ist Rapunzel verloren, du wirst sie nie wieder erblicken. [Для тебя Рапунцель потеряна, ты ее никогда опять не увидишь].

Появляется также мотив ослепления. Королевич, или сын короля, der Königssohn, если дословно в оригинале, прыгнув из башни, в которой вместо Рапунцель был встречен колдуньей, жизнь себе сохранил, но шипы, на которые он упал, пронзили ему глаза – sprang er den Turm herab: das Leben brachte er davon, aber die Dornen, in die er fiel, zerstachen ihm die Augen. Как при Самсоне, ослепленном врагами, которые выкололи ему глаза, видеть в этом мотиве можно отмеченное насильственным вырыванием из земного, живого и человеческого, в состояние перехода, близкое умиранию и смерти, поскольку мертвые слепы, не видят4. Связывать все это следует также (как и при Самсоне) с лишением волос. Филистимляне выкалывают Самсону глаза (действуя подобно шипам из сказки Рапунцель) после того как Делила, первоначально его усыпив и позвав человека, «обрила семь прядей с головы его, и начала она мучить его, и покинула его сила его» (Шофетим 16:19). Интересна и, как представляется, не случайна сама эта последовательность: усыпила – позвала – обрила – начала мучить, ведущая к тому, что покинула его сила его. Иными словами, мучение также входит в указанный ряд, покинула сила его после такого, в итоге, мучения. Можно, конечно, и как проверку утраченной силы это воспринимать, однако, как представляется, это противоречило бы логике традиционного текста, мучение, в этом контексте, скорее, все же заключительный, запечатлевающий и запечатывающий акт утраты им силы.

На мучение, хотя не оформляется это такими словами, обреченным оказывается и сын короля. Первоначально, когда узнает от колдуньи о том, что потерял он Рапунцель навек и не видать ее ему больше, и перед этим та же колдунья говорит о потере им глаз – der schöne Vogel sitzt nicht mehr im Nest und singt nicht mehr, die Katze hat ihn geholt und wird dir auch noch die Augen auskratzen. [красивая птичка не сидит больше в гнезде и не поет больше, кошка ее унесла и тебе еще и глаза выцарапает]. Кошка5 ее унесла – как мотив вырывания из жизни и отправления на тот свет, и от нее же, от этой кошки, ждет его ослепление. Повергает это его не просто в отчаянье, но geriet außer sich vor Schmerz [вышел из себя от боли]. От боли (мучения) и вышел из себя, перестав быть собой, если буквально. Мучения его продолжаются, ибо бродит слепой он по лесу, питаясь одними кореньями и ягодами, не делая ничего, но лишь причитая и плача из-за потери любимой женщины (tat nichts als jammern und weinen über den Verlust seiner liebsten Frau). И так скитался он в горе несколько лет – So wanderte er einige Jahre im Elend umher. Ослепление Самсона также впоследствии предполагает боль и мучения, сопровождаясь насмешками и издевательством со стороны филистимлян, понуждающих его их забавлять – «И призвали Шимшона из дома узников, и он забавлял их…». (Шофетим 16:25)

Вернемся, однако, теперь непосредственно к волосам у Рапунцель. Предшествует всему этому, с отторжением колдуньей ее от себя, с выведением в пустыню (пустынное яйцо), отрезание ножницами прекрасных ее волос. Узнав от той же Рапунцель, что та поднимала к себе наверх королевского сына, колдунья приходит в ярость – ich dachte, ich hätte dich von aller Welt geschieden, und du hast mich doch betrogen! [я думала, что отделила (развела) тебя от всего мира, а ты меня так обманула!]. Интересен мотив самого этого отделения, разведения, от всего мира Рапунцель.

Описывается отрезание волос, довольно подробно, в этапах, следующим образом: In ihrem Zorne packte sie die schönen Haare der Rapunzel, schlug sie ein paarmal um ihre linke Hand, griff eine Schere mit der rechten, und ritsch, ratsch waren sie abgeschnitten, und die schönen Flechten lagen auf der Erde. [В гневе схватила она красивые волосы Рапунцель, ударила ее пару раз по левой руке, схватила ножницы правой, и чик, чик, отрезала их, и прекрасные косы легли на землю]. Ударила ее по левой руке, схватила ножницы правой6, и косы легли на землю, не на пол, что можно было бы предполагать, поскольку все это происходило в башне, предав их, тем самым, земле, лишив их жизненной силы.

Существенным во всей этой связи можно усматривать следующее:

1. То, что Рапунцель определяется в самом начале как самое красивое дитя под солнцем (среднего рода, das Kind) – das schönste Kind unter der Sonne. Под солнцем, но не на земле, поскольку не на земле проводит она свое существование, с двенадцати лет будучи заключенной колдуньей в башню, которая находилась в лесу и не было в ней ни лестницы, ни дверей, только на самом верху маленькое окошко – schloß es die Zauberin in einem Turm, der in einem Walde lag und weder Treppe noch Türe hatte, nur ganz oben war ein kleines Fensterchen. И эта ее в превосходной степени красота, равно как и заключение в башне колдуньей, в лесу, без лестницы и дверей, – все это признаки нечеловеческого и того, что не на земле, а то ли под нею (если концептуально), то ли над нею, с учетом изображаемого. И в каждой из этих проекций – с ее отрывающим отделением, разведением, от всего мира, людей и земли.

2. То, что были у Рапунцель длинные роскошные волосы, тонкие, как сплетенное золото – Rapunzel hatte lange prächtige Haare, fein wie gesponnen Gold. Здесь все представляется важным – и то, что длинные, и то, что роскошные, и что тонкие, и что как сплетенное золото, отмечая все ту же нечеловеческую, внечеловеческую и неземную, в ней заключенную красоту, в экзистенциональном прежде всего отношении7.

3. То, что Wenn die Zauberin hinein wollte, so stellte sie sich unten hin und rief: «Rapunzel, Rapunzel, laß mir dein Haar herunter». [Когда колдунья желала внутрь, она становилась внизу и звала «Рапунцель, Рапунцель, спусти мне свои волосы вниз]. Желала, хотела внутрь, но при этом сама попасть туда внутрь не могла, необходим был призывающий зов, обращение, и не просто, а по особой формуле – действие, уподобляемое такому же обращению и призыву к тому, кто на том свете и на той стороне8. Важно и это внутрь, hinein, и то, что туда попадают, можно попасть, по спущенным вниз волосам после зова.

4. То, каким образом это ее попадание внутрь (колдуньи) совершается: Wenn sie nun die Stimme der Zauberin vernahm, so band sie ihre Zöpfe los, wickelte sie oben um einen Fensterhaken, und dann fielen die Haare zwanzig Ellen tief herunter, und die Zauberin stieg daran hinauf. [Как только она слышала голос волшебницы (или колдуньи), распускала она свои косы, оборачивала их на оконный крючок, и тогда упадали волосы на двадцать локтей вниз, и волшебница поднималась этим наверх]. Поднималась по спущенным на двадцать локтей вниз волосам, из окошка, намотанным на оконный крючок. Волосы, следовательно, не только объект неземной красоты, но и средство возможной связи с тем, кто внизу и кто, зная необходимую формулу, позовет. Чем и воспользовался впоследствии сын короля, увидев и услышав, как это осуществляет колдунья.

5. Сын короля, оказавшись под башней, Рапунцель не видит, но слышит (что также является признаком потустороннего бытия). Плененный ее необычно красивым пением – Da hörte er einen Gesang, der war so lieblich, daß er stillhielt und horchte [Тут услышал он пение, такое прекрасное, что он замер и вслушался], – стремится он попасть в башню с тем, чтобы непременно ее увидеть. Пение так сильно тронуло его сердце – der Gesang hatte ihm so sehr das Herz gerührt, daß er einmal so hinaus in den Wald ging und zuhörte, что он однажды выбрался в лес (hinaus in den Wald ging), [с тем чтобы] вслушаться. В лес ему надо выбраться, и в ее пение надо вслушаться.

6. И последнее, на что представляется важным, в контексте определяемого, внимание обратить. На то, как сын короля характеризует возможность проникновения в башню к Рапунцель. Увидев, как это делается колдуньей, он заявляет: «Ist das die Leiter, auf welcher man hinaufkommt, so will ich auch einmal mein Glück versuchen». [Это лестница (проводник), по которой можно подняться (прийти) наверх, тогда хочу я однажды попытать свое счастье]. Спускаемые Рапунцель волосы – лестница и проводник (die Leiter) к ней наверх, а то, что хочет сын короля совершить (подняться по ним наверх), определяет он как свое счастье, попытку его, и при этом einmal, однажды, в какое-то подходящее время. Все это также можно и следует воспринимать в контексте предполагаемого взаимодействующего контакта с потусторонним, с переходом и обращением к нему.

Волосы, как получается из просмотренного в Rapunzel материала, будучи средством взаимодействующего контакта с потусторонним, неземным, надземным, контакта, предполагающего и обеспечивающего переход к нему с возможностью его ви́дения, а не одного только слышания, вместе с тем являются тем, что само по себе, красоте и структуре своей (сплетенное тонкое золото) неземное. Лишение их посредством срезания ножницами, до этого не срезавшихся, однако не кем попало, а чародейкой-колдуньей, переводит их обладательницу в утраченное, потерянное и обреченно-бедственное состояние (скитание, голод, горе и нищета). Утрачивает она с волосами также и свою инородную потусторонность, переставая быть тем, кем была (как Рапунцель, но не вполне человек). Последним признаком неземного ее состояния и с этим способностей становится то, что когда ослепленный сын короля в своем блуждании по лесу, услыхав ее голос, показавшийся ему столь знакомым, пошел навстречу ему, та, узнав его, горько заплакала, две же из ее слез увлажнили его глаза, тогда стали они опять ясными, и он мог видеть ими как обычно – Zwei von ihren Tränen aber benetzten seine Augen, da wurden sie wieder klar, und er konnte damit sehen wie sonst.

Важным во всей этой связи, с учетом стоящей задачи, было бы определить значение в разбираемом контексте волос. Если учитывать, помимо того, о чем было сказано, то, что это волосы в форме их золотого плетения, которые Рапунцель из оконца своей башни, спускает, привязывая их к крюку, и по которым затем колдунья, а вслед за ней королевский сын поднимаются в эту башню к Рапунцель наверх. С тем, чтобы ее увидеть, а не только услышать. К этому необходимо добавить, что, срезанные колдуньей посредством ножниц те же волосы позволяют (не исключено, что один только раз) использовать их с той же целью, – по ним королевский сын попадает к колдунье в ту же самую башню наверх.

Вывести из этого можно то, что данные волосы проявляют себя подобно лестнице или мосту, прямо так и определяясь в словах королевского сына: «Ist das die Leiter, auf welcher man hinaufkommt» [Это лестница, по которой можно подняться (прийти) наверх]. Die Leiter, женского рода, образованное от leiten ‘вести, руководить кем-л., чем-л.; управлять’, физ. эл. ‘проводить’, имеет значением ‘приставная лестница, стремянка’, соотносясь, едва ли омонимично, со словом мужского рода, der Leiter, ‘руководитель, заведующий’, физ. эл. ‘проводник’, как представляется, не совсем случайно (могло бы быть в этом месте другое слово, к примеру, die Treppe, ‘лестница’, уже встречавшееся ранее в том же тексте). Важно заложенное во внутренней форме данного слова (die Leiter) его мотивирующее значение, связываемое с представлением о ‘вести’, ‘проводить’, но также и ‘руководить’, понимая под этим то, что от обладателя лестницы, а тем самым волос, зависит возможность веде́ния, провождения и наверх поднимания. В первом случае это Рапунцель, во втором – колдунья, т.е. стоящий за данной лестницей-волосами активный и наделенный волей субъект. Искомым значением подобных волос тогда было бы, в обобщении, действие, производимое с их помощью, что предполагало бы медиативный разряд в акциональной его разновидности с уточнением в инструментальную подразновидность (поскольку используются как средство). И далее, уточняя семантику средства и предполагая в нем обеспечиваемую способность веде́ния, переведения, перенесения с попаданием куда-либо, в место без этого недоступное, это можно было бы определять в значении трансдуктива.