Белый Яр: замок и корона

Бруно нахмурился, почесав затылок рукоятью ложки, и пристально посмотрел на корчагу. Мысль была простой, но для человека, привыкшего томить в больших горшках мясо и кашу — которым лишний час кипения у стенок шёл только на пользу, — неочевидной.

— И что же делать, коли мелкой посуды в замке всего полдюжины? — спросил он уже без прежнего вызова, чисто по-деловому. — По четыре плошки в пять приёмов печь? Так к полуночи не управимся, да и печь остынет.

— Можно управиться за один раз. — Элиза оглядела полки с утварью. — Сначала прогреем смесь на водяной бане, помешивая, чтобы она вся стала одинаково тёплой. До густоты не доводим. А потом разольём в плоские латки, слоем не выше двух пальцев. Такие у вас есть?

Клара тут же показала на нижнюю полку. Бруно опередил её, сам достал широкую латку и поставил рядом с неудавшимся кремом.

В таких латках обычно запекали рыбу и пироги. Повар провёл рукой по широкому дну, прикидывая, сколько сюда войдёт смеси.

— В латке слой тонкий, прогреется сверху донизу разом, — вслух рассудил он. — А при подаче можно лопаточкой на ровные куски резать. Только если мы широкую латку поставим в малую печь, придётся оставить её у самого устья: в глубине ширины не хватит. Толку не выйдет.

— Почему? — спросила Элиза.

Вместо ответа старший повар подошёл к большой печи, взял кочергу и постучал по каменной кладке с правой и с левой стороны устья.

— В малой печи свод короткий, у самого края из дверей поварни сквозняком тянет: широкую латку с одного боку остудит, а с другого припечёт, — уже с явным удовольствием хозяина, знающего нрав своего очага до последнего камня, объяснил Бруно. — Да и в большой печи справа за стенкой идёт главный дымоход к трубе, там камень всегда калёный, для румяной корки. А вот по левую руку, за каменным выступом у чела, под остывает мягко и держит ровный дух до самого вечера. Туда две широкие латки в противнях с водой встанут как родные. И медный лист прямо на бортики класть нельзя — под такой широкой крышкой пару деваться некуда. Поставим железные козлики, чтобы щель побольше осталась.

Он уже переставлял латки, примеряя, как они войдут в печь. Элиза заметила перемену: Бруно больше не требовал, чтобы она исправила чужую неудачу, а искал решение вместе с ней. Его печь она знала хуже, и притворяться, будто это не так, не собиралась.

— Тогда вы выбираете место и ставите противни, мастер Бруно. Я займусь смесью. Давайте попробуем вместе.

Клара отнесла испорченный крем и освободила стол. Бруно велел поварятам вымыть латки и достать кованые подставки.

Клара быстро принесла из погреба свежее молоко и яйца, а Элиза встала к открытому очагу. В широкий котёл с кипящей водой опустили медный таз поменьше, куда влили процеженную яично-сливочную смесь. Элиза помешивала смесь широкой лопаткой, проводя по дну и стенкам. Бруно стоял рядом; Клара придерживала таз сложенным полотенцем. На этот раз помощница спрашивала сама — когда снимать, как проверить середину, что делать, если печь успеет остыть.

— До густоты здесь не ждём, — сказала Элиза. — Доводить будем в печи, а сейчас только прогреваем. И не оставляй без присмотра: у стенки может схватиться раньше, чем заметишь.

Клара кивнула и попробовала смесь чистой ложкой. Элиза показала, как помешивать у самого края, после чего передала ей лопатку. Тёплую, ещё жидкую основу разлили в две заранее прогретые латки и поставили в противни с горячей водой. Дальше командовал сам Бруно: он лично выставил по углам латок кованые железные подставки, накрыл их сверху медным листом и длинным ухватом с удивительной для его грузной фигуры ловкостью задвинул тяжёлые противни в левую глубь большой печи.

Бруно несколько раз проверял крем, каждый раз приподнимая лист лишь с одного края. Элиза смотрела вместе с ним. Когда середина перестала плескаться и только мягко колыхалась, повар довольно крякнул и вытянул противни на шесток.

Крем схватился ровно, без тёмных подпалин по углам. После остывания Бруно осторожно отделил лопаткой небольшую порцию и перенёс на тарелку. Она сохранила форму, хотя при касании ещё дрожала; на дне латки не выступила вода. Клара наконец перестала теребить тесёмку передника и улыбнулась. Бруно попробовал крем и коротко кивнул Элизе:

— Теперь в самый раз. И на двадцать человек за один заход управились, и добро не перевели. Клара, унеси латки в холодную кладовую до вечерней подачи.

Элиза хотела уже развязать фартук, полагая, что её дело закончено и сейчас охрана уведёт её обратно на второй этаж, но на кухне как раз начиналась предвечерняя страда. Из подвала поднимали мешки, у котлов громыхали черпаками, и Бруно, занятый разделкой большой бараньей туши у дальнего стола, не спешил отсылать караульных.

Элиза отошла к краю длинного стола, чтобы не мешать суете, и в этот момент из холодных сеней вышел один из старших кухонных работников — плечистый, угрюмый детина лет тридцати по имени Йост, который ещё в прошлый её приход криво усмехался у лохани с кореньями.

Неся перед собой тяжёлую плетёную корзину, доверху набитую мелкой, кривой, облепленной погребным песком и льдом брюквой, он с размаху бухнул её на стол прямо перед Элизой и придвинул деревянную бадью с колодезной водой.

— У нас тут, госпожа, в горячий час пустыми руками стоять не заведено, — громко, с притворной угодливостью проговорил он, косясь на поварят, чтобы те оценили шутку. — Со сладкими сливками у чистого медного таза баловаться всякому приятно, а к стражничьему котлу корзину брюквы чистить некому — Клара у печи, мальчишки дрова таскают. Или господским ручкам за серый корень браться не по чину?

У соседнего стола стало тише. Двое поварят замерли с капустой в руках, ожидая, что она ответит. Йост улыбался и не отходил. Он явно надеялся на возмущение: пленница потребует уважения к титулу, а остальные посмеются над госпожой, которой здесь никто не обязан повиноваться.

Элиза спокойно посмотрела в нагловатые глаза Йоста, затем перевела взгляд на корзину. В своей жизни ей приходилось перебирать вещи куда хуже мёрзлой брюквы.

Ни слова не говоря, она закатала рукава шерстяного платья выше локтей, придвинула к себе бадью с ледяной водой и взяла со стола короткий тупой скребок, которым чистили корнеплоды.

От первого же прикосновения к подмёрзшей корке в воде со льдом пальцы заломило, но Элиза работала быстро и споро: сбивала налипший песок в бадью, срезала загрубевшие места и бросала очищенный корнеплод в соседнюю лохань. Рядом постепенно росла кучка очистков. Элиза старалась держать их с одного края, чтобы не мешали, и не смотрела на Йоста. Тот ещё немного постоял над ней, но, не дождавшись ответа, отошёл.

Через десять минут Гедда подошла к столу, подвинула Элизу плечом и выплеснула ледяную воду в сточный жёлоб. Налила согретой воды из бокового бака, проверила рукой и вернулась к своему котлу. Ничего при этом не сказала, но Элиза уже не чувствовала, что вся кухня ждёт её унижения.

Элиза благодарно кивнула ей и к концу получаса дочистила корзину до самого дна.

Однако Йост, принявший её молчание за робость и безответность пленницы, решил развить успех. Едва последняя брюква упала в лохань, он подошёл с двумя огромными закопчёнными чугунами, внутри которых застыл толстый слой серого бараньего сала от утреннего варева, и со стуком поставил их перед Элизой.

— Ловко у вас выходит, госпожа, — ухмыльнулся он. — Тогда вот ещё чугуны от пригоревшего сала отскребите да песком протрите, а я пока в погреб за солониной схожу.

Элиза неторопливо ополоснула руки в тёплой воде, насухо вытерла их краем фартука и повернулась к нему лицом.

— С брюквой я помогла, потому что к ужину не успевали, — сказала Элиза достаточно громко, чтобы услышали у соседнего стола. — А мыть за тобой котлы не стану. Отнеси их к мойке и займись сам.

Ухмылка сползла с лица Йоста. Он шагнул вплотную к столу, нависая над невысокой фигурой Элизы:

— Да ты кто такая здесь, чтобы мне указывать, когда котлы скрести? Забыла, что тебя под алебардами водят?

— Что тут за шум?! — рявкнул Бруно. Йост вздрогнул и отступил на шаг.

Старший повар вышел из-за каменного столба, вытирая руки полотенцем, и одним взглядом окинул лохань с очищенной брюквой и грязные утренние чугуны на чистом разделочном столе.

— Ты какого рожна грязное железо от утренней смены на чистый стол приволок, лодырь? — тихо и страшно спросил Бруно, подходя к подручному. — Тебе с утра что велено было сделать, пока печь топилась? Решил на чужой спине в рай въехать да порядок мне в поварне ломать?

— Да я только… — забормотал побагровевший Йост, хватаясь за дужки чугунов.

— Марш к корыту в сени! — отрезал Бруно. — Чтобы через полчаса оба котла горели как медный грош, а после ужина один выскребешь все противни и вымоешь пол до самых дверей. Ещё раз увижу, идиотина, что свою работу на других сваливаешь, — пойдёшь к конюхам навоз на морозе кидать!

Йост, втянув голову в плечи, подхватил чугуны и пулей вылетел в сени под сдержанные смешки поварят. Элиза выдохнула и принялась нарезать очищенную брюкву. Пальцы всё ещё плохо слушались после холодной воды. Она злилась на Йоста, но облегчение было сильнее злости: хотя бы здесь нашёлся человек, который не позволил обращаться с ней как угодно.

Ещё через полчаса работа снова застопорилась. Младший поварёнок, посланный в подвал за ячменной крупой для большого гарнизонного котла, выскочил снизу бледный и поставил перед Бруно деревянное ведро с зерном.

— Мастер Бруно, беда! Мы крайнюю бочку с ячменём почали, а там обруч лопнул, клёпки разошлись, от стены сырость натянуло — вся крупа до середины задохнулась и плесенью схватилась! А в старом ларе только на дне горсть осталась.

Бруно выругался сквозь зубы, зачерпнул пригоршню крупы и поднёс к лицу: зерно действительно было влажным, потемневшим и отдавало тяжёлым погребным духом.

— До раздачи караульным меньше часа, — мрачно сказал повар, оглядывая котлы, где уже варилось мясо с луком. — Горох или цельную полбу за такой срок не разваришь, солдаты со смены голодными придут. Клара, беги в подвал, глянь, нет ли во втором ряду початого мешка овсянки!

— Нету, мастер, мы вчера последнюю овсянку на утреннюю кашу выбрали, — отозвалась от котла старая Гедда. — Только репа пареная да капуста квашеная в кадках, но одним овощем мужиков с мороза не накормишь, им сыть мучная или крупяная нужна да мясо.

Элиза, стоявшая у соседнего стола, быстро оценила то, что было под рукой: открытые лари с грубой пшеничной и ржаной мукой, кипящий мясной отвар в большом котле и горшок топлёного бараньего жира у края печи. Она подошла к Бруно сбоку и негромко сказала:

— Мастер Бруно, давайте сделаем клёцки. Мука есть, бульон тоже. Заварим муку горячим наваром с жиром, замесим и нарежем небольшими кусочками. Пока займёмся тестом, котлы закипят. Если все помогут, до раздачи управимся, а ужин получится сытным.

Бруно повернул к ней голову, секунду помолчал, мгновенно прикидывая время и расход муки, и решительно хлопнул ладонью по столу:

— Делаем! Гедда, черпай кипящий навар из крайнего котла в деревянное корытце! Клара, тащи сито, пшеничную и полбяную муку!

Втроём — Элиза, Клара и Гедда — они встали у широкого деревянного корыта. Гедда понемногу вливала горячий жирный навар, а остальные размешивали муку весёлками. Когда тесто немного остыло, его вымесили руками, разделили и раскатали длинными жгутами. Клара показала поварятам, какого размера отщипывать кусочки; те быстро заполнили посыпанные мукой доски. В котлы клёцки опускали порциями, чтобы отвар не переставал кипеть. Гедда выловила одну, разломила ложкой и дала Элизе посмотреть: середина проварилась.

К тому моменту, когда во дворе пробил вечерний колокол и к раздаточной потянулись промёрзшие стражники со смены, в котлах густо пыхтело наваристое, сытное варево.

Когда первая волна раздачи схлынула и работники наконец смогли перевести дух, устроившись на лавках у тёплой печи с кружками травяного отвара, в кухне потёк неторопливый вечерний разговор.

Караульные у двери, разомлевшие в тепле, полудремали, опершись на алебарды, и не мешали кухонным переговариваться. Элиза сидела на краю скамьи рядом с Кларой, согревая ладони о глиняную кружку, и внимательно слушала каждое слово.

Говорили о том, чем жила вся округа последние месяцы, — о пограничной войне.

— Вчера обоз с солью из долины пришёл на три дня позже срока, — говорил Бруно, вертя в руках нераскуренную трубку. — Возчик сказывал, на нижнем тракте у каждого моста разъезды стоят, лошадей для полковых фургонов подчистую гребут. Скоро мешок соли дороже мешка пшеницы встанет.

— Да уж бог с ней, с солью, лишь бы люди живы были, — вздохнула старая Гедда, перебирая сушёные коренья в подоле фартука. — В нижней слободе у кузнеца обоих племянников ещё по осени в пешие сотни забрали, и с тех пор ни слуху ни духу. Говорят, у Южного рубежа всю зиму бои шли без передышки, снега кровью политы.

Элиза осторожно поставила кружку на скамью. Сердце забилось чаще.

— А из самой столицы возчики ничего не передают? — тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично, спросила она. — Не слышно ли чего про войну?

На кухне на секунду повисла неловкая пауза. Гедда быстро взглянула на неё, потом покосилась на стражников у дверей.

— Где уж нам знать, что в столичных палатах делается, госпожа, — негромко ответила старая кухарка. — До наших гор только дальняя молва долетает, да и та через десятые уста. Возчики болтали, будто в Вальтерграде всю зиму указы новые выходят, казённую приёмку трясут, а полки один за другим на границу уходят.

Бруно коротко качнул головой, подтверждая её слова:

— Из столицы сюда купцы зимой не ездят, госпожа. Все товары через перевалочные склады в предгорьях идут, а тамошним приказчикам до столичных вельмож дела мало — им бы свои тюки до распутицы переправить.

Элиза молча кивнула и опустила глаза в кружку. Сведений было немного, но главное она услышала: война разрастается всё шире, оттягивая на себя и людей, и внимание.

Когда караульные поднялись, собираясь увести Элизу, Бруно подошёл к столу, где она складывала передник. Повар помедлил, огладил бороду и заговорил уже вполне дружелюбно:

— Вот что... Во вторник и в пятницу у нас в поварне самые тяжёлые дни — печём на неделю и заготовки под обозные смены делаем. Двоих старших парней у меня ещё в начале зимы в дорожную стражу забрали, а от этого увальня Йоста у плиты толку чуть. Если вам в четырёх стенах сидеть тошно и руки дела просят — спускайтесь к нам в эти дни после завтрака. С сотником я сам поговорю, думаю, договоримся.

Элиза подняла взгляд на суровое лицо повара, потом посмотрела на Клару, которая с надеждой улыбнулась ей из-за стола, и на старую Гедду, одобрительно кивнувшую у котла.

Элиза поблагодарила его и оставила сложенный передник на краю стола. Клара тут же убрала его к своему, будто вопрос был уже решён. Два дня в неделю она сможет приходить сюда, работать и слушать разговоры людей, которые видят возчиков, ходят в погреба, знают дороги и порядок в замке. Но сейчас радовало даже не это. Завтра, проснувшись в запертой комнате, она будет знать, что её ждут ещё где-то.

Глава 6

Прошло три недели с того дня, как Элиза впервые переступила порог замковой кухни. По вторникам и пятницам, едва Нора уносила поднос после завтрака, за дверью раздавались шаги одного из стражников, и Элизу отводили вниз, в сводчатый зал с двумя каменными печами.

Поначалу поварята и судомойки ещё косились на молчаливую женщину, за спиной которой у входа неизменно маячили двое караульных с алебардами. Но в горячие часы у печей любопытство быстро приедается. Элиза месила тесто наравне с Кларой, перебирала крупу со старой Геддой, следила за подовым жаром и не лезла в чужие разговоры. Постепенно к ней привыкли — как привыкают к новому работнику, который знает своё место у стола и не путается под ногами. Позже сотник разрешил ей ходить между комнатой и кухней без сопровождающего. У ворот и выходов по-прежнему стояли караулы; просто теперь никто не сидел у неё за спиной, пока она работала. Элиза не просила большего.

В ту пятницу работа шла своим чередом, пока около часа пополудни над внешними воротами не протрубил рожок.

Сначала на кухне не придали этому значения — мало ли разъездов менялось на горной дороге. Но через несколько минут рожок пропел вторично, уже у внутренней арки, во дворе застучали десятки копыт, заскрипели полозья тяжёлых саней и послышались громкие команды сотника.

Дверь поварни распахнулась, и по каменным ступеням, запыхавшись, сбежал старший дворецкий в домашнем суконном кафтане.

— Бруно! — крикнул он с порога, перекрывая стук сечек. — Его светлость вернулся! И не один — с ним четверо господ и свита. Через пять часов подавать большой ужин в верхнем зале!

Старший повар, стоявший у разделочного стола с закатанными рукавами, медленно опустил нож и уставился на дворецкого.

— Как вернулся? Его светлость ведь велел ждать его не раньше вторника! У меня обоз из долины со свежей телятиной, битой птицей и белым вином на перевале из-за вчерашней метели застрял. Чем я тебе через пять часов четырёх вельмож кормить стану? Кашей с бараньим салом?

— Мне до твоих обозов дела нет, — отрезал дворецкий. — Господа с мороза, с дальней дороги. Чтобы к шести часам было жаркое, две перемены горячего и сладкое. Крутись как знаешь.

Дверь за ним захлопнулась. На кухне повисла тяжёлая тишина.

Бруно мрачно оглядел полки, потом повернулся к Гедде и Кларе:

— Сладкое сделаем — сливки и яйца в погребе есть, латку крема запечём. Рыба солёная на первую перемену пойдёт. А на главное блюдо что? В леднике только туши двух старых оленей с прошлой облавы висят да солонина бочковая.

— Так оба оленя старые были, мастер, — осторожно вставила Гедда. — Такую дичь я бы сперва в уксусе с кореньями подержала. А если целиком жарить, пока мясо у кости дойдёт, снаружи всё пересохнет.

Бруно с досадой потёр переносицу. Подать хозяину и его гостям жёсткое, непрожёвываемое мясо значило навлечь гнев хозяина на всю кухню.

Элиза, стоявшая у стола с ситами, посмотрела на связки мелкого зимнего лука под потолком, на бочонок с мочёной брусникой в углу и на глиняные банки с сухими пряностями на полке.

— Мастер Бруно, — сказала она, подходя ближе. — Если взять спинную часть и окорок того оленя, их можно размягчить за полтора часа без долгого вымачивания в уксусе.

Повар быстро повернул к ней голову:

— Чего? Чем это? Уксус за час толстый кусок не возьмёт, только сверху побелит и кислятиной пропитает. Глупости…

— Не уксусом, а тёртым луком с горчичным семенем и давленой брусникой, — пояснила Элиза. — Если нарезать мясо не целым седлом, а широкими ломтями в палец толщиной поперёк волокон, сделать частую мелкую насечку ножом и густо обмазать кашицей из натёртого лука и раздавленной ягоды — луковый сок с брусничной кислотой размягчит даже старую дичь за полтора часа. А потом соскоблить луковую кашицу, быстро обжарить куски на раскалённом топлёном сале до румяной корочки и дотомить полчаса в печи под густым соусом из мясного бульона, протёртой брусники, мёда и печёных яблок.

Бруно несколько секунд молча шевелил губами, примеряя способ к известным ему рецептам.

— Не знаю… Луковый сок жилу хорошо берёт, это верно, — пробормотал он. — И ягода лесной дух у старого оленя перебьёт. Только если лук на мясе в сковороду попадёт — сразу сгорит и горечь даст.

— Поэтому перед жаркой мы обметём ломти досуха, а для самого соуса возьмём свежий лук, томлённый на масле, — ответила Элиза.

Бруно явно сомневался, но выбора у него не было:

— Ладно… Делаем! Йост, бегом в ледник, неси обе оленьи спины и заднюю ляжку! Клара, ставь яблоки в малую печь и три лук на тёрке, да не реви над миской! Тильда, перебирай бруснику и толки горчичное семя в ступке!

Кухня мгновенно пришла в движение. Впервые за время плена Элиза попала в самую гущу большой поварской страды. Здесь не было времени на раздумья: на одном конце стола разделывали красную рыбу для заливного, на другом месили пресное тесто для паштетных крышек, у очага кипели три котла с бульоном и кореньями, а поварята едва успевали подбрасывать берёзовые поленья в топки. Элиза старалась не мешать тем, кто привык работать здесь годами. Такого блюда она прежде не готовила: способ был знаком, а вот с местной горчицей и мочёной брусникой приходилось пробовать на ходу. Хорошо, что Бруно не отошёл от стола, оставив ей одной отвечать за затею.

Элиза взяла на себя подготовку оленины и основу для соуса. Пока Бруно широким ножом пластал подмёрзшую тёмно-красную мякоть на ровные широкие куски, она делала на каждом частую косую сетку надрезов, втирала в волокна жгучую кашицу из тёртого лука, толчёной горчицы и размятой брусники и плотно укладывала ломти в глубокий глиняный таз под деревянный кружок с небольшим гнётом.

Пока оленина мариновалась в прохладных сенях, на кухне занялись остальными блюдами. Ближе к вечеру Клара принялась за соус. У бокового очага хлопотала самая младшая работница кухни — худенькая, вечно испуганная девочка лет пятнадцати по имени Тильда, которую взяли в замок из бедной семьи в нижней слободе. Обычно ей доверяли только мыть миски да чистить лук, но сегодня рук не хватало, и Клара поручила ей следить за лужёным медным сотейником, в котором на самом краю плиты медленно уваривалась с мёдом, бульоном и пряностями протёртая брусничная заправка для главного соуса.

— Смотри у меня, Тильда, — строго наказала ей Клара, убегая с противнем к большой печи. — Заслонку в поддувале не открывай и дров не подкладывай! Пусть сотейник стоит на тихом духу и едва вздрагивает, а то мёд с ягодой вмиг ко дну пристанет.

Девочка прилежно закивала и встала у очага с деревянной ложкой наготове.

Прошло не больше четверти часа. Элиза как раз проверяла в прохладных сенях промаринованное мясо, когда в поварню с охапкой сухих еловых поленьев ввалился Йост. Свалив дрова у большой печи, он прошёл мимо бокового очага, заглянул в сотейник Тильды и грубо прикрикнул на девочку:

— Ты чего тут над холодной медью уснула? До подачи два часа осталось, у тебя подливка даже не кипит! Мастер Бруно шкуру с нас спустит, если к столу сырую воду подадим!

— Так Клара велела на тихом угле держать, чтобы не кипело… — робко пролепетала Тильда, отступая от его широкого плеча.

— Мало ли что она тебе там сказала! Сама думать, что ли, не умеешь? Бруно велел мне за огнём во всех очагах смотреть, чтобы всё вовремя поспело! — Йост пнул сапогом железную дверцу поддувала, открывая тягу настежь, и сунул в топку под сотейником сразу три сухих еловых полена. — Мешай живее, пока я за уксусом схожу!

Сухая ель вспыхнула порохом. В поддувале загудело, и жар под сотейником быстро усилился.

Когда через несколько минут Элиза вернулась из сеней с тазом оленины, от бокового очага уже тянуло резким, тяжёлым духом жжёного сахара. Тильда, бледная как полотно, замерла с ложкой над бурно пузырящимся сотейником, а подошедший Йост, заглянув через её плечо, заорал на весь зал:

— Мастер Бруно! Гляньте, что эта безрукая натворила! Всю хозяйскую подливу к оленине сожгла!

На кухне разом стих звон посуды. Бруно бросил разделку рыбы и широкими шагами подлетел к очагу. Ухватив ручку тряпицей, он снял сотейник с плиты и заглянул внутрь. Лицо его побагровело.

— Ты что ж это сделала, негодница?! — прогремел он так, что Тильда вжалась спиной в каменную стену, закрывая лицо руками. — На двадцать человек господского стола бруснику с мёдом перевела! В погребе моченой ягоды только на донышке осталось, новую заправку варить не из чего!

— Но ведь это…

— Вот толку от этих слободских заморышей, — перебил её Йост, отступая на шаг в сторону. — Поставили у готового горшка ложкой водить, и то всё блюдо к хозяйскому выходу загубила. Гоните её со двора, мастер, пусть в своей лачуге воду варит!

Тильда беззвучно захлебнулась слезами, не смея даже оправдаться перед разгневанным поваром. Клара у большой печи растерянно прижала ладони к щекам, а старая Гедда только сокрушённо покачала головой, не решаясь лезть под горячую руку Бруно.

Элиза поставила таз с мясом на стол и подошла к очагу. Тильда всхлипнула, пытаясь что-то сказать, но Йост снова заговорил поверх её голоса. Элиза сдержалась и взяла чистую ложку: спорить с ним сейчас было некогда.

— Подождите, мастер. Дно пока не трогайте. Тильда, ты мешала, когда пригорело?

Девочка замотала головой, глотая слёзы. Элиза осторожно зачерпнула немного соуса сверху, остудила и попробовала. Затем протянула другую ложку Бруно.

— Здесь горечи нет. Клара, дай чистый ковш и половник. Попробуем снять верх, только не скребите по дну.

Бруно сам придержал сотейник, пока Элиза переносила соус в чистую посуду. У самого дна заправка стала темнее; она попробовала ещё каплю и остановилась. Остальное пришлось оставить вместе с пригоревшей коркой. В ковше соуса оказалось заметно меньше, чем требовалось к ужину, и повар нахмурился, но Клара уже принесла протёртые печёные яблоки.