Белый Яр: замок и корона

Ольга Петрова

Белый Яр: замок и корона

Глава 1

В закрытом фургоне было темно, тесно и почти нечем дышать. Двое мужчин удерживали Элизу на дощатом полу за плечи и предплечья — без лишней грубости, но так цепко, что она не могла ни приподняться, ни повернуть голову. На замёрзших выбоинах окованные колёса с грохотом били по камню, кузов глухо вздрагивал, а снаружи доносились только короткие выкрики возницы да скрип полозьев встречных саней.

Сначала, ещё не вполне осознав произошедшее, Элиза пыталась считать повороты. Вылетев со двора за кофейней, фургон резко свернул вправо, затем почти сразу влево, прогрохотал по ровному участку и пошёл под уклон. Так спускались переулки от Казначейской площади к старым складам у канала, но там пересекались десятки узких проездов, и в темноте определить, каким именно её увозят, оказалось невозможно.

Ехали недолго — не больше четверти часа. Затем копыта гулко застучали под сводом крытого проезда, фургон остановился, и позади с тяжёлым лязгом закрылись ворота. Снаружи откинули засов и распахнули створки. Внутрь упала полоса тусклого дневного света.

— Выходите, миледи, — произнёс ровный мужской голос. — Здесь пересядем.

Плотный платок с лица сдёрнули перед самым выходом. Элиза судорожно втянула морозный воздух, закашлялась от ещё стоявшего в горле едкого дыма и, щурясь, посмотрела по сторонам.

Фургон стоял посреди тесного каменного двора, со всех сторон замкнутого глухими складскими стенами без вывесок. У противоположной стены дожидалась большая дорожная карета на высоких колёсах, запряжённая четвёркой рослых лошадей, а рядом держали под уздцы ещё трёх верховых коней. Ни случайных прохожих, ни работников во дворе не было — только шестеро вооружённых мужчин в одинаковых серых дорожных плащах без гербов и нашивок.

Когда Элизу вели к распахнутой дверце кареты, она заметила, что люди во дворе почти не переговариваются: знаками показали вознице на ворота, молча проверили упряжь, ни разу не назвав друг друга по имени.

У самой подножки Элиза упёрлась ладонью в косяк и обернулась к старшему — высокому сухощавому мужчине лет сорока с ничем не примечательным лицом. Голос после дыма слушался плохо, а пальцы на холодном железе поручня мелко дрожали, но она заставила себя заговорить твёрдо:

— Вы понимаете, что делаете? Я леди Элиза Вальд. Мой муж — майор Рейнар Вальд из Главного штаба. В Палате мер осталась записка с местом и временем моей встречи. В два часа её передадут дежурному адъютанту. Вы и от города далеко не отъедете, когда вас начнут искать.

Старший выслушал её без тени раздражения или спешки.

— Нам известно ваше имя, леди Вальд, — ответил он. — И положение вашего супруга нам тоже известно. Прошу в карету. На улице мороз, а дорога предстоит долгая.

— Чего вы от меня хотите? Если это из-за трибунала или бумаг комиссии, то все документы уже переданы герцогу Бауэру. Вы ничего этим не добьётесь, только подведёте себя под военный суд!

— Нам не поручали вести переговоры, миледи, — тем же ровным тоном произнёс мужчина. — Нам велено доставить вас в сохранности. Садитесь, пожалуйста, сами. У меня строгий приказ обходиться с вами бережно, и мне бы не хотелось применять силу.

Стоявший рядом конвоир молча шагнул ближе, перекрывая отход. Элиза посмотрела на запертые ворота, на шестерых вооружённых мужчин и, зябко передёрнув плечами в лёгком городском полупальто, поднялась по ступеньке внутрь кареты.

Кузов оказался просторным и заранее подготовленным к долгому зимнему пути. Сиденья были устланы овчинными полостями, пол закрывал толстый слой войлока, а окна наглухо затянули плотными кожаными щитками на ремнях — не оставили ни единой щели, в которую можно было бы разглядеть улицу.

Напротив сели двое: сам старший и немолодой широкоплечий мужчина с сединой на висках. Дверца захлопнулась, снаружи дважды щёлкнул ключ в замке, и карета сразу тронулась с места.

— У вас на щеке копоть от дымника, миледи, — негромко сказал седоватый сопровождающий, доставая из дорожной сумки чистый полотняный платок и флягу с водой. — Возьмите. И руки лучше спрятать под мех, пока внутри не согреется воздух.

Элиза с опаской посмотрела на протянутый платок, потом на его спокойное, почти участливое лицо.

— Жив ли мой гвардеец? — глухо спросила она.

— Когда мы уходили, был жив, — ответил старший, глядя прямо перед собой. — Его уже наверняка нашли люди из кофейни.

Элиза помнила оба удара и то, как Гаррет рухнул у стены. Ей хотелось поверить хотя бы этому ответу, но она не знала, говорит ли похититель правду. Она взяла платок и отёрла щёку, всё ещё прислушиваясь: вдруг старший добавит что-нибудь ещё. Но он молчал.

— Если в дороге понадобится вода, тёплая накидка или остановка — скажите мне, миледи, — добавил седоватый, убирая флягу. Сумку он оставил открытой у своих ног.

Из города они выехали пугающе быстро. Карета лишь однажды сбавила ход — под колёсами прогрохотал настил моста, снаружи послышался короткий окрик караульного и спокойный ответ возницы. Дверцу никто не открывал. Возможно, они успели миновать заставу прежде, чем весть о похищении дошла до Главного штаба. Или у возницы имелись бумаги, не вызывавшие у стражи вопросов. Элиза так и не узнала, что именно позволило им беспрепятственно проехать.

Первые несколько часов Элиза сидела прямо, вцепившись пальцами в край сиденья и прислушиваясь к каждому звуку за кожаными щитками. Она всё ещё была уверена, что это не может продлиться долго. В два часа Лукас должен был отправить пакет в штаб. Если Гаррет очнулся, он уже описал нападавших. Рейнар поднимет на ноги и досмотровую службу, и столичный гарнизон.

При каждом замедлении хода на подъёмах или разъездах у неё перехватывало дыхание — казалось, сейчас снаружи раздастся топот конного отряда, прозвучит команда остановиться и дверцу распахнут. Но карета снова набирала ход, колёса ровно стучали по накатанной дороге, а двое мужчин напротив сидели молча и неподвижно, не обмениваясь между собой ни словом.

Когда за дверным притвором погас дневной свет и седоватый конвоир зажёг маленький фонарь за слюдяным окошком, Элиза попыталась взять себя в руки и сосредоточиться на дороге. Если погоня задерживалась, ей нужно было хотя бы примерно понять, в какую сторону её везут.

Она снова принялась считать время и вспоминать перемены пути. Занятие хотя бы позволяло отвлечься от ожидания: пока она восстанавливала дорогу, не так мучительно было слушать каждый окрик снаружи. Первые два часа после заставы карета катилась по ровному каменному мощению — такие казённые тракты расходились от столицы на север к Нордфолку, на запад к Чёрному Плёсу и на юг. Затем мостовая сменилась твёрдым зимником. Ещё через час колёса долго грохотали по доскам широкого моста, после чего карета круто повернула влево, дорога пошла на подъём, и лошади перешли на шаг.

Ночью сделали первую остановку. Карета свернула с тракта, проехала сквозь ворота и остановилась. Старший вышел первым, негромко переговорил с кем-то во дворе и через минуту открыл дверцу.

— Полчаса на смену упряжки, миледи. Можете выйти умыться и поесть в тепле.

Он помолчал секунду, глядя на неё сверху вниз, и предупредил тем же ровным, деловым тоном:

— На дворе есть посторонние. Не пытайтесь подавать знаки или заговаривать с ними. Вам это не поможет, а людям принесёт лишние неприятности. Если нарушите условие — дальше поедем без выходов из кареты.

Элиза спустилась по обледенелой подножке на заснеженный двор. Ноги после многочасового сидения затекли и плохо слушались, а ночной мороз сразу пробрал до костей сквозь тонкую шерсть платья. Седоватый сопровождающий тут же накинул ей на плечи тяжёлый суконный плащ на овчине.

Это был небольшой постоялый двор у лесной развилки — низкий бревенчатый дом, конюшня и навес, под которым стояли двое гружёных саней. Ни вывески, ни дорожного указателя у ворот не было. В глубине двора возле распряжённых подвод возились двое возчиков в тулупах, а на крыльцо как раз вышел работник с фонарём.

Когда Элизу вели к дверям дома, один из обозников обернулся на скрип снега и с любопытством посмотрел на женщину в сопровождении вооружённых людей. Элиза инстинктивно замедлила шаг, повернув к нему голову, и уже набрала в грудь воздуха, чтобы крикнуть или хотя бы спросить, что это за место, — но не успела произнести ни звука.

Седоватый конвоир мгновенно шагнул сбоку, плотно заслонив её плечом от чужого взгляда, а старший мягко, но ощутимо перехватил её выше локтя и ввёл в сени. Одновременно двое других сопровождающих во дворе неспешно двинулись к саням обозников, останавливаясь в двух шагах от возчиков и не сводя с них тяжёлых, внимательных взглядов.

В маленькой боковой горнице, куда привели Элизу, на столе горела свеча, стояли кувшин с тёплой водой, миска горячего бульона, ломоть хлеба и деревянная ложка. Ножа не положили. Старший встал у самой двери, а седоватый остался у окна, выходившего во двор.

Через несколько минут в горницу заглянула немолодая женщина в тёмном переднике — молча поставила на край стола кружку горячего взвара и, даже не поднимая глаз на приезжих, торопливо попятилась к выходу. Элиза смотрела, как женщина сутулится и прячет руки под передник. Потом перевела взгляд на старшего у притолоки и вспомнила его предупреждение у кареты: «Людям это принесёт лишние неприятности». От страха за незнакомую хозяйку вдруг затошнило.

Эти люди везли её бережно, потому что таков был приказ. Но если она сейчас закричит и втянет в дело эту безоружную женщину или тех двух возчиков во дворе, на них приказ о бережном обращении не распространится. Кто помешает им расправиться со свидетелями на глухом постоялом дворе? Элиза уже видела, как они обошлись с Гарретом. Проверять, что эти люди позволят себе с безоружными, она не решилась.

Элиза опустила голову и молча сжала ладонями горячую глиняную кружку, не смея поднять глаз, пока за хозяйкой не закрылась дверь. Мысль о том, что одно её неосторожное слово могло стоить жизни случайному человеку, напугала её куда сильнее, чем собственные замёрзшие руки и запертая карета.

Через полчаса они снова выехали на дорогу. Элиза ещё пыталась следить за поворотами, но после остановки почти перестала различать, где кончается один подъём и начинается другой.

На рассвете второго дня экипаж свернул на глухую лесную мызу. Здесь их ждали только сменные лошади и молчаливые конюхи; посторонних не было. Карету оставили во дворе, а Элизу с двумя сопровождающими пересадили в закрытый возок на широких полозьях.

После этого маршрут начали намеренно путать. Сани то выходили на укатанный зимник, то часами петляли по лесным просекам, где еловые лапы с сухим шорохом скребли по кожаной обшивке, то переправлялись по льду через реки и снова меняли направление на развилках. На стоянках лошадей перепрягали в пустых дворах, а конвоиры в её присутствии обходились короткими командами без единого названия. К исходу второго дня Элиза с горечью призналась себе, что счёт времени и поворотов потерял всякий смысл: она больше не знала, везут ли её на запад, на север или в горные провинции.

К вечеру старший пересел на облучок к вознице, и внутри возка напротив неё остался один седоватый сопровождающий. Он по-прежнему держался с ней предупредительно и мягко. Когда сани сильно тряхнуло на замёрзшей колее и Элиза, не удержавшись, ударилась плечом о перегородку, он придержал её за локоть, не давая сползти с сиденья, помог сесть удобнее и поправил сбившуюся меховую полость.

— Потерпите, миледи, — негромко сказал он. — Здесь старая лесовозная дорога, за подъёмом пойдёт ровнее.

Уже ночью, в кромешной темноте, они остановились на каком-то постоялом дворе. Элиза не разглядела вывеску и даже не поняла, сколько вокруг построек. Зато ей наконец удалось оставить знак — она придумала это ещё полдня назад и с тех пор ждала случая. Пока сопровождающие отвлеклись, отцепила маленькую жемчужную серёжку и уронила её в снег перед входом. Надежда была слабой: украшение могли не заметить или подобрать и унести. Но если сюда придут люди Рейнара, у них останется хоть какое-то подтверждение, что её везли этой дорогой.

Комнатка была крошечной, постель — грязной и затхлой, но жаловаться Элиза не стала. Она легла поверх одеяла, укрывшись дорожным плащом, и прижала ладонь к уху, где ещё недавно была серёжка. Впервые за эти дни ей удалось что-то сделать незаметно от конвоя. Оставались вторая серьга, кольцо… Если получится, она оставит и их. Рейнар должен найти её след. Она представляла, как он держит на ладони маленькую жемчужину, и не позволяла себе думать, что украшение так и останется лежать под снегом.

За ночь она так и не сомкнула глаз. Ранним утром, когда в дверь постучали, сразу вышла, молча съела горячий завтрак из плохо вымытой миски и поднялась в возок, не приняв протянутой руки. Седой ничего не сказал. Он сел напротив, дождался, пока захлопнут дверцу, и убрал дорожную сумку под сиденье. Возок тронулся.

Когда они отъехали от постоялого двора, седой протянул Элизе раскрытую ладонь. На ней лежала маленькая жемчужная серёжка.

— Прошу вас, миледи. Вы обронили.

Он терпеливо ждал, пока она дрожащими пальцами подберёт серёжку, затем откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Ни упрёка, ни угрозы. Элиза стиснула украшение в кулаке: всё это время он знал, на что она надеется, и позволил ей надеяться до самого утра.

Она смотрела на его спокойное лицо, уже не пытаясь сдержать слёзы. Именно к нему она всё ещё надеялась обратиться: из всех шестерых он один замечал, что ей холодно и страшно. Теперь Элиза не знала, было ли это сочувствием или ещё одной частью службы.

— Зачем… Зачем меня везут так далеко? — тихо спросила она, пытаясь совладать с голосом. — Вы ведь видите, я ни в чём перед вами не виновата. Всего несколько дней назад я вышла замуж, мой муж сейчас места себе не находит. Скажите хотя бы одно: меня везут на обмен? Что им от меня нужно?

Мужчина посмотрел на неё с неподдельным, почти отеческим сочувствием, но покачал головой.

— Не тревожьте себе душу догадками, миледи. Никто вам зла не причинит. Нам строжайше велено довезти вас живой и здоровой, чтобы вы в пути не замёрзли и ни в чём не нуждались.

— Но кто отдал этот приказ? — Элиза подалась вперёд, цепляясь за его мягкий тон. — Вы же нормальный человек, не разбойник с большой дороги. Неужели вам совсем не жаль женщину, которую схватили посреди бела дня? Помогите мне хотя бы дать знать мужу, что я жива! Вам не придётся даже называть своего имени — просто оставьте записку на следующем постоялом дворе, и я клянусь, никто никогда не узнает, от кого она пришла…

Выражение его лица не изменилось — оно осталось всё таким же мягким, спокойным и совершенно непроницаемым.

— На следующих стоянках посторонних уже не будет, миледи, — ровно ответил он. — И записок я брать не стану. Не тратьте напрасно силы на уговоры: я на службе и чужих поручений не исполняю. А вот то, что вы едите кое-как и всё ещё сидите в холодных городских туфлях, — это непорядок. На привале я достану из вьюка тёплые валяные сапоги и сухую шаль. Зимой в наших местах шутить с морозом нельзя.

Элиза откинулась к стенке возка, всё ещё зажимая серёжку в ладони. Этот человек без напоминаний менял остывший камень у её ног, подавал воду, собирался достать ей тёплые сапоги. И он же отнял у неё единственную надежду оставить след. Теперь она понимала: его можно попросить о лишнем одеяле, но нельзя уговорить хотя бы на минуту перестать быть тюремщиком. Собственного имени он так и не назвал.

Следующие дни слились в тягучий, изматывающий полумрак. Ожидание скорой погони постепенно сменилось глухой злостью — и на похитителей, и на собственную беспечность в кофейне, — а затем пришёл холодный страх. Спасителей не было. Сани уходили всё дальше в какие-то безлюдные заснеженные края, воздух становился суше и морознее, а затяжные подъёмы говорили о том, что дорога забирается в предгорья. Как Рейнару узнать, куда свернул этот возок? Она сама давно потеряла дорогу, хотя проделала весь путь вместе с похитителями. Элиза подчинялась, ела и выходила из возка по чужому разрешению, а надежда на скорое спасение таяла с каждой остановкой.

На одной из коротких стоянок Элиза поняла, что едва держится на ногах. От бессонницы, слёз и постоянного напряжения кружилась голова; пришлось ухватиться за дверцу, прежде чем ступить на подножку. Она испугалась: если так пойдёт дальше, скоро ей и для ходьбы понадобится чужая помощь. Путешествие затягивалось, а впереди ждала встреча с человеком, который всё это затеял. Что бы ни случилось при встрече, ей потребуются силы.

С тех пор она старалась беречь силы. Перестала плакать, стала просить остановок, когда уставала, съедала свою порцию горячей еды на стоянках и старалась дремать в дороге, кутаясь в овчинный плащ.

В те редкие минуты, когда ей разрешали выходить, она видела, что горы становятся всё ближе. В дороге прошло уже больше недели, когда возок начал долгий, крутой подъём. На остановке Элиза увидела, как в упряжку добавили лошадей; верховые спешились и дальше шли рядом по узкому каменистому карнизу. На обдуваемых ветром участках под полозьями вместо снега скрежетал голый камень. Подъём с остановками занял около суток. Потом путь стал положе, а ещё через день, когда снега на дороге почти не осталось, её снова пересадили в карету.

Элиза услышала, что молчаливые до этого момента мужчины начали тихо переговариваться, а затем где-то впереди глухо ударил колокол, которому тут же ответил рожок.

Экипаж остановился. Где-то неподалёку послышались ещё голоса, тяжёлый скрип ворот и лязг поднимаемой решётки. Колёса загрохотали под сводом длинного каменного проезда. За воротами карета ещё немного проехала по двору и наконец остановилась.

Дверцу открыли. Седоватый конвоир вышел, отступил на шаг, подавая ей руку.

— Приехали, миледи. Выходите осторожнее, ступенька обмёрзла.

Элиза ступила на расчищенный камень и выпрямилась, стараясь за несколько секунд запомнить всё, что попадёт в поле зрения. Они находились на просторном дворе большой каменной крепости. Сгущались зимние сумерки, вдоль стен в железных кольцах горели факелы. С одной стороны прямо за зубчатой стеной поднимался отвесный скальный склон, поросший редким сосняком.

Позади темнела арка ворот с опущенной решёткой и надвратной башней, где виднелись часовые с арбалетами. На каменном щите над проездом был изображён золочёный олень; такой же знак повторялся у входа в главный корпус. Элиза не помнила этого герба ни среди столичных, ни среди северных родов. Впрочем, в геральдике она разбиралась плохо и теперь жалела, что прежде не уделяла ей внимания.

По правую руку тянулись конюшни, сараи и кузница. По левую — длинная приземистая постройка с широкими закопчёнными трубами, откуда валил пар и доносился стук перекатываемых бочек; очевидно, там размещались кухня и складские погреба. Впереди возвышался трёхэтажный главный замок из тёмно-серого камня с крытым переходом к угловой башне.

— Прошу за мной, миледи, — сказал старший, указывая на боковой вход в жилое крыло.

Элиза молча пошла следом, считая ступени и повороты: невысокое каменное крыльцо, сводчатый коридор первого этажа, винтовая лестница на второй этаж и узкий боковой переход с тремя обитыми железом дверями.

У самой дальней двери стояли двое стражников с оружием. Один из них поднял тяжёлый наружный засов и толкнул створку внутрь.

— Проходите, миледи. — Старший остановился на пороге. — Это ваша комната. Воду и ужин скоро принесут, служанка поможет вам с дороги.

Элиза шагнула через порог и обернулась.

— Когда мне объяснят, по чьему приказу я здесь?

— Когда хозяин сочтёт нужным, — ровно ответил старший. — Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Снаружи глухо опустился в скобы железный брус и дважды повернулся ключ в замке.

Комната оказалась тёплой, чистой и скупо обставленной: высокая каменная печь, топку которой обслуживали снаружи из коридора, широкая кровать под шерстяным пологом, стол, два стула, сундук и умывальный столик с кувшином. Единственное узкое окно в глубокой стенной нише было забрано частой кованой решёткой; внизу виднелась заснеженная часть внутреннего двора.

Возле умывальника, опустив глаза в пол и стиснув пальцами край чистого передника, стояла молодая русоволосая служанка. Убедившись, что на двери изнутри нет ни единой щеколды, Элиза сняла дорожную шаль, положила её на стул и посмотрела на девушку.

— Как тебя зовут?

— Нора, госпожа, — ответила служанка, вздрогнув, и несмело подняла взгляд.

— Чья это крепость, Нора? И где мы находимся?

Девушка тут же испуганно покосилась на дверь и заговорила тихо, почти скороговоркой:

— Мне не велено отвечать на такие вопросы, госпожа. Приказано только подать вам воды, прибрать постель и принести ужин. А если станете расспрашивать о хозяине или о замке — велено сразу сказать страже и уходить.

Элиза посмотрела на её побелевшие пальцы и промолчала. Настаивать сейчас было бесполезно — напуганная служанка просто уйдёт, а за дверью останутся двое молчаливых караульных.

— Хорошо, — тихо сказала Элиза, садясь на стул у стола. — Тогда просто налей воды умыться, Нора. Я очень устала с дороги.

Глава 2

Первая ночь на новом месте не принесла облегчения. В дороге Элизу ещё поддерживало само движение — покачивание возка, смена лошадей, надежда на то, что на следующем разъезде или перевале произойдёт хоть что-то, за что можно зацепиться. Здесь же вокруг сомкнулась глухая, неподвижная тишина каменного мешка.

Ужин, который Нора принесла на деревянном подносе, остался почти нетронутым. Девушка бесшумно убрала посуду, поправила свечи, ещё раз присела у порога и выскользнула за дверь. Снаружи тут же лязгнул засов.

Оставшись одна, Элиза потушила свечу, легла под тяжёлое шерстяное одеяло, не раздеваясь, и впервые за последние дни дала волю слезам. Она плакала долго и беззвучно, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, чтобы ни один всхлип не донёсся до караульных в коридоре. В темноте всё казалось ещё безнадёжнее, чем при свете: между ней и Вальтерградом теперь лежали сотни вёрст, горный перевал и чужие стены с незнакомым золочёным оленем над воротами. Рейнар даже не знал, в какой стороне королевства её искать.

Заснуть удалось лишь под утро, но сон оказался чутким и рваным. Каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжёлые шаги сменяющейся стражи или глухой стук древка алебарды о каменный пол, Элиза вздрагивала и садилась на постели с колотящимся сердцем.

Так потянулись первые дни. Нора приходила несколько раз в день. Она исправно приносила горячую воду для умывания, меняла полотенца, вытирала пыль со стола и подавала еду. Кормили Элизу на удивление хорошо: густые мясные похлёбки, запечённая птица, свежий пшеничный хлеб, тушёные овощи и горячий травяной отвар. Однако мясо всякий раз подавали уже нарезанным на мелкие куски, а из приборов приносили только деревянную или оловянную ложку.

Во второй день Нора открыла окованный сундук у стены. Внутри обнаружились три простых, но добротных шерстяных платья тёмно-синего и серого цветов, тёплые чулки, сорочки из мягкого полотна и пара домашних кожаных туфель без каблуков. Всё оказалось почти впору — вещи явно подбирали заранее под её невысокий рост и тонкую фигуру.

— Откуда это, Нора? — спросила Элиза, перебирая плотную ткань. — Здесь знали, что меня привезут?

Служанка, аккуратно развешивавшая платье у печи, тут же опустила глаза в пол.

— Я не знаю, госпожа. Мне выдали узел в бельевой и велели положить в ларь.

О чём бы Элиза ни заводила речь — далеко ли отсюда до ближайшего города, давно ли стоят морозы, много ли людей в замке, — ответ был один и тот же. Нора либо виновато молчала, кусая губы, либо торопливо заканчивала уборку и стучала в дверь, чтобы её выпустили.

К третьему дню стены спальни начали давить так, что у Элизы разболелась голова. Неизвестность изматывала хуже прямых угроз: её ни о чём не спрашивали, ни в чём не обвиняли и словно вообще забыли о её существовании.

Когда утром Нора принесла завтрак, Элиза не села к столу, а встала прямо перед девушкой.

— Передай управляющему замка или старшему охраны, что я требую встречи, — твёрдо сказала она. — Мне нужны бумага и чернила, чтобы написать мужу, и хотя бы полчаса прогулки на свежем воздухе. Я не преступница, чтобы держать меня взаперти без объяснений.

Нора испуганно мигнула, но кивнула:

— Я передам сотнику, госпожа.

Ответ она принесла в полдень, вместе с обедом.

— Сотник сказал, что хозяина сейчас нет в крепости, — тихо проговорила девушка, не поднимая взгляда от подноса. — До его возвращения ни чернил, ни прогулок не положено. И принимать вас некому.