Исполнись волею моей. Книга 1. Огненные стрижи

— Буду ждать, если захочешь отомстить.

Затем коротким, точным движением оглушил юношу эфесом гладиуса. Его тело обмякло в моих руках. Я аккуратно уложил его на пол, стараясь не запачкать кровью отца. На мгновение задержал взгляд на его лице, невинность и красота которого поражала своей неестественностью и чуждостью среди этого ада пыток и смерти…

Не теряя времени, я стянул амуницию с последнего убитого мной ублюдка, оставив его труп лишь в одном сублигарии. Облачаясь в стражника, подметил, как мои руки ловко орудовали застёжками и ремнями, идеально подгоняя экипировку под нужный размер. И это после стольких лет рабства…

В амуниции я почувствовал себя гораздо увереннее и защищённее. Сапоги, правда, были чуть тесноваты, но и в этом были свои плюсы: улучшенное сцепление с поверхностью, повышенная стабильность при резкой смене направления — всё это могло дать преимущество перед противниками.

Я обогнул массивный стол, за которым сидел мёртвец, и стал рыться в его ящиках в надежде найти что-нибудь полезное.

Зверюга был подготовлен к допросу…

В руках оказались три кожаные папки с имперскими цифрами: XI, XII, XIII.

Своё личное дело пролистал вскользь. Оно было самым объёмным, но ничего интересного для меня не содержало. Единственное, что подметил — отсутствие в нём моих званий и имперских регалий. Это объясняло их недооценку моих способностей. На одном из пергаментов взгляд зацепился за сведения о моей связи с Легатом Публием Сципионом, датированную более чем пятью годами назад. Если бы папаша узнал об этой записи, Зверюгу давно сожрали бы львы на арене. Помнится, отец — Легат Публий Сципион — тоже меня недооценивал…

Оконная решётка разрезала луч палящего солнца, образуя на полу светящуюся клетку — напоминание о том, что я всё ещё в заключении, хотя стройный топот калиг, доносившийся снаружи, успокаивал, будто и не было этого ложного обвинения, и я вот-вот выйду на площадь претории, чтобы задать кому-нибудь взбучку на построении: «Почему шлем не застёгнут?! Ты с какой стороны ножны подвесил, салага?! Хочешь яйца потерять в бою?!»

Но моих легионеров не было среди марширующих. Сразу после ареста мою центурию выдворили в Луминор ещё до рассвета, словно боялись бунта. Это настораживало…

В коридоре послышались шаги и бренчание ключей — тюремные звуки, к которым я никак не мог привыкнуть., как и к запаху нужника в углу, металлическому привкусу ржавчины...

— Центурион Титус Сципион… — начал было караульный. Я взмахом руки оборвал его, вставая со шконки.

«Так и до пролежней долежаться можно», — подумал я, потягиваясь и расправляя затёкшие позвонки.

Караульный ждал знака, чтобы продолжить, но я нарочито медлил: разминал суставы, делал круговые вращения руками, головой, наклоны корпусом, бег на месте…

«Пусть подождёт, тюремщик недоделанный!» — думал я и с удовлетворением наблюдал, как его лицо становится пунцовым, будто голова вот-вот взорвётся. Наконец я закончил зарядку и произнёс:

— Послушай, Луций! — мой тон был вкрадчивым и опасным, словно я резал шёлк, острым лезвием. — Пошли третьи сутки, как нас разделяют эти треклятые прутья.

Я ударил по одному из них ладонью. Прут загудел. Луций отшатнулся, его лысина покрылась испариной, словно устрица на рынке.

— Фактически ты мой надзиратель. Верно, custos carceris?

Бедняга кивнул, потом спохватился и замотал головой, отнекиваясь от столь опасной формулировки.

— Верно! — продолжал я издеваться. — Так чего же ты мне тут центурионькаешь?!

— Титус! — голос, жёсткий, как сталь, и до боли знакомый…

К камере приближался отец. Его походка, надменное лицо, одеяния — всё кричало о статусе. Мускульный панцирь, начищенный до блеска, слегка покачивался на плечах — словно доспех был велик, как и его амбиции стать претором. На белоснежной тунике, похожей на погребальные пелены, золотые нити вышивали льва, терзающего волка — наш герб. Ирония: лев давно ослеп, а волк всё ещё жив… На груди — ордена за «заслуги», в которых я, мягко говоря, сомневался. На позолоченном поясе слева — меч в инкрустированных ножнах, который вынимался только лишь для чистки и полировки. Справа — пугио с турмалином — дорогим камнем, который обычно не использовали для украшений парадных орудий. Кинжал был взяткой, не иначе. Интересно, сколько ещё таких благодарностей отец припрятал под этим парадным тряпьём?

Левой рукой он прижимал к себе шлем с павлиньим плюмажем, постукивая по нему безымянным пальцем с золотым кольцом — символом дипломатического статуса, полученным благодаря интригам, а не заслугам.

— Отец, — сдержанно кивнул я.

— Открой камеру и оставь нас! — приказал Легат Публий Сципион.

— Ле… Легат… — промямлил Луций, повинуясь.

Отец вошёл в камеру.

— Хочешь услышать признание? — спросил я сходу, глядя на него с вызовом. — Или просто решил проведать горячо любимого сына? Помнится, в лазарет ты так не спешил…

— Не ёрничай! — с раздражением в голосе ответил отец.

Его взгляд цвета потускневшей бронзы скользил по мне, словно искал трещину в броне насмешливости. На мгновение задержался на фибуле — бронзовой застёжке в виде переплетённых венка и меча. Этот знак особой воинской заслуги, на который сквозь тюремную решетку падал яркий свет, окрашивая бронзу в золото. Чистый блеск драгоценного металла очень символично передавал мое истинное отношение к награде. Фибула впивалась в плечо, напоминая о том, как я держал рухнувший свод туннеля при осаде Амар-Зула. Чтобы остановить наше продвижение, гномы загнали в шахты женщин и детей из числа рабов. Если бы не рана, скольких можно было бы ещё спасти... Она гноилась ещё два месяца, но отец так и не приехал в лазарет. Возможно, боялся увидеть, что его сын не герой, а палач, засыпанный трупами легионеров под обломками.

«Ты получил фибулу за спасение легиона, а не за спасение тех, кого даже людьми не считают» — писал позже отец в коротком письме.

Мою веру в ценность каждой человеческой жизни он всегда принимал за слабость...

— Подлог документов — серьёзное обвинение, отбрасывающее тень на дом Сципиона! — вырывая меня из воспоминаний, произнес отец. В его тоне слышалась усмешка и пренебрежение к фибуле.

Я саркастично хмыкнул и демонстративно отвернулся от легата, вглядываясь в окно сквозь решётку. Над площадью Претории, вымощенной камнем, поднималось марево, искажая далёкие фигуры легионеров, занятых физической подготовкой.

«Словно призраки, — думал я, глядя на них. — И я — призрак своих воинских заслуг».

— Что это значит?! Для тебя имя Сципион — пустой звук?! — возмутился отец. — Повернись, когда я с тобой разговариваю!

— Только если ты будешь смотреть мне в глаза, — сказал я, поворачиваясь.

Он смотрел. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы я успел заметить, как его зрачки сузились — глаза хитреца всегда фокусируются на переносице собеседника. Он отвёл взгляд. Я догадывался почему… Мои карие глаза напоминали ему о его первой жене Ливии — моей матери. Шесть лет назад она скончалась в тяжёлых мужах. Истекла кровью после выкидыша.

«При поздней беременности такое случается», — объяснили тогда лекари.

Думаю, отец чувствовал себя виноватым перед ней, ведь всего спустя полгода после её смерти он удачно женился на дочери консуляра — Марции Клавдии Пулхре, моей дражайшей мачехе, из-за которой мне пришлось со скандалом покинуть отчий дом и пойти добровольцем на войну с гномами.

— И кто мой обвинитель? — спросил я, вглядываясь в профиль отца, подмечая новые морщины на бледном лице и седину, которая нещадно окрашивала виски стареющего легата.

— Отец помолчал какое-то время, переминаясь с пятки на носок. Он всегда так делал, когда требовался взвешенный ответ. Наконец произнес:

— Квестор легиона.

— Неужели сам Гай Клавдий Пулхр? — я еле сдержался, чтобы не ударить ладонью о ладонь. — Так вот откуда ноги растут! И как там поживает твой новоиспечённый шурин? Туника квестора не великовата для сопляка, который стали даже не нюхал!

— Не забивайся, центурион! — рявкнул отец, теряя самообладание.

Я с удовлетворением наблюдал, как легат, чьё спокойствие было крепче городских стен, а интриги — тоньше паутины, сплетённой в лунном свете, терял самообладание. Его голос, обычно холодный, как звон стали, дрожал, словно лист на ветру, а пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, нервно перебирали складки тоги.

— Прошу прощения, легат! — я притворно вытянулся по стойке смирно и коротко кивнул. — В каком именно подлоге меня обвиняет квестор?

— Твоё кривляние неуместно в сложившейся ситуации. Тит. — Отец намеренно сократил моё имя, как бы подчёркивая высоту уступа — положения, с которого он смотрел на меня сверху вниз. Его голос звучал так же вкрадчиво и опасно, как мой при разговоре с Луцием.

— В документах твоей центурии нашли несколько имён из числа дезертиров, которые всё ещё находятся на довольствии Империи. — Каждое слово вгрызалось в сознание, углубляя пропасть, над которой я висел.

Обвинение действительно было серьёзнее, чем я предполагал.

— Имена? — не глядя на отца спросил я, начиная мерить шагами камеру.

— Руф, Басс, Назон… — начал перечислять отец.

— Катул и Приск, — закончил я за него, судорожно размышляя. — Что за бред! Я собственноручно казнил их на пути к гномьим приискам, согласно военному постулату о дезертирстве. Их тела до сих пор болтаются в петлях у переправы Грангорн-Азгал. При мне же Литарий составил отчёт за моей подписью и отправил его в преторий.

— По сведению квестора, никаких отчётов о дезертирах центурии Титуса Сципиона в преторий не поступало, а тессерарий Секст Литарий, насколько мне известно, мёртв.

Каждое слово отца словно удар калигой по пальцам рук, которыми я хватался за край уступа над пропастью.

Литарий действительно был мёртв. Погиб во время набегов гномьих недобитков, когда мы возвращались с победой из Амар-Зула.

— Мой опцион — Тулий! Отзовите его из Луминора! Он присутствовал при составлении отчёта…

— Убит за дезертирство! — не щадил меня легат, вырезая голосом-сталью на сердце имена моих верных собратьев. — Он и ещё несколько твоих легионеров ослушались приказа отправиться в Луминор, затем оказали сопротивление при попытке взять их под стражу.

Я висел на волоске, когда отец решил протянуть мне свою колючую, словно ветвь гледичии, руку:

— В моих силах помочь тебе, сын.

«Сын… Сын… Сын…» — звучало в голове как издёвка.

Я глубоко задышал, пытаясь унять рвущееся из груди сердце, которое барабанило тимпанами по перепонкам. С силой сжал руки за спиной, чтобы унять в них дрожь.

Легат коршуном наблюдал за мной, а я боялся встретиться с ним взглядом. Не хотел показывать ему своих истинные чувств.

В звенящую тишину камеры медленно пробирались звуки когорты, доносившиеся с полигона. Я немного успокоился и направил свой гнев в наступление…

— Мой новый тессерарий! — Объявив это, я посмотрел на отца. Он не отвёл взгляда, но в глазах я уловил проблеск страха. — Он не из моей центурии, но, как я понимаю, сейчас её возглавляет?

В подтверждение моих слов глаза легата становились всё шире, но гадкая ухмылка упрямо не хотела сползать с его губ. Его удивление граничило с извращённым восторгом. Так восхищается лев ощерившимся волком, шея которого находится у него в пасти.

— Твой протеже, верно? И за какие такие заслуги его воздвигли до центуриона? — продолжал я напирать. — Вопрос риторический. Ты отец — паук! Мастер плести сети. Но я — твой сын, который с лёгкостью эту паутину расплету… Насколько мне известно, Марция не далее как три месяца назад родила тебе сына. Меня, конечно, на смотрины младшего брата не пригласили — побоялись семейного переворота. Более того — упредили всякую попытку на переворот, подставив меня с этим подлогом документов, в котором не обошлось без участия… — я стал загибать пальцы на руке, — нового тессерария, подосланного тобой, братца Марции, квестора, и самой Марции. И что же тесть-консуляр посулил тебе взамен за предательство старшего сына?

При упоминании консуляра легат дёрнулся, будто в страхе. Рука сжалась на турмалиновом эфесе. Отец медленно наклонил голову, как бы принюхиваясь, словно по запаху определял источник моей осведомлённости. В его алчных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с раздражением.

— Должность претора в сенате… — закончил я тихо, подводя итог разоблачения. — Из-за неё ты готов погубить кровь Ливии?

Лицо отца мучительно скривилось. Так было всегда, когда речь заходила о матери.

— Ты, как и твоя мать — всё слишком драматизируешь! — раздражённо бросил отец. Теперь настала его очередь мерить шагами мою тесную одиночную камеру.

— И в чём я не прав?! — вскипел я. — Марция, словно королевская змея, пожирающая чужое потомство! Она безумна, раз считает меня угрозой для своего новорождённого сына! А ты — паук, потворствуешь её безумию!

— Хватит! Ты зарываешься! — кричал отец. — Я пришёл, чтобы протянуть тебе руку помощи, а ты кусаешь её, словно уличный пёс!

— И в чём же, чёрт тебя дери, заключается твоя помощь?! — выпалил я, хватая легата за плечо, чтобы тот наконец прекратил своё метане по камере.

Мы стояли, глядя друг на друга с нескрываемой ненавистью, и тяжело дышали, впитывая влажный и горячий воздух тесной камеры.

Отец дёрнул рукой, высвобождаясь из моей хватки. Его шлем выскользнул из потных рук и со звоном упал на пол, перекатываясь и собирая павлиньими перьями тюремную пыль.

На низвергнутом символе легатства просматривалась надпись на латыни: «Hostium cruor est leoni vinum Scipionum» — Кровь врагов — вино льва Сципиона.

— Выйдя из оцепенения, отец вздохнул и ледяным тоном произнёс:

— Ты должен отказаться от притязаний на наследование всего, что касается дома Сципиона. Тебя объявят ветераном без права занимать командные должности и оставят боевые награды с соответствующим жалованием.

— Ты пускаешь меня по миру и оставляешь ни с чем, ещё и со сломанными зубами, — сквозь ком в горле произнёс я.

— Я отошлю тебя в Аурельвию. Будешь жить там.

— В загородную виллу? Отошлёшь?! — моему возмущению не было конца. — Эта вилла никогда тебе не принадлежала! То, что ты заменил золотой венок на золотого льва на гербе, не даёт тебе права распоряжаться имением Авреллиана. Во мне течёт его кровь, не в тебе!

— Род Авреллиона угас, когда твой дед произвёл на свет лишь девку, которая родила мне неблагодарного щенка!

— Выбирай выражения, легат! Ты говоришь о моей покойной матери, благодаря которой у тебя, сына нищего ланисты, появились гектарии виноградников, криптопортики с таким количеством вина, что можно было утопить в нём целый легион! А ты никогда не ценил этого. И ни во что не ставил мать! А она любила тебя и готова была ценой собственной жизни родить тебе ещё одного, как ты выразился, щенка!

— И родила бы, если бы не отравилась! — слова вырвались из него, словно яд из паучьего жала.

— Что?! — непонимающе смотрел я на отца, который вдруг взялся рукой за голову, рваным движением провёл по ней, взъерошивая волосы, затем опустил руку вниз, словно безвольную плеть. Посмотрел на меня. Вновь отвёл взгляд.

— Что значит — «отравилась»? — сжав до ломоты зубы, прошипел я, чувствуя привкус крови на губах.

— Я не хотел, чтобы это всплыло наружу… — начал сбивчиво оправдываться отец, поправляя тунику, словно это могло помочь стереть брошенные сгоряча слова. — Но она где-то раздобыла корень мандрагоры… Наверное, у этих поганых колдунов!

— Последнюю фразу отец вытолкнул из себя с гневом, который был насквозь пропитан фальшью, но он, видимо, этого не заметил и продолжил врать:

— Она выпила яд, чтобы вывести нежеланный плод, и поплатилась за это жизнью! — почти надменно сказал отец, делая шаг назад по направлению к выходу. Его подрагивающая рука с силой сжимала турмалин, по которому стекала капелька крови.

Вдалеке прозвучал рокот грома, словно рычание неведомого зверя, предвещающего смену удушливой и знойной жары на влажную прохладу.

— Ты её совсем не знал, — сказал я, вторя небесному рычанию. — Она ждала этого ребёнка и молилась, чтобы плод был благословлён.

— Молилась? — отец сделал ещё шаг. — Это ты её не знал! Она не чтила богов! В нашем доме не было ни одной статуэтки Цереры, Люцины, Юноны… Она постоянно забывала про праздник Матроналии. В нашем домашнем алтаре Весты ни разу не загорался священный огонь, что недостойно для люксовианки!

Легат сделал шаг к выходу, но оступился, увидев в углу камеры шлем с запылённым плюмажем.

Вновь громыхающие раскаты... Уже ближе, громче...

— Если бы ты не был вечно занят карьерой… — произнёс я, прекрасно понимая, что без шлема отец не уйдёт. — Если бы ты был внимательнее, то знал бы, что Ливия Аврелиана не поклонялась богам империи, потому что считала это грехом. Ещё она считала грехом угнетение и издевательство над рабами, принуждение их к плотским утехам, чем ты занимался неоднократно…

— Рабы?! Ха! — отец жестоко и презрительно рассмеялся. — Она заставляла меня дарить этим нелюдям свободу в ущерб нашему положению! Она, словно плебейка, сама копалась в саду и подметала полы в доме, в то время как весь Люксо был у её ног!

— Она любила труд, считая праздность грехом… — начал было я, но отец перекричал меня:

— Грехом! Грехом! — за окном небо стремительно темнело под натиском сгущающихся туч. — Да что могла знать про грех безбожница, которая не терпела крови на арене, пролитой в честь Юпитера, Нептуна и Марса! Светские празднества с танцами и вином, угодные Бахусу, на которых можно было налаживать связи… Вместо этого она ходила на Агорскую площадь, где среди плебеев слушала проповеди этого Айеста-Павла! Будь твоя мать приличной люксовианкой, как Марц…

Отец осёкся на полуслове, тяжело дыша. Он полностью потерял над собой контроль. Багровое лицо и сжатые кулаки с побелевшими костяшками пальцев как у трупа.

Меня тоже захлестнуло холодной яростью. Ничего не было вокруг, только я, отец и моя ненависть к нему.

— Марция, — прошептал я, нарушая давящую тишину камеры, в которой, как и за её стенами зарождалась разрушительная сила.

Глаза отца и сына схлестнулись в молчаливом поединке, готовые испепелить друг друга взглядом, как вдруг ветер – надежный и верный буревестник, услужливо ворвался в окно. По металлической решётке с глухим звоном застучал дождь. Внезапная вспышка молнии размазала наши тени по стенам каземата. Гром раздался над зданием Претории, грозя расколоть небо надвое. Пазл сложился...

До меня наконец начало доходить, что за человек стоял передо мной.

— Марция была твоей любовницей задолго до смерти матери, в которой ты видел лишь обузу! — говорил я отцу, добавляя силы голосу, чтобы быть громче проливного дождя, который ручейком стекал сквозь оконную решетку.

Отец вновь попятиться, забыв про свой шлем, под которым собиралась дождевая вода, а я продолжал, шаг за шагом приближаясь к легату:

— Ещё бы! Дочь самого консуляра! Отличная партия… Оставалось только убрать одну фигуру с доски…

— Стража… — просипел отец, затем громче, срывающимся голосом:

— Стража!!!

Он схватился за кинжал, но я был быстрее…я повалил его на пол, сомкнул пальцы на его горле и натужно, словно дикий зверь прорычал ему в лицо:

— Знаешь, какой грех самый тяжкий?! Убийство безгрешного дитя в утробе матери!

В выпучиных глазах отца отражался мерцающий огонь, исходящий от лампад тюремного коридора. Публий хрипел, стуча каблуками калиг о бетонный пол, его руки судорожно скользили по моему телу, раздирая тунику, а я всё давил и давил мерзавца, и в унисон разбушевавшейся стихии рычал ему в лицо:

— Убийца... Убийца!

Топот калиг по коридору… Шелест мечей, вынимаемых из ножен… Чьи-то крики - всё слилось в безумную какофонию. Удар по спине… Ещё один…

«Почему же эти глаза ещё живы?» — промелькнула запоздалая мысль.

Пальцы со всех сторон впились в одежду, кожу и волосы, оттаскивая меня от легата, который всё ещё был жив…

Скрюченный и скованный под натиском доблестной стражи Люксовианской Империи, я стоял на коленях в затопленной дождём камере и рычал, словно раненый зверь, наблюдая, как тонет шлем Легата с девизом дома Сципиона на латыни.

Суд состоялся на следующий день. Мне вынесли приговор к пожизненному заключению в копях империи, которые я героически освобождал в прошлом. Меня признали виновным в покушении на убийство легата, а также в подлоге финансовых документов на пять мёртвых душ, которые в смертельном окале смеялись надо мной, болтаясь в петлях у переправы Грангорн-Азгал…

Пять мёртвых душ… Пять долгих лет после первой попытки побега… Пять рабов, что хотели со мной бежать… Пятый — так звали первого убитого мной раба, когда из меня делали сломку.

Моя мать Ливия учила меня обращать внимание на знаки, через которые с нами разговаривал Единый Бог — «Unum Deum». Так она его называла.

Помню, как спорил с ней насчёт мужского, а не среднего рода её Божества…

— Может, всё-таки «Unus Deus»? Ведь Бог — это «Он», — упрямо твердил я.

Она лишь пожимала плечами и ласково улыбалась мне, приговаривая:

— «Omnia sunt Unum Deum» — Всё есть Единый Бог…

Я видел знаки, хоть и не знаю, кто мне их посылал — Юпитер или Единый Бог, — но я так и не научился распознавать их значение.

Пять мёртвых душ… Пять долгих лет… Пять рабов… Пятый… Я закрыл папку с именем XII и швырнул её в камин.

Глядя на огонь, пожирающий листы пергамента моей неволи, я увидел, как цифра двенадцать на кожаном переплёте плавится, преобразуя чёрный дым в знак свыше — символ «V». Я, словно в трансе, потянулся к нему рукой, превозмогая резь в глазах от едкого дыма… Пламя взвилось снопом искр, вырываясь мне навстречу, словно для рукопожатия. Ладонь хлестнуло обжигающей болью…

«Ты не Двенадцатый… — шелестел голос Ливии опаляемым пергаментом в огне камина. — Ты — Пятый…».

— Титус Квинтиус, — вторил я шёпотом, заворожённо глядя на символ, выжженный стигматом на ладони.

Тело вдруг пробрал озноб, покрывая кожу мелкой дрожью. В груди что-то затрепетало, разрастаясь и грозя вырваться наружу, словно этому «чему-то» было тесно в моём бренном вместилище. Я сжал ладонь с выжженной стигматой «V» в кулак, наслаждаясь моментом боли и трепета.

— Я выберусь из шахты! — провозгласил я, жадным до крика, стенам комнаты допроса. — И пусть Единый Бог станет мне свидетелем! Я отомщу за смерть Ливии Авреллианы!

***

Гладиус в ножнах — верный спутник. Кинжал за голенищем — предатель, ждущий своего часа. В руках — два свитка судеб: XI и XIII.

Затолкал папки в подсумок панциря, ощутив под пальцами шершавую кожу, что пахла потом и страхом. Проверил крепление. Застёжка внутреннего кармана — бронзовая змейка смотрела пустыми глазницами, словно напоминая: «Смерть любит опрятность». Оглядел дело рук своих, словно картину, что помогал писать Плутон…

В допросной было три трупа: главный надзиратель, прибитый к бархатному креслу мечом, словно кистью, окрашенной красной акварелью; два стражника на полу. Один был наг — его бледность резала глаза, будто мраморная статуя среди грязи. Второй — тонул в экскрементах, словно барельеф на стене склепа. И ещё мальчишка — незаконченный эскиз, чьи ресницы дрожали, как крылья пойманной цикады.

«Пятая дверь слева от пыток» — фраза Шестнадцатого висела в воздухе, как незавершённыя рифма. Прорываться с боем? Глупо. Силы надо беречь. К тому же в голове уже созрел план…

Я наклонился к полу у подножия камина и подобрал с него горсть пепла, которым тут же измазал открытые участки тела, уделив особое внимание лицу — словно готовился к маскараду в праздник Сатурналии. Затем дошёл до второго факела и выдернул его с держателя. Вернувшись обратно к столу, я взял изящный глиняный сосуд, чувствуя под пальцами рельеф виноградной грозди. Зубами выдернул затычку. В носу защипало от едкого запаха, а в горле встал ком. Аромат аурельвианского, такой чистый и благородный, был загублен грубой смесью, превратившись в нечто неприятное и отталкивающее.