Исполнись волею моей. Книга 1. Огненные стрижи

Петр Перовский

Исполнись волею моей. Книга 1. Огненные стрижи

ПРОЛОГ

Никогда не думал, что смогу привыкнуть к этому дрянному лежаку, набитому влажной соломой. В первые месяцы рабства я не мог нормально выспаться на нём, дрожа от холода. Позже он стал моим родным пристанищем, где я мог хоть ненадолго забыться сладким сном. Но со временем сны потускнели, превратившись в один и тот же кошмар…

Этой ночью мне снова приснилась проклятая кирка. Она словно стала частью меня. Я пытался избавиться от неё, перегрызая себе руки, как вдруг…

— Подъём, твари! — гулким эхом отразился от свода пещеры рык надзирателя.

Моё тело инстинктивно отреагировало, поднявшись с лежака и встав по стойке смирно. «Я лишь инструмент для добычи руды», — подумал я. — «Кирка!»

Киркой быть проще, чем человеком. Не нужно думать о тепле, пище и отдыхе. Просто дроби камни, высекая искры, пока не появится фиолетовое свечение энергетической руды.

Надзиратель обходил ряды лежаков, высвечивая горящим факелом измождённые лица рабов.

— Четыре, пять, шесть… — бормотал он, тыча очередного рудокопа короткой дубинкой. — … Девять, десять, один…

Надзиратель остановился, недоговорив. Обычное дело — недосчитался раба. Тот либо умер, либо не услышал команду подъёма. Какая мне разница! Я же кирка!

— А ты чего разлёгся, твою мать! — взревел надзиратель, резко опуская дубинку в направлении лежака одиннадцатого раба.

Прозвучал вскрик, затем стон.

— А ну! — надзиратель больно толкнул меня в плечо дубинкой. — Подними его!

Я покорно подчинился, хватая бедолагу под мышки и помогая ему встать. Его спина была влажной и горячей. В нос ударил сладковатый тошнотворный запах — его раны от плетей начали гноиться.

Я вдруг вспомнил, как сам находился в состоянии горячки, изнывая от боли в спине. Кажется, с тех пор прошли годы…

— У него жар, — просипел я и удивился собственным словам.

Я не говорил уже целую вечность, и вдруг решил нарушить молчание из-за внезапно нахлынувшего сочувствия?

— Что ты сказал, Кирка? — вкрадчиво проговорил надзиратель, поднося к моему лицу факел.

— К запаху гниения добавился запах опаляемых волос с моих бровей. Надзиратель осклабился и замахнулся дубинкой, целясь мне в голову.

Я даже глазом не моргнул. Лишь подумал: «Я кирка».

Но удара не последовало. Они не любили меня бить, потому что ни один из них не получал от этого удовлетворения. Я настолько привык к боли, что научился терпеть её невозмутимо, отстранённо. Ни звука от страданий, тем более мольбы о пощаде, ни один из надзирателей от меня так никогда и не добился.

Его мерзкая улыбка стала шире.

— Нет-нет! — ехидно сказал надзиратель, тряся дубинкой перед моими глазами. — Это слишком лёгкое наказание для тебя. До того момента, пока ЭТО ВОТ не сдохнет! — Он ткнул бедолагу в живот. Тот вновь застонал, обмякая в моих руках.

— Или не поправится, — иронично добавил надзиратель. — Будете работать в паре. И норма у вас будет двойная. Ты меня понял, Кирка?!

Я молча кивнул, осознавая, что буду стучать сегодня за двоих.

— Славно. Двенадцать! — с восторгом сказал надзиратель и резко ударил меня по лицу дубинкой.

Правый глаз залило черно-красным. Что-то влажное и горячее потекло по щеке, капая на грудь бедолаги, которого я всё ещё придерживал.

«Ну, ничего! Скоро ублюдок дойдёт до двадцать пятого, и появится возможность остановить кровь», — подумал я.

— Двадцать один, двадцать два, — всё тише раздавался голос удаляющегося надзирателя.

Мерцая, свет от его факела последний раз лизнул наши с бедолагой сплетённые фигуры, и мы оказались в полной темноте.

— Двадцать пять!

Я аккуратно опустил бедолагу к своим ногам. Слышно было, как он скрежетнул зубами — каждое движение приносило ему боль, но он решил её перетерпеть.

«Правильно, кирка!» — похвалил я его мысленно, вытягивая из-за пояса штанов один из заготовленных лоскутов грубой ткани, пропитанной морошкой. Скрутив лоскут в бинт, я с силой приложил его к месту рассечения. Рана запузырилась и зашипела. В воздухе раздался маслянистый запах нефти. Кровь была остановлена.

Я расправил лечебный лоскут и заткнул его обратно за пояс. Затем аккуратно подхватил бедолагу под мышки и поднял его, как раз в тот момент, когда надзиратель закончил подсчёт рудокопов.

Он возвращался назад. За ним, начиная с тридцать четвёртого, тянулась колонна рабов, в такт маршируя босыми ногами. Я закинул руку бедолаги себе за голову и, всё ещё придерживая его, начал топтаться на месте, подстраиваясь под шаг колонны.

Раз… Два… Раз… Два… И… Я шагнул за тринадцатым, примкнув к безмолвному маршу.

Бедолага висел на моей шее балластом, еле переставляя ноги. Но несмотря на тяжесть ноши, жар от его тела согревал меня, а запах морошки успокаивал. К тому же нам предстоял спуск. И я малодушно надеялся на то, что до тяжёлого подъёма обратно к лежакам бедолага не доживёт.

На выходе из пещеры, где мы спали, к нам присоединился конвой. С этими ублюдками шутки были плохи. В отличие от надзирателей, стражники конвоя были вооружены острыми как бритва мечами. Вздумай я повторить свою недавнюю выходку в присутствии стражника — лишился бы жизни.

Мы вышли в главный тоннель шахты. Дорога здесь была устлана досками. На стенах, через каждые десять метров, горели факелы, освещая нам путь к месту добычи руды.

Спустя какое-то время цепочка рабов начала разрываться на звенья. Небольшие группы стали разбредаться по оридорам шахты, расположенным по разные стороны от главного тоннеля.

Наконец, пришла наша с бедолагой и тринадцатым очередь нырнуть под своды ответвления, где нас ждали с десяток необработанных мифриловых жил.

— Стоять, Кирки! — скомандовал надзиратель.

Мы остановились. Пассажир, висящий у меня на шее, застонал и обмяк, потеряв сознание.

— Тринадцатый! В следующую! — надзиратель указал дубинкой на следующую по ходу штольню.

Тринадцатый, бросив на меня озабоченный взгляд, нерешительно направился дальше. За что получил от надзирателя увесистого пинка.

— Надо же, рассечку прижёг! — удивлённо протянул надзиратель, поправляя пояс и вглядываясь в моё лицо. — Когда успел, шельма? Ну! Тебя спрашиваю!

Это была провокация. Разговаривать рабам в шахте было строго запрещено. Для этого существовало специальное помещение – комната допроса, но, как правило, оттуда невольник попадал прямиком в печь.

— Молчишь, кирка? Ну, молчи-молчи, — с издёвкой произнёс надзиратель, затем обратился к стражнику, поставленному для охраны нашей штольни:

— У тебя усталый вид, — надзиратель говорил так тихо, чтобы его могли слышать только мы с бедолагой и стражником. — Штольня напичкана мифрилом. Ты же знаешь, как опасен его свет, особенно для уставших глаз.

Надзиратель подмигнул стражнику и продолжил:

— Карауль у входа. Не обязательно смотреть за ними постоянно. К тому же, несчастные случаи всегда бывают…

— Какие, например? — так же тихо спросил стражник.

Оба мерзко улыбались, словно две насытившиеся паразитами жабы.

— Например… — протянул надзиратель, деланно задумываясь. — Мало ли… Может, по окончанию смены у одного из них обнаружат кирку в башке.

Оба беззвучно прыснули.

Уроды! Очередная ловушка, из которой мне не выбраться. Какого чёрта я открыл свой рот?! Но сокрушаться было поздно, надзиратель уже начал со мной игру. Так уж они развлекались здесь, подставляя рабов под определённые условия, за невыполнение которых раб заносился в чёрный список, как этот бедолага, висящий у меня на шее. Рабы из такого списка долго не живут.

Моим условием, как неоднозначно намекнул надзиратель, было убийство. Причём убийство определённым способом, которое грозило мне карзером — одиночной темницей. Я знал, что из карзера возвращаются плохие рабы, не способные держать в руках кирку. А как говорят надзиратели: «Плохой раб — мёртвый раб!»

В общем, перспективы у меня, мягко говоря, были не радужные…

Кирки были выданы. Кандалы нацеплены. Я методично разбирался с мифриловой жилой, которую начал обрабатывать ещё вчера, периодически бросая взгляд на бедолагу. Тот, слабо держа свою кирку, сидел неподалёку, прислонившись к холодной каменной стене штольни и тяжело дышал.

Несмотря на его болезненное и избитое состояние, выглядел он гораздо здоровее и упитаннее остальных рабов. И не удивительно. На нижний ярус его приволокли всего лишь неделю назад. Его определили на одиннадцатый лежак, а значит, и в нашу с Тринадцатым штольню, о чём (как мне неоднократно заявлял Тринадцатый) мы сильно пожалели.

Парень был дерзок и скор на язык, поэтому-то я и дал ему такое незамысловатое прозвище — Бедолага. Каждый день доставалось ему изрядно: тумаки, затрещины, дубинки, плети. Обычно такого набора истязаний хватало, чтобы сломать практически любого раба в течение трёх - четырёх дней. Бедолага продержался шесть, а на седьмой день, надо отдать ему должное, его свалила лихорадка.

Впервые за много лет, проведённых в шахте, я испытывал душевные муки выбора. Во мне боролись две сущности. Для кирки всё было очевидно — мне всего-то нужно было выполнить условие надзирателя и убить Бедолагу быстрым и точным ударом. Это меня не пугало. Ранее мне приходилось выполнять условия и похуже, связанные с унижением и истязанием рабов. Бедолагу же ждала быстрая смерть, а меня — относительно лёгкое наказание. Но вот человек, который пробуждался во мне теперь только во снах, требовал пощады для одиннадцатого.

всё эти шесть дней, проведённых с Бедолагой, я раздражался на его упрямство и неприятие участи вечного рудокопа, в тайне завидуя его стойкости. Ведь я тоже когда-то был человеком, для которого свобода была превыше пыток, истязаний и самой смерти. А Бедолага напомнил мне об этой моей человечности…

Ублюдки ломали меня почти три месяца, прежде чем сделать своей киркой. Я отчаянно сопротивлялся, бросая вызов закоренелому устою рабского труда в шахте, подавая пример остальным рудокопам. Я подговаривал заключённых на бунт, не думая о последствиях, и в конце концов, тех немногих, кто был со мной в сговоре, жестоко пытали на моих глазах, предлагая мне, как главному подстрекателю, облегчить их участь. На третьем рудокопе я сдался, всадив бедолаге кирку промеж глаз. Он сам умолял меня об этом.

Но на этом мои мучения в роли палача не закончились. Благодаря еженедельным поставам империи недостатка в рабсиле у рудников не было. К рудокопам относились как к расходному материалу, поэтому неудивительно, что надзиратели заставили меня убить каждого раба, с кем я хоть когда-то контактировал. Меня же — сломленного и измученного терзаниями совести — оставили в живых, в назидание остальным, в ком ещё теплилось бунтарское начало. Прошло ещё немало времени, прежде чем мои руки перестали дрожать, когда в очередной мифриловой жиле появлялись лица тех, кого мне пришлось когда-то убить. Так из человека я превратился в кирку.

Углубившись в воспоминания, я чуть не долбанул по мифрилу железным концом кирки. «Сентиментальный идиот!» — в сердцах подумал я. — «Чуть не испортил руду!»

Железо мифрил не любил. Взрываясь электрическим разрядом, он плавил кирку, обжигая её хозяина, при этом бесценная руда угасала навсегда, превращаясь в обычный камень. Для того чтобы вытащить мифрил из жилы, требовался обсидиановый наконечник кирки.

Укоряя себя за невнимательность, я перевернул кирку другой стороной и вгрызся обсидианом в основание энергетического камня.

Выковыривать руду обсидианом было сложнее, чем найти её в жиле. Для этого требовалась чуть ли не ювелирная аккуратность. В противном случае можно было расколоть камень, что, опять же, приводило к его непригодности. За каждый испорченный экземпляр на раба накладывались штрафы — официальные меры наказания в виде лишения дополнительного пайка или часа сна. За перевыполнение плана по добыче руды предусматривались и аналогичные вознаграждения, но планка была настолько завышена, что дотянуться до нее изможденному рабу было невозможно. О предстоящей же мне выработке двойной нормы я даже и не думал.

Освободив мифрил из жилы, я подцепил его обсидиановым наконечником и аккуратно подхватил камень рукой, облачённой в специальную защитную рукавицу. По понятным причинам нельзя было прикасаться к мифрилу голыми руками, если, конечно, ты не хотел стать проводником мифриловой энергии. Однажды я был свидетелем такого происшествия, когда буквально за секунду опытный рудокоп превратился в обугленный сосуд, из глазниц которого тошнотворным паром вырывались кипящие внутренности. Оказалось, дело было в маленькой дырочке на изношенных защитных верхонках.

Также мифрил источал огромную дозу радиации. Её фон в организме сбивался специальным зельем, ингредиентами которого являлись: коровье молоко, настой из виноградных листьев, йод, несколько капель морошки. В отличие от остальных ингредиентов, последний всегда был в избытке. Морошка сочилась из каждой щели в мифриловых штольнях, и сама по себе являлась отработкой застоявшейся в жилах руды. Она обладала антисептическим, анестезирующим эффектом и, как ни странно, хорошо помогала против радиации. Как говорится — клин клином вышибают.

Я уложил мифрил на одну из полок стеллажа, на котором, сверкая ядовито-фиолетовым блеском, покоились ещё пять таких же камней.

«Только треть одной нормы», — подметил я отстранённо.

— Перерыв, кирки! — раздался голос стражника.

По совету надзирателя он дежурил вне штольни и, заглянув внутрь, удивлённо пялился на всё ещё живого Бедолагу.

— А ты не торопишься, кирка! — присвистнув, с усмешкой заметил стражник. — Зачем заставляешь одиннадцатого мучиться? Или наметил сделать двойную норму?

— Стражник бросил взгляд на стеллаж с мифрилом. Его улыбка стала притворно сочувственной. Поцокав языком и помотав головой, он добавил:

— Не густо, кирка. Ты же знаешь правила. Два рудокопа в штольне — две нормы. Если, конечно, один из них не мёртвец. Кекх-кекх!

Стражник разразился крякующим смехом, который ещё какое-то время раздавался за пределами штольни после его ухода.

«Издевается, сволочь!» — зло подумал я. — «Торопит меня. Небось, поставил на то, что я прикончу одиннадцатого до обеда».

Естественно, надзиратели и стражники делали ставки на то, как и когда будут выполнены условия. В итоге рабу доставалось по первое число от проигравшего. Всегда приходилось выбирать меньшее из зол. В моем случае меньшим злом был стражник по прозвищу Кек — его удар был слабее, чем у надзирателя, которого рабы прозвали Зверюгой.

Стоило бы отдать предпочтение Зверюге, который, я был уверен, поставил на то, что я убью Бедолагу в конце рабочей смены, но плевать я хотел на него и на его треклятую дубинку!

Бедолага был совсем плох. Его всего трясло. По бледному голому торсу ручьями стекал пот, вопреки пронизывающиму холоду штольни. Несмотря на безжизненный отсутствующий взгляд, одиннадцатый корчился и постанывал от нестерпимой боли. С ним надо было кончать, хотя бы из-за пресловутого человеческого милосердия.

С киркой в руке я навис над Бедолагой, внимательно вглядываясь в его юное лицо — хотел запомнить его, зная, что наряду с остальными лицами, буду видеть его перед собой, ударяя киркой по мифриловой жиле. Ему было не больше тридцати, и в его чертах читалась порода — высокие скулы, прямой аристократический нос, полные чувственные губы, которые сейчас были перекошены от боли. Карие глаза, казалось, впитывали последние отблески свечения руды, а густые вьющиеся волосы, когда-то наверняка аккуратно уложенные, теперь спутались и падали на бледный лоб. В его внешности было что-то неуловимо знакомое, словно я уже встречал когда-то этого человека в другой жизни, где не было кирок и мифриловых жил.

В голове, словно в бальном танце, пронеслись образы нарядных молодых людей. Зазвенели бокалы с дорогим игристым вином. Зажурчал переливистым ручьём девичий смех…

Глаза защипало от слёз, а в груди что-то болезненно сжалось.

«Ну что же ты, Кирка! — печально подумал я, пытаясь подавить нахлынувшие воспоминания из прошлой жизни. — Ты же знаешь, здесь нет места ностальгии».

Я занес кирку над головой Бедолаги и сквозь слёзы увидел, как тот из последних сил складывает руки в знакомом жесте:

— Не убивай!

«Показалось?» — подумал я в замешательстве и сморгнул застывшие в глазах слёзы. Нет, мне не показалось.

Я опустил руку, всё ещё сжимая кирку.

— Откуда ты знаешь этот язык? — спросил я его жестами.

— Смотрел на тебя и… — начал сбивчиво объяснять Бедолага, запнулся и показал мне пальцами одной руки две пятёрки и тройку.

— Тринадцатый! — поправил я его.

— Парень слабо кивнул, повторив за мной жест "Тринадцатый" и добавил:

— Я быстро учусь.

Я кивнул в ответ, признавая, что парень оказался не промах. Всего за шесть дней он научился не только понимать, но и сносно объясняться жестами заключённых.

«Если, конечно, он не знал их до заключения», — промелькнула бредовая мысль.

Язык был тайным. Его создали после того, как я попал на рудники, точнее — после моего неудавшегося бунта, из-за которого рабы в штольнях замолчали навсегда.

— Взгляд Бедолаги вдруг стал ясным и выразительным. Он быстро сложил жестами два слова: «Помоги мне». Затем его тело напряглось, изогнулось в причудливую позу, словно при агонии. Глаза готовы были вырваться из орбит. Зубы сжались до ломоты. Он с шумом выдохнул и замер, погрузившись в беспамятство.

Я ругал себя последними словами, переворачивая Бедолагу на живот и используя всё свои запасы лечебных тряпиц, чтобы наложить их на многочисленные рубцы на его спине.

Лоскуты ложились на спину, словно бекон на раскалённую сковороду, оглашая безмолвную штольню шипением. После лечебной процедуры я вернул Бедолагу в исходное положение, прислонив его спиной к стене. Такое себе положение, учитывая его раны. К тому же лоскуты могли съехать, если бы Бедолага сменил позу. Но мне не хотелось, чтобы оппоненты, которые затеяли этот жестокий спор узнали о моей помощи одиннадцатому. Нужно было потянуть время до конца смены.

— За работу! — раздалось снаружи, и я тут же принялся стучать.

До обеда мне удалось добыть ещё четыре камня. Невесть что, но по крайней мере появилась надежда выполнить хотя бы одну норму. Я стучал не для себя, а для Бедолаги, надеясь, что ему станет лучше и ублюдки не тронут его, пока разбираются со мной. Оставался лишь вопрос времени — когда меня прикончат за невыполнение условия. Лишь бы увидеть Тринадцатого перед смертью.

— Обед, кирка! — сказал Кек, показавшись в проёме штольни.

Я обернулся и увидел, как стражник разочарованно смотрит на Бедолагу, который сейчас сидел с открытыми глазами.

«Что, съел?!» — удовлетворённо подумал я.

Снаружи раздалось громыхание досок — по главному проходу шахты катили тележку с едой.

— Стройся! — неподалёку проревел голос Зверюги.

Мерный стук кирок, до того звучавший в разных уголках шахты, резко оборвался. Отложив кирку, я подтянул за цепь гирю от кандалов так, чтобы длины цепи хватило до выхода из штольни.

Бедолага сделал неловкое движение, собираясь подняться, но я остановил его жестом: «Не вставай!». Тот еле заметно кивнул и вновь расслабился.

Я стоял в проходе и ожидал тележку с едой. У моего левого уха скрежетал зубами и сыпал бесзвучными проклятиями Кек.

«Гад! Ждёт не дождётся, когда представится возможность отомстить мне за проигрыш! А вот хрен тебе! И хрен Зверюге! Бедолага будет жить!» — думал я.

Я дивился своим смелым мыслям и воинственному настроению. В моём сердце вскипала ярость, вытесняя из сознания жалкого и безропотного раба по имени Кирка. Наверное, дело было в том, что я готовился к встрече со смертью. И встретить её я планировал не один…

— А-а-а, Кирка! — довольно протянул Зверюга, поравнявшись со мной и заглядывая мне за плечо вглубь штольни. — Молодец! Заслужил двойной паёк.

— За что двойной?! — не скрывая раздражения, возмутился Кек. — Он ещё даже одну норму не закончил, а уже па-а-ащрение?!

— Ладно-ладно! Не пыли! — начал успокаивать надзиратель стражника, который уже был готов взорваться от негодования. — Нет никакого поощрения. Всего лишь две порции. Одна — двенадцатому, вторая — одиннадцатому.

— Но одиннадцатый не пришёл за своим пайком, — уже как-то обиженно промямлил стражник.

— Ну, будет тебе! — елейным тоном проговорил надзиратель, гадко улыбаясь стражнику. — Мы ж не звери.

Не дожидаясь ответа Кека, Зверюга кивнул разносчику и тот принялся наполнять две деревянные миски водянистой кашей из здоровенной бочки, размашисто орудуя большим половником.

В это время я искоса наблюдал за стражником. Видно было, как Кек судорожно пытается что - нибудь возразить, чтобы отыграться на мне за неминуемый проигрыш в споре. Но не знает, как это сделать, ведь я до конца спора был под покровительством надзирателя. На открытый конфликт со Зверюгой Кек тоже не мог пойти, несмотря на то, что они были равны по званию, у Зверюги всё же было больше связей в шахте из-за его причастности не только к ставкам, но и к ростовщичеству. Одно его слово — и Кеку, в лучшем случае, придётся шестерить на кухне, в худшем — выгребать дерьмо из нужников стражи. Кеку только и оставалось, что молча наблюдать за наполнением двух мисок и сжимать пальцами небольшой мешочек, висящий у него за поясом, с досадой прикидывая, насколько тот опустеет к концу смены.

Надзиратель же был преисполнен дружелюбия, предвкушая значительное пополнение в своём кармане. Я же, впервые за много лет, чувствовал удовлетворение от того, что к концу смены утру нос обоим и постараюсь забрать с собой в могилу хотя бы одного из них.

— Kha-zâd mâz, рудокоп! — бросил Зверюга и, Кивнув разносчику, зашагал прочь, насвистывая похабный мотив из придорожного кабака.

— Я смиренно принял миски и повернулся вполоборота ко входу в штольню. Боковым зрением заметил, как Бедолага напрягся — попытался приподняться, опираясь на дрожащие, как у загнанного зверя, руки.

— СИДИ! — беззвучно артикулировал я, направляясь в его сторону, но нога уже зацепилась за подножку Кека. Споткнувшись, инстинктивно выбросил руку вперёд. Миска, описав дугу, глухо стукнула Бедолагу по виску. Тот осел, а я, падая, прикрыл вторую миску грудью. За спиной послышалось кхеканье. Ближе. Ещё ближе.

Пальцы, цепкие и холодные, впились в волосы. Рывок — лезвие прижалось к шее, оставляя тонкую алую полосу.

— Думаешь, сторону выбрал верно? — Кек шипел, будто гюрза перед ударом. — Жизнь — нитка. Перережу — даже пикнуть не успеешь.

— Я усмехнулся — тихо, чтобы он не услышал. Знал: стоит сместить центр тяжести — и меч окажется в моей руке, а его горло раскроется, как перезрелый плод. Но зачем спешить? Пусть потешится иллюзией власти.

Мышцы напряглись рефлекторно, но в этот миг Кек дёрнулся — словно почувствовал близость смерти, отпрянул, засеменив в темноту штольни. Трус. Как и вся его порода.

Бедолага сидел, облепленный кашей, словно дикарь в ритуальных украшениях. Он сгрёб остатки с локтя, облизал пальцы, потянулся к полу…

— Не смей! — я резко поднял руку. — Там осколки руды! Всю ночь потом будешь свои кишки выблевывать.

Я поднял с пола миску, обтёр её края о штанину, перелил в неё половину своего пайка. Одиннадцатый взял посуду трепетными, дрожащими руками, будто это была хрупкая фарфоровая чаша.

— Ты намеревался убить его? — спросил Бедолага, когда последние остатки баланды исчезли из миски. Его движения были на удивление чёткими для человека, который только учит язык жестов.

Я промолчал, изучая потолок. Каменные своды напоминали мне старые карты — те, что висели в кабинете отца… Стоп. Не сейчас. Я вжал ладони в колени, отгоняя воспоминания.

— Не вышло бы, — Бедолага беззаботно ухмыльнулся, словно мы сидели и болтали за кружкой эля в таверне.

— Ты меня не знаешь, — парировал я, сдерживая раздражение.