СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну

Он работал плотником. Оказалось, у него золотые руки – навыки, забытые со времён студенческих стройотрядов, вернулись. Он чинил парты, вставлял стёкла, красил ставни.

Вечером, после трудового дня, он выходил на крыльцо строящейся школы и смотрел на лес. И однажды, в тишине северного заката, он это почувствовал.

Покой.

Не прощение. Не забвение. А именно покой. Примирение с темным пассажиром внутри, с грузом прошлого. Он стал частью его, но перестал быть его хозяином.

Он взял последнее, самое первое письмо Алексею, которое так и не решился сжечь. Прочел его при свете керосиновой лампы.

«…Сегодня я посадил у школы две молодые ели. Они такие хрупкие, но будут расти. Медленно, но верно. Как, наверное, и я. Прости, что стал тем, кем стал. И спасибо, что пытался меня спасти. Спи спокойно, братишка. Я нахожу свой путь домой».

Он вышел, разжег маленький костерок и отпустил письмо в пламя. Искры поднялись в темное небо, смешались со звездами.

Смерть действительно ждала его в том доме. Но она оказалась не концом, а болезненным, страшным, необходимымперерождением. Она умертвила в нем все фальшивое, горделивое, жестокое. И оставила только простое, честное, человеческое.

Он зашел внутрь, в теплый свет. И закрыл за собой дверь. Не в бездну. А в свой новый, трудный, нонастоящий дом.

Тень Каморры

Сицилия, Палермо. Вилла «Бьянка» на скалах над Тирренским морем.

Марко Валли, 45 лет, успешный международный арт-дилер с тёмным прошлым, возвращается домой после переговоров в Нью-Йорке. Вместо жены Карлы он находит в гостиной не тела, а инсталляцию: манекен в чёрном балахоне на фоне огромной фрески, изображающей «Триумф смерти» (палермитанская фреска XV века). На полу из лепестков чёрных роз выложено слово «MORTE». Рядом – первая улика: старый серебряный медальон с фотографией его покойного брата, Антонио. В медальоне – капля свежей крови.

Начинается ливень. Свет гаснет. В раскате грома ему звонят с неизвестного номера. Голос, искажённый вокодером, говорит на сицилийском диалекте: «Il passato non è sepolto. Paga il debito. Или она умрёт по-настоящему» («Прошлое не похоронено. Заплати долг. Или она умрёт по-настоящему»).

Нью-Йорк, три месяца назад. Галерея Марко в Челси. Вернисаж. Среди гостей –София Коллинз, блестящий и амбициозный куратор из Метрополитен-музея, дочь влиятельного сенатора. Между ней и Марко вспыхивает мгновенная, опасная страсть. Они становятся любовниками. Их связь – гремучая сместь искусства, денег и невероятного физического влечения. Но у Софии свои тайны и свои цели, связанные с одним «утерянным» полотном Караваджо, которое, как она подозревает, прошло через руки Марко.

Параллельно: Карла Валли в Палермо получает анонимные фотографии мужа и Софии. Фотографии приходят не просто как доказательство измены – они сопровождаются намёками на то, что Марко скрывает нечто большее. Карла, холодная и расчётливая женщина из старой сицилийской семьи, связанной с кланом Риццо, не станет плакать. Она начнёт своё расследование.

Расследование исчезновения Карлы ведёт не местная полиция, а частный детектив из США –Лиам Райан. Бывший спецагент ФБР по борьбе с организованной преступностью, уволенный за излишнюю жестокость. Его нанял таинственный клиент через слои посредников. Райан – антипод Марко: грубый, циничный, с внутренним кодексом чести, который он сам постоянно нарушает. Он сразу понимает, что инсталляция со смертью – не похищение, а messaggio (послание). И послание это из мира, который он знает слишком хорошо: из каморры.

Райан находит Марко в его кабинете, где тот лихорадочно роется в старых бухгалтерских книгах. Между мужчинами возникает мгновенная враждебность и натянутое уважение. Райан показывает Марко фотографию: на ней Карла за день до исчезновения встречается в порту с человеком в капюшоне. «Кто он?» – «Не знаю». – «Врешь. Ты боишься его. Или её».

Расследуя прошлое, Райан выходит на историю смерти брата Марко, Антонио. Официально – несчастный случай на рыболовном судне десять лет назад. Неофициально – Антонио был «солдатом» клана Риццо и погиб во время «неудачной сделки». Марко, тогда молодой и алчный, использовал связи брата, чтобы создать свой арт-бизнес, отмывая деньги клана через подделки и награбленные шедевры. После смерти Антонио Марко якобы «вышел из дела», откупившись. Но долги в этом мире не прощаются, а только передаются по наследству.

Райан находит бывшего капитана того судна, Луку. Тот, напуганный до смерти, бормочет про «не тот груз», про «американца на борту» и про «сестру». «Какая сестра? У Антонио не было сестры». – «Была! Приёмная. Её отправили в Америку после смерти родителей. Антонио тайно ей помогал».

Линия приводит в Нью-Йорк. Райан вычисляет «сестру»: этоДжина Моррисси, владелица сети элитных стрип-клубов в Майами и Нью-Йорке, известная своими связями с итало-американской мафией. Она – та самая «сестра», мстительная, умная и беспощадная. Она считает, что Марко виновен в смерти её брата-покровителя, и что он присвоил её долю «семейного наследства» – не денег, а легендарного «Сокровища Риццо»: коллекции антиквариата и картин, спрятанных во время Второй мировой войны.

Параллельно развивается линия Софии. Она выходит на след того самого Караваджо. Все нити ведут к анонимному коллекционеру по кличке «Герцог», который оказывается… нынешним главой клана Риццо, Винченцо Риццо, дряхлым стариком, умирающим от рака и одержимым идеей заполучить именно эту картину для своей загробной славы.

Марко летит в Нью-Йорк, преследуемый Райаном и тенью Джины. Он встречается с Софией. Их страсть вспыхивает с новой силой, но теперь она отравлена недоверием. Он понимает, что София что-то скрывает. В её квартире он находит фотографию «Герцога» (Винченцо Риццо) вместе с отцом Софии, сенатором Коллинзом, на охоте двадцать лет назад. Шок: отец Софии – старый друг и, возможно, партнёр клана.

Их романтическое свидание в загородном доме Софии прерывается нападением. Наёмники в масках врываются внутрь. Начинается перестрелка. Марко, имеющий тёмные навыки прошлого, и Райан, появившийся как тень, отбиваются. В перестрелке гибнет один из наёмников. На его внутренней стороне запястья – татуировка: стилизованная роза, обвитая змеёй (знак Джины Моррисси).

София ранена. В бреду она шепчет: «Караваджо… это ключ… Он знает, где Карла…».

Интрига усложняется: Карла, оказывается, не жертва, а игрок. Она, узнав об изменах мужа и о приближающемся кризисе в отношениях с кланом, пошла на сделку с Джиной. Она добровольно «исчезла», чтобы выманить Марко на открытое противостояние и получить свою долю «Сокровища Риццо», о котором знала от своего отца, также связанного с кланом. Её встреча в порту была с доверенным лицом Джины. Но теперь Карла понимает, что стала пешкой в более опасной игре, и её держат в заложницах где-то в старом бункере времен холодной войны на Сицилии.

Марко и Райан, вынужденные стать союзниками, расшифровывают намёки. Караваджо, «Взятие Христа под стражу», считающееся утерянным, – не просто картина. На её оборотной стороне, как выясняется из дневников отца Карлы, нанесена шифрованная карта с координатами тайника «Сокровища Риццо». Картина была разделена на три части и спрятана для безопасности. Одну часть унаследовал Антонио (и она перешла к Марко, но он не знал её истинной ценности), вторую – приёмная сестра Джина, третью – хранит «Герцог».

Пока Марко и Райан ищут фрагменты, личная драма накаляется. София, выздоравливая, признаётся Марко в своей изначальной цели – найти картину для отца, чтобы спасти его от разоблачения. Но теперь её чувства к Марко настоящие. Между ними происходит тяжелый, страстный и болезненный разговор, перерастающий в любовную сцену, полную гнева, отчаяния и нежности. Эта сцена – эмоциональный центр романа, показывающая, что даже среди лжи и предательства может рождаться что-то настоящее. Но их укрытие снова обнаружено. На этот раз нападают люди «Герцога». В завязавшейся схватке и погоне на скоростных катерах по Ист-Ривер Софию похищают.

Марко и Райан понимают, что нужно ехать на Сицилию. Финал будет там. Используя свой фрагмент картины и вымогая информацию у стареющего «Герцога» (шантажируя его связями с сенатором), они находят координаты бункера. Это заброшенный монастырь в горах над Корлеоне.

Ночной штурм. Марко и Райан проникают в лабиринт подземелий. Они находят Карлу. Она не та, что была: испуганная, сломленная, раскаивающаяся. Она рассказывает, что Джина и «Герцог» поссорились из-за сокровища. «Герцог» хочет его для легенды, Джина – для власти и мести. Карлу использовали как приманку.

В глубине бункера они находят хранилище. И Джину, которая ждёт их с вооружёнными людьми. Здесь же, связанная, – София. Происходит финальное противостояние. Джина раскрывает карты: она мстит не только Марко, но и всему клану Риццо и его партнёрам, включая отца Софии, за разрушенное детство. Она хочет не сокровище, а его уничтожение на их глазах.

Начинается трёхсторонняя перестрелка (Марко и Райан, люди Джины, подоспевшие люди «Герцога»). В хаосе боя Райан жертвует собой, прикрывая Марко, и получает смертельное ранение. Марко успевает освободить Софию. Карла, пытаясь искупить вину, бросается на Джину с пистолетом, но та смертельно ранит её. Умирая, Карла шепчет Марко: «Прости…».

Марко вступает в финальную схватку с Джиной. Это не драка, а смертельный танец в полумраке, освещённом вспышками выстрелов. В итоге он обезвреживает её, но не убивает. Он говорит: «Антонио любил бы тебя. Он не хотел бы такой мести». Джина, сломленная, падает на колени.

Проходит год. Сокровище (смесь награбленного нацистами искусства и золота) передано международным властям для возвращения наследникам. Клан Риццо разгромлен, сенатор Коллинз доживает век в позоре. Дело получило огласку, но имена некоторых выживших были скрыты.

София возглавила фонд по реституции искусства. Марко, используя свои знания, работает на этот фонд экспертом под новым именем. Их отношения – тихие, осторожные, залечивающие раны. Они живут на маленькой вилле в Тоскане, не в Сицилии.

Иногда ночью Марко просыпается от кошмаров. Он выходит на террасу. София приходит к нему, и они молча смотрят на звёзды. Тень прошлого никогда не уйдёт полностью, но она больше не правит ими.

Он смотрит на дверь дома, освещённую лампадой. Это больше не дверь в бездну. Это дверь домой. Стоимость её была ужасна. Но он, наконец, заплатил свой долг.

РОМАН НЕАПОЛИТАНСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ

ТЕНЬ КАМОРРЫ

Шёл дождь. Не тот нежный, миланский дождь, что стирает пыль с витрин, а яростный, сицилийский ливень, обрушившийся на Палермо с тёмного, как чернила, неба. Он хлестал по терракотовой черепице, смывая с листьев олеандра дневную пыль и грех. Вода ручьями стекала по каменным головам горгулий, украшавших фасад виллы «Бьянка», будто монстры плакали кровавыми слезами в свете прожекторов.

Марко Валли заглушил двигатель «Мазерати» в глубоком гаражe, вырубленном прямо в скале. Звук дождя мгновенно заполнил пространство, став глухим, давящим аккомпанементом к стуку собственного сердца. Усталость костями – двадцать часов пути из Нью-Йорка, стыковка в Риме, нервные переговоры, которые он с грехом пополам вытянул в свою пользу. Он купил редкую бронзу эпохи Возрождения, но чувствовал себя не победителем, а банкротом. Что-то внутри, в самой сердцевине, было безвозвратно продано, и не за деньги.

Дом был тёмным. Странно. Карла ненавидела темноту. Она оставляла свет в скульптурной нише, в гостиной, даже в пустом бассейне – её личная война с призраками, которые, как она считала, прячутся в тенях старых сицилийских домов. Марко щёлкнул выключателем в прихожей – ничего. Сработало аварийное освещение, отбросившее на стены жутковатые, прыгающие тени.

– Карла? – его голос, обычно бархатный и уверенный, прозвучал чуть хрипло и потерянно в огромном пространстве мраморного холла.

Тишина. Только рокот ливня и навязчивый, неумолимый стук старинных напольных часов из гостиной. Древний швейцарский механизм, фамильная реликвия Валли, отсчитывал секунды, словно готовясь к чему-то.

Он сбросил мокрый плащ на кресло-бабочку из белого бархата и прошёл вглубь. Запах. Не привычная смесь кофе, лимонной полироли и духов Карлы. Что-то тяжёлое, приторно-сладкое, пряное. Цветы. Но не живые.

Гостиная была погружена в полумрак. Шторы не задернуты, и вспышки далёкой молнии на миг высвечивали контуры мебели, превращая её в причудливых зверей. И тогда он увидел.

В центре комнаты, на персидском ковре стоимостью в годовой доход среднего итальянца, лежала фигура. Не тело. Фигура. Чёрный балахон с капюшоном, безрукую и безликую маску из грубой ткани, набитую чем-то так, что она обрисовывала человеческий силуэт, но лишала его всякой индивидуальности, всякой души. Над ней, на стене, где висела некогда безмятежная акварель, теперь сияла в свете очередной вспышки проекция. Гигантская, в натуральную величину, копия фрески «Триумф Смерти» из палермитанского палаццо Абателлис. Скелеты, пляшущие на костях, ангелы тьмы, влекущие грешников в ад…, И прямо по центру, у ног каменной Смерти, было выложено слово. Не проекцией. Из лепестков. Тёмно-бордовых, почти чёрных роз. Они сверкали влагой, будто только что их обрызгали кровью.

MORTE.

Смерть.

Марко замер, дыхание застряло в горле. Мозг отказывался понимать. Рука потянулась к телефону в кармане, но в этот момент грянул гром, такой оглушительный, что задрожали стёкла в высоких окнах. И свет – аварийный, генераторный – погас, погрузив всё в абсолютную, густую, слепую темноту.

В тишине, последовавшей за раскатом, зазвонил его телефон. Вибрация в кармане отдалась эхом в костях. Незнакомый номер. Рука сама потянулась ответить.

–Быстро?

Тишина в трубке. Потом – шипение, скрежет, и голос. Голос, пропущенный через искажающий фильтр, без возраста, без пола, но говоривший на чистейшем, архаичном сицилийском диалекте, который Марко не слышал с детства, со времён своего деда в горной деревне.

Прошлое не похоронено. Кровь взывает к крови. У тебя есть долг. Заплати. Или она умрёт по-настоящему. Начнёшь там, где всё кончилось. Ищи медальон.

Связь прервалась. Свет моргнул и снова зажёгся, тусклый, жёлтый. Марко опустил телефон. Его взгляд упал на чёрный балахон. Рядом с пустым капюшоном, там, где должна была лежать рука, на паркете лежал маленький, тускло блеснувший предмет.

Он подошёл, наклонился. Это был старый серебряный медальон, овальный, потёртый до дыр на краях. Он знал его. Он подарил его своему младшему брату Антонио на его шестнадцатилетие. На внутренней стороне должна быть гравировка: «Al mio fratello. Sempre.» («Моему брату. Навсегда.»)

Пальцы, не слушавшиеся, дрожа, открыли замочек. Внутри – пожелтевшая фотография. Два мальчика, загорелые, смеющиеся, обнявшись, на фоне рыбацкой лодки. Он и Тони. Но не это заставило его сердце остановиться на второй, вечный миг. На потускневшем серебре, поверх улыбки Антонио, лежала одна-единственная, свежая, липкая, тёмно-алая капля.

Кровь.

Дождь хлестал в окна, выбивая тайную, угрожающую дробь. Часы в углу пробили полночь. Игра началась. Дверь в его прошлое, в его частный ад, была не просто приоткрыта. Её выбили взрывом. И теперь из неё, наконец, вышла наружу та Смерть, которую он так долго пытался запереть внутри.

Три месяца назад. Нью-Йорк.

Воздух в галерее «Valli» в Челси был густым от аромата денег, дорогого парфюма и притворного восхищения. Под высокими, идеально белыми сводами, освещёнными точечными софитами, висели шедевры: мрачный Тамара де Лемпицка, геометричный Мондриан, взрывной Поллок. Но главным экспонатом вечера был сам Марко Валли. В идеально сидящем смокинге Brunello Cucinelli, с седеющими висками, тронутыми искусным мелированием, и взглядом цвета тёмного янтаря, который одновременно оценивал и отстранялся. Он был воплощением успеха, перешедшего из мира теневых сделок в сияющий свет арт-олимпа. Но под ледяной гладью его улыбки бушевали демоны.

Он заметил её сразу. Она стояла в стороне от стаи светских грифов, облепивших де Лемпицку, и изучала небольшую, но виртуозную раннюю работу Франсиско Гойи.София Коллинз. Её имя он узнал позже, но её ауру – силу, интеллект и скрытую чувственность – он почувствовал кожей. Она была одета в облегающее платье-футляр цвета охры, которое не кричало о богатстве, но шептало о безупречном вкусе. Её рыжие волосы, собранные в небрежный, но идеальный узел, оттеняли бледность кожи и зелёные, как море в шторм, глаза.

Он подошёл, предложив бокал шампанского Krug.

– Удивительный выбор. «Портрет дона Мануэля Осорио» – один из самых пронзительных. В нём уже весь будущий Гойя, весь его ужас перед миром.

Она повернулась к нему, и её взгляд был не взглядом восторженной поклонницы, а взглядом коллеги, равного.

– Ужас или предельная честность? – её голос был низким, чуть хрипловатым. – Он не боялся показать, что даже в ребёнке скрывается тьма. Эти кошки, ждущие момента, чтобы схватить птичку в клетке… Вы выставляете это как предупреждение?

– Я выставляю это как искусство, – парировал Марко, чувствуя, как игра завязывается. – Остальное – на совести зрителя.

– А на чьей совести подлинность? – спросила она, сделав глоток. Её губы оставили на хрустале едва заметный след помады. – Ходят слухи, что ваш Климт… имеет запутанную историю.

Укол был точен. Картина действительно прошла через несколько сомнительных рук в 40-х годах. Марко почувствовал лёгкое возбуждение, как перед опасной сделкой.

– Каждая великая картина – это слои истории, госпожа…

– Коллинз. София Коллинз. Метрополитен-музей.

Он кивнул, скрывая вспышку интереса. Дочь сенатора Эдварда Коллинза. Инсайдер. Ценный контакт. Опасная женщина.

– Тогда вы знаете, что порой эти слои лучше не тревожить. Некоторые истории… могут укусить.

Их диалог продолжался, вертясь вокруг искусства, но паузы между словами, взгляды, которые задерживались дольше необходимого, говорили о другом. Это был танец двух хищников, учуявших в другом родственную душу. Она говорила о потерянном Караваджо, «Взятии Христа под стражу», своём личном Граале. Он чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Эта картина была ключом к лабиринту, вход в который он замуровал годы назад.

– Его следы теряются где-то в Сицилии после войны, – сказала София, наблюдая за его реакцию. – Я слышала, ваша семья оттуда. Не попадались ли вам… слухи?

Марко улыбнулся, но глаза оставались ледяными.

– Сицилия – остров слухов, мисс Коллинз. Большинство из них убивают чаще, чем кинжалы.

Позже, когда гости разъехались, он задержался в опустевшей галерее. Она тоже. Предлог – забытая сумочка. Дверь в его личный кабинет закрылась с тихим щелчком. Тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера, стала осязаемой. Он стоял у окна, глядя на ночные огни Челси. Он чувствовал её приближение, запах её духов – табачный цветок и кедр.

– Вы играете в опасную игру, – сказал он, не оборачиваясь.

– Единственная, которая стоит того, – ответила она.

Он повернулся. Она была в двух шагах. Электричество между ними потрескивало, почти физически ощутимое. Он прикоснулся к её щеке, и она не отстранилась. Её губы приоткрылись. Это не была нежность. Это было взаимное признание голода.

Их первый поцелуй был битвой – за контроль, за доминирование, за право быть тем, кто не сломается. Он прижал её к стеклянной стене, за которой плыли огни Нью-Йорка. Её ногти впились в шелк его смокинга. Не было слов, только прерывистое дыхание, шуршание ткани и гул мегаполиса внизу, словно аплодисменты их падению.

Позже, в полумраке его пентхауса на Манхэттене, их связь обрела иное измерение. Страсть была яростной, почти разрушительной. Она требовала, он брал. Это был побег от самих себя в теле другого. В промежутках между яростными любовными актами они разговаривали. Она рассказывала о давлении отца, о желании доказать, что она – не просто светская декорация. Он говорил об искусстве как о единственной религии, в которую он ещё мог верить. Ложь была приправой к их откровениям. Он не сказал о Каморре. Она не сказала, что её интерес к Караваджо – не просто академический, а задание от отца, отчаянная попытка найти рычаг против старых, слишком могущественных «друзей».

Однажды на рассвете, когда первые лучи солнца позолотили Центральный парк, она, лежа на его груди, провела пальцем по шраму под его ребром – старому, почти невидимому.

– Откуда?

– Осколок. В юности. От взрыва моторной лодки, – солгал он. На самом деле это был нож. В портовой разборке. Антонио зашил рану сам, дрожащими руками, клянясь, что больше никогда.

– Похоже на историю, – тихо сказала София, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на знание.

Он проигнорировал это. Он был опьянён ею. Она была его американской мечтой, воплощённой в плоти – красивой, умной, связанной с властью. Он позволил себе поверить, что прошлое можно оставить по ту сторону океана.

Но прошлое уже стучалось в дверь. Пока они были в плену своей страсти, в роскошной спальне с видом на парк, в Палермо, в его кабинете на вилле «Бьянка», принтер медленно, с монотонным жужжанием, выдавал черно-белые фотографии. На них Марко и София входили в отель «Плаза». Целовались в лимузине. Выходили из его пентхауса утром. Кадры были четкими, профессиональными.

Карла Валли сидела перед принтером, не двигаясь. В руке она сжимала стакан с неразбавленным «Синьора Губертой», крепчайшей граппой. На её прекрасном, холодном, как мраморное изваяние, лице не было ни злости, ни боли. Была ледяная, абсолютная ясность. Она подняла последнюю фотографию, где София смеялась, запрокинув голову, а Марко смотрел на неё с выражением, которого Карла не видела у него годами. С живым интересом.

Она опустила фотографию и достала из ящика стола одноразовый телефон. Набрала номер, сохранённый под именем «Альянс».

Ответили на третьем гудке.

Быстро?

– Это я, – сказала Карла на сицилийском диалекте. – Вы были правы. Он перешёл черту. Я готова слушать ваше предложение.

Пауза. Потом голос в трубке, мужской, спокойный:

– «Il Patto» ждёт. Завтра, в порту. Одиннадцать вечера. Приходите одна. И помните, синьора Валли… в этой игре нет пути назад.

– Обратного пути не было уже давно, – бросила Карла и отключилась.

Она вылила граппу в раковину и подошла к окну. Внизу, в саду, бушевали белые розы, её любимые. Скоро их лепестки опадут. Она сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставив красные полумесяцы. Не было, не будет слёз. Только месть, холодная и выверенная, как удар стилета между рёбер. Марко забыл, с кем связал жизнь. Она была не просто броской женой. Она была дочерью Франко Риццо, пусть и незаконнорожденной, признанной лишь из милости. Кровь клана текла и в её жилах. И теперь она решила потребовать свою долю. Не любви. Наследства. И пусть Марко станет разменной монетой в этой игре.

А в Нью-Йорке, в пентхаусе Марко, зазвонил его личный, зашифрованный телефон. Не София. Он посмотрел на экран – неизвестный номер из Италии. Сердце ёкнуло. Он отклонил вызов. Через минуту пришло СМС. Всего три слова на диалекте:«Твоя жена знает.»

Игру начали не он. Его только что ввели в неё. И ставкой была уже не картина, не деньги, а жизнь.

Глава 2. Детектив с чемоданом и сигаретой «Мальборо»

Марко не спал остаток ночи. Он просидел в кресле посреди опустевшей гостиной, не сводя глаз с чёрного балахона и зловещего слова на полу. Телефон молчал. Он пытался звонить Карле – раз за разом. Сначала гудки, потом отключено. Он звонил её подругам, её сестре в Милане, портье в её любимой гостинице во Флоренции. Никто ничего не знал. Или делали вид.

На рассвете, когда дождь стих, превратившись в морось, он услышал звук двигателя на гравийной подъездной дорожке. Не полиция – они бы вошли с сиреной и бряцаньем. Это был низкий, неторопливый рокот мощного внедорожника.

Марко подошёл к окну. У дома стоял пыльный чёрный «Джип Гранд Чероки». Из него вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой тёмной куртке и джинсах. Он двигался с ленивой, хищной грацией бывшего военного или копа. Его лицо, покрытое лёгкой щетиной, с глубокой морщиной между бровей, не выражало ничего, кроме профессионального интереса. Он закурил, не торопясь, сделав первую глубокую затяжку, и только потом направился к двери.

Марко открыл, не дожидаясь звонка.

– Марко Валли? – спросил незнакомец. Его итальянский был грамматически безупречным, но с отчётливым американским акцентом. В нём звучал Нью-Джерси или Бруклин.