СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну

«Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. За тех людей. И я ненавижу себя за то, что всё ещё люблю тебя».

Он молчал, глядя в пол. Потом поднял голову, и на его глазах были слёзы. Впервые за всё время.

«Я буду носить эту ненависть как самый тяжёлый и самый ценный груз до конца своих дней. И если этот конец настанет завтра, спасая тебя, я встречу его с радостью».

Он не стал целовать её. Он просто прижал её голову к своему плечу, и они стояли так, двое сломленных людей в золотой клетке, слушая, как их сердца бьются в унисон – повреждённые, но живые.

Побег был назначен на седьмую ночь. Он подменил лекарство в её капельнице, чтобы симулировать сердечный приступ. Как главный и единственный хирург в этой «клинике», он должен был её оперировать. «Санитарная машина», которую он подговорил, ждала внизу.

Всё шло по плану, пока они не спустились в подземный гараж. Там их ждали. Четверо. Во главе с бывшим коллегой Артема, доктором Волковым, чью карьеру разрушила книга Юлии.

«Артём, Артём, – покачал головой Волков. – Мы думали, ты исправился. А ты всё тот же сентиментальный дурак».

Юлия увидела, как лицо Артема стало каменным. Он шагнул вперёд, прикрывая её собой.

«Отпусти её, Волков. Это между мной и тобой».

«Нет, друг мой. Это между нами и ею. Ты был инструментом. Инструменты меняют, если они ломаются».

Последовала быстрая, жестокая борьба. Артем дрался как зверь, используя знание анатомии как оружие. Он вывел из строя двоих, но Волков выстрелил. Пуля попала Артему в живот.

Юлия крикнула. Крикнула так, как не кричала никогда. Это был крик всей её потерянной любви, всей ярости, всего отчаяния.

И в этот момент в гараж ворвались люди Марка. Международная полиция. Засада сработала, но с опозданием на минуту.

Артем выжил. Чудом. Пуля прошла в сантиметре от аорты. Он сам, теряя сознание, диктовал хирургам, что делать. Его оперировали в той же больнице, куда привезли.

Юлия не отходила от его палаты. Ей предложили новую личность, новый побег. Она отказалась. Пока он был между жизнью и смертью, она поняла простую вещь: бежать больше некуда. И не от чего. Все демоны уже здесь, снаружи и внутри.

Когда он пришёл в себя, его первым вопросом было:

«Она?»

«Я здесь, – сказала она, беря его руку. – Я здесь, и я никуда не ухожу».

Они смотрели друг на друга – он, пригвождённый к больничной койке, она, прикованная к нему цепями, которые не могли разбить ни время, ни предательство.

«Мне жаль, – прошептал он. – За всё».

«Я знаю».

Марк, стоявший в дверях, наблюдал за ними. Позже он сказал ей:

«Выбор за тобой. Он будет осуждён. Снова. На этот раз по-настоящему. Его сотрудничество со мной и показания против Волкова и других помогут, но приговор будет суровым».

«А если я дам показания в его защиту? О том, что он спас меня? Что он пытался их остановить?»

«Это будет твой выбор. Но подумай, сможешь ли ты жить с ним, зная всё, что ты знаешь».

Суд над остатками «Эскулапа» стал самым громким процессом десятилетия. Артема судили отдельно. Юлия вышла на трибуну как свидетель защиты. Она говорила не как журналист, а как человек, который любил и был любим. Говорила о его внутренней борьбе, о моменте, когда он отпустил её, о плане побега, о пуле, которую он принял за неё.

«Он виновен, – сказала она в конце, глядя прямо в глаза судье. – Виновен в соучастии, в молчании, в страшных вещах. Но он также виновен в том, что попытался искупить свою вину единственным способом, который у него оставался – своей жизнью. Не лишайте его шанса прожить эту жизнь иначе».

В зале стояла гробовая тишина. Артем смотрел на неё, и по его лицу катились беззвучные слёзы.

Приговор был неожиданным: десять лет условно, с обязательством общественных работ в хосписах, под постоянным наблюдением. Судья сказал:

«Иногда правосудие должно видеть не только преступление, но и путь искупления. И иногда этот путь важнее камеры».

Прошёл год. Они живут в том самом доме в Нормандии. Он работает в местном хосписе, помогая тем, кому уже нельзя помочь скальпелем. Она пишет новую книгу – не о преступлениях, а о прощении. О том, как самые глубокие раны иногда становятся швами, соединяющими разорванные души.

По вечерам они сидят на террасе, смотрят, как солнце садится над яблоневым садом. Иногда молчат. Иногда говорят. О прошлом, о будущем. О том, что их любовь – это не красивая сказка, а сложный, болезненный, живой организм. Он перенёс множество операций, был на грани смерти, но выжил. И продолжает биться.

Однажды она нашла его в саду. Он стоял под старой яблоней и смотрел на почки, готовые лопнуть.

«О чём думаешь?» – спросила она, обнимая его сзади.

«О том, что иногда, чтобы начать цвести, дереву нужно пережить самую суровую зиму. И что мы с тобой, наверное, пережили свою».

Он повернулся, обнял её. Его руки, те самые руки, которые когда-то выбирали, кому жить, а кому умереть, теперь бережно держали её лицо.

«Я буду искупать это всю жизнь, Юля. Каждый день».

«И я буду рядом. Каждый день».

И когда их губы встретились, это не был поцелуй забвения. Это было подтверждение – памяти, боли, выбора. И любви, которая, подобно самому живучему дереву, пустила корни даже в каменистой почве их прошлого, чтобы цвести против всего и вся. Против тьмы, против разума, против самой смерти. Просто чтобы цвести. Здесь и сейчас.

Работа в хосписе «Успение» была для Артема одновременно наказанием и благословением. Здесь его скальпель и хитроумные хирургические приёмы были бесполезны. Здесь побеждала не техника, а человечность. То, что он так долго подавлял в себе.

Однажды к нему пришла умирающая женщина, Лидия Семёновна, бывшая балерина. Рак поджелудочной железы, метастазы. Но глаза её светились озорным огоньком.

«Вы тот самый? Из „той“ истории?» – спросила она, разглядывая его.

Артем почувствовал, как спина покрылась холодным потом. Он кивнул, не в силах солгать этим проницательным глазам.

«А та девушка? Та, что вас сдала и спасла?»

«Она… дома. Ждёт меня».

Лидия Семёновна слабо улыбнулась.

«Хорошо. Любовь должна ждать. А я вот никого не дождалась. Всю жизнь на сцене прожила. И теперь думаю – а может, я не тем органам служила? Сердце просило одного, ноги – другого…»

Она говорила с ним, как с исповедником. И он слушал. Впервые в жизни он не искал в словах пациента анамнез, диагноз, прогноз. Он просто слушал историю. Историю не тела, а души.

Когда она умерла тихой ночью, держа его за руку, Артем вышел в сад хосписа и разрыдался. Он плакал не только по ней. Он плакал по всем, чьи истории он не услышал, чьи сердца не попытался понять, видя лишь орган, пригодный или непригодный для трансплантации.

Юлия нашла его там, на рассвете, сидящего на скамейке с пустым, разбитым взглядом.

«Я не заслуживаю этого шанса, – сказал он, не глядя на неё. – Все эти люди… они уходят достойно. А я остаюсь. Почему?»

Она села рядом, взяла его холодные пальцы в свои.

«Потому что искупление – не в смерти, Артём. Оно в том, чтобы нести свой крест. Жить с этим. Каждый день просыпаться и делать правильный выбор. Даже если это просто выслушать чью-то историю».

Осень в Нормандии была дождливой и меланхоличной. В один из таких дней, когда ветер гнул стволы яблонь и швырял в окна капли, как мелкие камни, к их дому подъехал чёрный «Мерседес».

Из машины вышли двое: женщина лет сорока в строгом костюме и молодой мужчина с портфелем. Они представились адвокатами из международной правозащитной организации.

«Мы ведём дело против доктора Волкова и его сообщников в Международном уголовном суде, – объяснила женщина, Анна Форестье. – Нам нужны ваши показания. Оба ваших».

Артем насторожился. «Суд уже был. Приговор вынесен».

«Это национальный суд. Мы говорим о преступлениях против человечности. О транснациональной сети принудительного изъятия органов. Ваш бывший коллега, как мы выяснили, продолжал деятельность и после ареста, из-за пределов тюрьмы. Через подставные лица».

Юлия почувствовала, как холодная рука страха снова сжала её сердце.

«Чего вы хотите?»

«Мы хотим окончательно уничтожить „Эскулап“. Раз и навсегда. И для этого нужны главные свидетели. Вы. И вы, доктор Светлов. Ваши подробные показания могут приговорить их к пожизненному заключению в Гааге».

Артем молча смотрел в окно на бушующий сад. Он знал, что согласие означает возвращение в кошмар. Публичные слушания, давление, опасность. Отказ – позволит монстру выжить.

«Дайте нам время подумать», – сказала Юлия, видя его бледность.

Ночью кошмары вернулись. Артему снились операционные, где на столах лежали не пациенты, а люди из его старого списка. Они смотрели на него пустыми глазницами и спрашивали одним хором: «Почему я?» Во сне он пытался ответить, но из его рта вылетали только медицинские термины, цифры совместимости, показатели выживаемости реципиентов.

Он проснулся с криком, в холодном поту. Юлия уже сидела рядом, держала его за плечи.

«Я снова там, – прошептал он, задыхаясь. – Я никогда оттуда не уйду. Это во мне. Как вирус».

Она прижала его голову к своему плечу, гладила по волосам, как ребёнка.

«Ты не там. Ты здесь. Со мной. Ты сделал выбор».

«А если это мой крест? – голос его был полон отчаяния. – Не искупление, а наказание? Вечно возвращаться туда во сне, потому что я заслужил это?»

«Тогда мы будем встречать эти кошмары вместе. Каждую ночь. Я буду здесь, чтобы будить тебя».

Она понимала, что адвокаты из Гааги принесли с собой не просто предложение. Они принесли прошлое, вонзив его, как шприц, прямо в едва затянувшуюся рану их настоящего.

Пока они колебались, Анна Форестье прислала им досье. Новые жертвы. Фотографии. Люди из стран третьего мира, бедных регионов Европы, которые «исчезали» после обращения в сомнительные медицинские агентства, предлагавшие работу или лечение. Их органы находили в частных клиниках Швейцарии, ОАЭ, США. Все нити вели к сети, в которой Волков, даже находясь под стражей, оставался ключевым стратегом.

Среди документов Юлия нашла знакомое имя – Лидия Семёновна. Оказалось, её племянник, молодой талантливый пианист, пропал без вести в Киеве за год до её смерти. Он искал спонсора для лечения хронической болезни лёгких. Его нашли мёртвым в карьере под Одессой. Без одного лёгкого и почек.

«Они забрали у неё последнее, что она любила, – сказала Юлия, глядя на документы. – Её племянника. И она знала. Чувствовала. Поэтому и говорила с тобой о служении не тем органам».

Артем сжал кулаки так, что кости побелели.

«Я знал этого мальчика. Вернее, видел его в списке. Как потенциального донора для сына одного из наших „благотворителей“. Я тогда… я тогда отмёл эту кандидатуру. Сказал, что не подходит по параметрам. Но Волков настоял на дополнительных анализах».

Он поднял на неё глаза, полные нового, свежего ужаса.

«Я мог его спасти. Просто вычеркнуть из списка. Но я не стал спорить. Потому что устал. Потому что это был уже седьмой случай за месяц… Я сдался».

Это было новое падение. Новый пласт вины. Даже в своем «милосердии» он оказался соучастником.

Они сидели на кухне при свечах, потому что буря выбила электричество. Между ними лежало досье, как обвинительный акт.

«Если мы не выступим, это продолжится, – тихо сказала Юлия. – И мы будем знать, что могли остановить это и не остановили».

«А если выступим, они найдут нас. Убьют. Или того хуже – разлучат. Посадят меня по-настоящему, а тебя…»

«Я не боюсь. Я боялась два года назад. Сейчас я просто устала бояться. И я зла. Я хочу, чтобы эта машина сломалась. Навсегда».

Он взял её руку, провёл пальцем по тонким шрамам на её запястье – следам от наручников в той подземной клинике.

«Я не могу позволить, чтобы с тобой снова что-то случилось. Из-за меня».

«Это уже не только из-за тебя, Артём. Это из-за нас. Из-за того, во что мы верим. Ты сам сказал – каждый день делать правильный выбор. Сейчас этот выбор – поехать в Гаагу».

Он долго смотрел на пламя свечи, которое колебалось в потоках холодного воздуха из щелей в старых рамах.

«Хорошо. Но на моих условиях. Ты – под круглосуточной охраной. И мы делаем это один раз. Выкладываем всё. А потом…»

«А потом возвращаемся домой», – закончила она.

Он кивнул. Но в его глазах была тень. Он понимал, что пути назад, в их тихую нормандискую жизнь, может и не быть.

Зал Международного уголовного суда был другим миром. Стекло, сталь, высокие потолки. Здесь пахло не антисептиком, а властью и холодной справедливостью.

Артем давал показания три дня. Он говорил чётко, технично, без эмоций, как на консилиуме. Он называл имена, даты, методы, суммы денег, схемы отмывания, маршруты перевозки органов, имена реципиентов в высших эшелонах власти разных стран. Он был идеальным свидетелем – невозмутимым, неопровержимым.

Но когда прокурор показал фотографии жертв, включая племянника Лидии Семёновны, что-то в нём надломилось. Он замолчал, глядя на изображение улыбающегося молодого человека с скрипичным футляром.

«Доктор Светлов?» – мягко подтолкнул его прокурор.

«Я видел его результаты гистологии, – голос Артема вдруг стал хриплым, человеческим. – Он был совершенно здоров. Кроме небольшой астмы. Он мог бы жить. Играть. Радовать свою тётю. Я… я поставил галочку в графе „пригоден“. Зелёную галочку. Потому что у нас была цветовая система. Зелёный – идеальный донор».

В зале воцарилась гробовая тишина. Артем закрыл лицо руками, его плечи затряслись.

Юлия, сидевшая в зале для публики, встала. Она не могла подойти к нему, но он почувствовал её взгляд. Поднял голову, встретился с её глазами. В них не было осуждения. Только понимание. И боль. Общая боль.

Этот момент – его публичное падение, его слом – стал самым сильным доказательством обвинения. Никакие адвокаты Волкова не могли оспорить искренность этой агонии.

После оглашения показаний их поместили в безопасный дом на окраине Гааги. Охрана, бронированные окна, проверка всего. Но чувство опасности витало в воздухе.

В ночь перед заключительными прениями к Юлии подошёл один из охранников, грузный мужчина с шрамом на щеке.

«Вам передачу», – сказал он, протягивая коробку от шоколадных конфет.

Внутри, под слоем фольги, лежал не шоколад, а старый хирургический скальпель. И записка: «За каждое слово – по сантиметру плоти. Начнём с неё. Выбор за тобой. Волков».