СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну

Пётр Фарфудинов

СБОРНИК РАССКАЗОВ Дверь в бездну

СБОРНИК РАССКАЗОВДверь в бездну

Ключ щелкнул в замке с привычной скукой. Марк зашёл в прихожую своего двухэтажного дома в престижном пригороде. Тишина. Густая, плотная, неестественная. Он сбросил портфель на дубовую консоль и крикнул:

– Лена, я дома!

Ответом была только тревожная тишина, нарушаемая тиканьем старых напольных часов в гостиной. Марк прошёл в гостиную и замер.

На паркетном полу, в центре комнаты, лежала фигура в чёрном балахоне с капюшоном. Рукава были пусты, ткань обрисовывала лишь силуэт, но не тело. И над фигурой, выложенное из лепестков тёмно-красных роз, мерцало одно слово:СМЕРТЬ.

Марк почувствовал, как ледяная волна прошла по позвоночнику. Он шагнул ближе, и в этот момент свет погас. В темноте раздался шёпот – низкий, безжизненный:

– Причина найдёт тебя сама… Поздно бежать.

Расследование вёл детектив Сергей Горский, старый знакомый Марка по колледжу. Увидев на месте происшествия не тело, а лишь его символическое изображение, Горский нахмурился:

– Это не убийство, Марк. Это предупреждение. Или начало какой-то игры.

– Какая игра?! – голос Марка дрожал. – Где Лена? Где моя жена?

Лена обнаружилась у подруги – она уехала после ссоры утром. Фигура из балахона оказалась манекеном. Розы – из собственного сада Марка. Ни взлома, ни следов борьбы.

Но Горский знал: такие спектакли не устраивают просто так. Он начал копаться в жизни Марка.

А жизнь эта была полна теней.

Тень первая: Брат. У Марка был младший брат, Алексей. Три года назад он погиб в автокатастрофе. Марк был за рулём. Следствие признало его невиновным – лобовое столкновение с пьяным дальнобойщиком. Но мать Алексея, Ирина Викторовна, так и не простила старшего сына. Она исчезла из жизни Марка, уехав в монастырь. Горский навестил её.

– Он отнял у меня свет, – сказала она, не поднимая глаз. – Но Бог ему судья, не я.

Тень вторая: Деловой партнёр. За год до происшествия Марк вытеснил из бизнеса своего лучшего друга и партнёра, Дмитрия Соколова. Дмитрий обанкротился, его семья распалась. В день, когда Марк подписал документы о полном контроле над компанией, Дмитрий поклялся отомстить.

– Он украл не просто долю, – сказал Горский Марку. – Он украл жизнь. И Дмитрий бесследно исчез.

Тень третья: Любовница. У Марка был роман с молодой художницей Аней. Два месяца назад она сообщила о беременности. Марк настаивал на аборте и предложил крупную сумму. Аня взяла деньги и пропала. Её мастерская опустела.

Тень четвёртая: Сама Лена. В её компьютере Горский нашёл переписку с неизвестным. Фрагменты: «Он никогда не узнает…», «Пора заканчивать игру», «Смерть придёт за ним в его же доме».

Марк, парализованный страхом, начал видеть знаки. В офисе на столе появлялись лепестки роз. В машине пахло монастырским ладаном (любимый запах матери). На телефон приходили сообщения с неизвестного номера: цитаты из дневника Алексея, который он вёл перед смертью.

Лена вернулась, но была холодна. Она отрицала свою причастность к переписке:

– Это подстава, Сергей! Кто-то хочет поссорить нас!

Но в её голосе дрожала ложь.

Горский, изучая дело об аварии, обнаружил странности. Свидетели, показания которых оправдали Марка, внезапно уехали из страны. Запись с камеры на соседнем здании (которая могла бы подтвердить или опровергнуть версию Марка) бесследно исчезла из архива ГИБДД.

А потом появился первый труп.

В садовом пруду Марка нашли тело Дмитрия Соколова. В руке он сжимал лепесток чёрной розы. Рядом – записка: «Первая жертва твоей жадности».

У Марка случилась истерика. Он признался Горскому:

– Я… Я мог избежать той аварии. Я был пьян. Алексей пытался отобрать руль… Мы боролись, и я не справился с управлением. Я солгал. Всем.

Расследование раскололось. Все подозревали друг друга.

Лена – мстила за измены и холодность мужа.

Ирина Викторовна – за смерть сына.

Исчезнувшая Аня – за предательство и нерождённого ребёнка.

Покойный Дмитрий (но кто-то же убил его?) – за разорение.

А потом на связь вышел неизвестный. Он отправил Горскому папку с файлами: детали аварии, фальсифицированные документы, переписку Марка с коррумпированным экспертом. И голосовое сообщение, искажённое вокодером:

– Все они виноваты. Но смерть должна быть… поэтичной. Он умрёт там, где начал своё падение – в своём доме. В воскресенье, в полночь.

Горский поставил охрану. Марка не выпускали из виду. Дом опутали камерами.

Воскресенье. 23:59.

В доме были только Марк и Горский. Лену увезли в безопасное место. Внезапно погас свет. Сработала резервная система, но свет был тусклым, мерцающим.

Из колонок домашнего кинотеатра раздался тот самый шёпот:

– Время пришло. Посмотри в глаза своему страху.

Двери в гостиную распахнулись. В центре комнаты стояла фигура в балахоне. Но теперь она держала в руках фотографию Алексея. Марк закричал.

Фигура сбросила капюшон.

Это былаАня. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах.

– Ты отнял у меня ребёнка, – прошептала она. – Я отниму у тебя всё.

Но Горский заметил движение на втором этаже. На балконе, держа в руках пульт, стоялаЛена.

– Остановись, Аня! – крикнула она. – Это не план!

И тут всё стало ясно.

Лена и Аня действовали вместе. Лена знала об изменах, знала про аварию (тайком прочитала исповедь Марка в старом ноутбуке). Она нашла Аню после аборта. И вместе они придумали месть.

Идею подалдневник Алексея. Он писал: «Смерть – это не конец, а справедливость. Иногда её нужно пригласить в дом, чтобы она забрала того, кто этого достоин».

Но их план не предполагал убийства Дмитрия. Его убилтретий.

Из темноты вышел высокий мужчина. Это былсын Дмитрия, Кирилл. Он всё знал. Следил за отцом, за Марком, вышел на след Лены и Ани. И решил, что месть должна быть настоящей. Это он убил Дмитрия, своего же отца, чтобы подставить Марка в ещё большем преступлении. Чтобы страдания были полными.

– Вы играли в театр, – спокойно сказал Кирилл, наводя пистолет на Марка. – А я принёс настоящую смерть. Как та, что ты принёс в мою семью.

Раздался выстрел. Но пуля попала в Горского, который бросился вперёд. Вторая пуля – в Кирилла (выстрелила Лена из револьвера, спрятанного за пазухой).

Марк стоял на коленях, глядя на кровь на паркете, смешанную с лепестками роз. Он смотрел на жену, которая мстила ему, на Аню, которая ненавидела его, на умирающего сына человека, которого он разорил.

И понял.

Причиной был он сам. Его трусость (скрывшая правду об аварии), его жадность (разорившая партнёра), его предательство (измена и подкуп любовницы), его равнодушие (оттолкнувшее жену). Он годами строил ловушку, в которую в итоге попал. Все эти люди были лишь орудиями, но пружину сжимал он.

Смерть действительно ждала его дома. Не как фигура в балахоне, а как итог всей жизни.

Кирилл выжил, но получил пожизненное за убийство отца. Лена и Аня получили сроки за похищение, шантаж и пособничество. Марк… Марк остался один в огромном доме. Компанию пришлось продать, чтобы выплатить компенсации семьям всех пострадавших.

Он часто сидит в гостиной, где когда-то увидел то самое слово. И смотрит на пустой паркет. Иногда ему кажется, что лепестки ещё там. И что тихий шёпот доносится из темноты:

«Причина найдёт тебя сама… Она всегда была внутри тебя».

Суд закончился. Гулкий зал, приговоры, хлопающие двери – всё смешалось в одно тягучее пятно. Марк вышел на ступени здания суда под холодный осенний дождь. Его не ждали. Никто.

Дом теперь казался ему огромной гробницей. Он продал мебель из гостиной, ту самую, где лежал зловещий балахон. Но пустота не принесла облегчения. Она заполнилась призраками.

Первым вернулсяАлексей. Не призрак в буквальном смысле, а его голос. Марк стал слышать его, включая воду в душе или засыпая. Тихий, спокойный, без упрёка:

– Братишка, помнишь, как мы на даче у деда лазили на ту яблоню?..

– Алексей, прости…

– Мне нечего прощать. Ты сам себя не простил.

Затем появиласьАня. Вернее, её смех – лёгкий, серебристый, каким он был в самом начале их романа. Он доносился из пустых комнат на втором этаже. Марк вскакивал, бежал на звук, но находил только пыльные солнечные лучи на полу.

Но самыми невыносимыми былиночные визиты Кирилла Соколова. Во сне Марк снова и снова переживал тот вечер: выстрел, кровь Горского, искажённое ненавистью лицо молодого человека. И слова, которые Кирилл прошипел ему уже после ареста, на последнем свидании перед этапированием:

– Ты жив. А мой отец – мёртв. Я убил его ради тебя. Чтобы ты знал, что такое настоящая потеря. И знай, Марк, ты умрёшь. Не сегодня. Не от пули. Ты умрёшь в одиночестве, слушая эхо своих поступков. И это будет гораздо хуже.

Пророчество сбывалось. Одиночество съедало его изнутри.

Детектив Горский выжил. Пуля прошла в сантиметре от сердца. После выписки он пришёл к Марку. Не как следователь, а как друг, каким был когда-то.

– Нужно закрыть целостность , Марк. Последнюю дверь.

– Какая ещё дверь?

– Дверь к твоей матери. К Ирине Викторовне.

Марк отчаянно сопротивлялся. Страх увидеть её осуждение был сильнее страха перед призраками. Но Горский был настойчив:

– Она – единственная, кто не хотела тебе отомстить. Она ушла в монастырь. Спроси себя – почему? Может, не только от горя, но и чтобы не сгореть в ненависти к собственному сыну?

Они поехали в удалённый северный монастырь, затерянный в лесах. Дорога заняла целый день. По пути Горский молчал, давая Марку приготовиться.

Ирина Викторовна встретила их в маленькой свечной лавке. Она постарела, осунулась, но в глазах был неожиданный покой. Увидев сына, она не заплакала и не отвернулась. Она кивнула, как будто ждала.

– Идём в мой домик, – просто сказала она.

В крохотной келье пахло хвоей, воском и сушёными травами. Марк сидел на табурете, не в силах поднять глаза.

– Мама, я…

– Ты приехал просить прощения, – тихо закончила она. – Но прощение – не односторонний акт, Марк. Я давно тебя простила. С первого дня.

Он поднял на неё глаза, полные недоверия.

– Как? После того, что я натворил? После Алексея?

Ирина Викторовна вздохнула, глядя в маленькое окошко на тёмные ели.

– Алексей любил тебя больше жизни. Он тобой гордился. Ты был ему не просто братом, ты был героем. В ту ночь… он позвонил мне.

Марк похолодел.

– Что? Когда?

– За час до аварии. Он был взволнован, говорил, что вы поссорились. Что ты был не в себе, выпил. Он умолял меня поговорить с тобой, уговорить тебя не садиться за руль. Я… я не успела.

Она закрыла глаза, сдерживая дрожь в голосе.

– И когда всё случилось, и я узнала, что ты за рулём, и что ты выжил, а его нет… Да, я возненавидела тебя. Но ненависть – это огонь, который сжигает сосуд. Я выбрала уйти. Не от тебя, а от этой ненависти. Чтобы не превратиться в чудовище. Я молилась за тебя каждый день. За твою душу, которую ты сам казнил гораздо страшнее, чем могла бы я.

Марк разрыдался. Впервые за все эти годы – не от страха или жалости к себе, а от осознания всей глубины потери и прощения, которого он был недостоин.

– Он, Алексей… он бы простил? – выдохнул он сквозь слёзы.

– Он простил тебя ещё до удара, – сказала мать с такой уверенностью, что у Марка перехватило дыхание. – В последнюю секунду. Потому что любил. А любовь сильнее смерти.

Она подошла, взяла его голову в свои ладони, как в детстве.

– Теперь тебе нужно научиться прощать себя. Это самое трудное. И ты должен это сделать. Не для меня. Не для его памяти. Для себя. Чтобы жить.

Возвращаясь в город, Марк чувствовал странную опустошённость, будто из него вынули занозу, которая гноилась годами. Боль осталась, но она стала чище.

Он решил разобрать вещи Алексея, которые хранил на чердаке в запечатанных коробках – не мог ни выбросить, ни смотреть на них. Среди учебников, дисков и одежды он нашёл толстую тетрадь в кожаной обложке. Дневник.

Сердце заколотилось. Он сел на пыльный пол, под свет единственной лампочки, и начал читать.

Последняя запись была датирована днём их гибельной поездки:

«…Марк снова разругался с Леной. Он в ярости. Выпил почти целую бутылку виски. Говорит, поедет к той, Ане. Я умолял его не садиться за руль. Он назвал меня слабаком и маменькиным сынком. Чёрт. Он не понимает, что губит себя. Он как бабочка, летящая на огонь, и думает, что это солнце. Я поеду с ним. Не могу отпустить одного. Если что – хоть буду рядом. Надо позвонить маме, попросить, чтобы она поговорила с ним завтра, когда он остынет. Главное – пережить эту ночь. Прости меня, мама, если что… И прости тебя, братишка. Я ведь люблю тебя, несмотря ни на что. Ты – моя семья».

Марк закрыл дневник, прижал его к груди и сидел так в пыльной тишине чердака до самого утра. Теперь у него былодоказательство. Не его вины – она и так была очевидна. А доказательство любви. Брат поехал с ним, зная о risk, чтобы быть рядом. Чтобы защитить.

Он не спас. Но онпытался.

С облегчением пришла новая опасность. Марк начал замечать, что за ним следят. Неприметная серая машина у дома. Шорох шагов в саду, когда он выходил вечером. Однажды утром он нашёл на крыльце не лепестки роз, а фотографию. Старую, потрёпанную. На ней он, Алексей и Дмитрий Соколов в молодости, на рыбалке. Все смеются. На обороте надпись: «Друзья. Пока ещё».

Он позвонил Горскому. Тот, ещё не оправившийся до конца от ранения, примчался мгновенно.

– Кирилл в колонии строгого режима. У него железное алиби, – хмуро сказал Сергей, изучая фото. – Значит, есть кто-то ещё. Кто-то, кого мы упустили.

Они стали копать. Глубже. За Дмитрием Соколовым, за его разорением, стояли не только убытки. Былаещё одна жертва. Старый бухгалтер компании, Василий Петрович, честный и принципиальный человек. Он обнаружил махинации Марка при вытеснении Дмитрия и попытался протестовать. Марк, тогда уже опьянённый властью, уволил его «по статье», обвинив в халатности. Репутация Василия Петровича была разрушена. Через полгода он умер от инфаркта. Один, в съёмной квартире.

У него оставалсявнук. Артём. Парень, которого дед растил один, после смерти родителей. Гордый, умный, с взрывным характером. В день похорон деда он поклялся отомстить «этому жадному ублюдку, Марку».

– Он исчез с радаров три года назад, – сказал Горский, листая файлы. – Говорили, уехал работать на север. Но, видимо, он никуда не уезжал. Он ждал. Возможно, он и был тем самым «неизвестным», который координировал Лену и Аню, подбрасывал нам информацию. А теперь, когда его марионетки в тюрьме, он решил закончить дело сам.

Марк понял: цепь его предательств и ошибок была длиннее, чем он мог представить. Каждое его действие, каждый безнравственный поступок запускал волну последствий, которая теперь накатывала на него со всех сторон.

Артём не шутил. На следующий день пришло сообщение:

«Дело моего деда закроется твоей смертью. Жди. Я уже в доме».

Это было невозможно. Горский проверил каждый сантиметр – никого. Но сообщение приходило с заблокированного номера. Паника вернулась, красной волной, смывая недолгий покой.

И тогда Марк принял решение. Не бежать. Не прятаться. Он написал ответ:

«Артём. Я виноват перед твоим дедом. Если хочешь поговорить – приходи. Дверь открыта. Если хочешь убить – я не буду сопротивляться. Но сначала выслушай. Услышь всю историю. Не только мою вину, но и моё наказание. А потом решай».

Он отправил сообщение, выключил телефон и сел в той самой гостиной, лицом к двери. Ждать.

Финальная встреча была назначена. Его жизнь висела на волоске. Но впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только усталое, горькое спокойствие.

Он ждал свою Смерть. Но на этот раз – лицом к лицу.

Полночь. Тиканье напольных часов в гостиной отмеряло секунды, тяжелые и густые, как сироп. Марк не включил свет – только тусклое мерцание уличного фонаря пробивалось сквозь щели жалюзи, расчерчивая пол призрачными полосами. Он сидел в кресле, лицом к парадной двери. В руке – старый фонарик, не как оружие, а как символ готовности осветить тьму, которую он сам породил.

Он ждал.

Шаг на веранде. Не скрип, а приглушенный стук каблука о дерево. Марк не пошевелился. Дверная ручка медленно повернулась – он не стал ее запирать.

В проеме возник силуэт. Высокий, подтянутый. Молодой человек лет двадцати пяти.Артём. Он не прятал лица. Оно было бледным, острым, с темными глазами, в которых горела не дикая ненависть Кирилла, а холодная, выверенная решимость. В руке он держал не пистолет, а длинный, тонкий конверт.

– Приглашение принял, – тихо сказал Артём. Его голос был ровным, без дрожи. – Не ожидал открытой двери.

– Я устал от закрытых, – ответил Марк. – Садись. Пройди в гостиную.

Артём вошел, осторожно, как дикий зверь на чужой территории. Он не сел, остался стоять у камина, спиной к холодному мрамору.

– Ты думаешь, словами что-то изменишь? – спросил он. – Ты разрушил жизнь моего деда. Он был честным. Всю жизнь. А ты за клочок бумаги с цифрами сломал его. Он умер в нищете, в позоре, который ты на него наклеил. Он не дожил до моей защиты. А я должен был его защитить.

– Я знаю, – сказал Марк. – И я не буду просить прощения. Это было бы оскорблением для тебя и для его памяти. Я предложу тебе другое.

Артём едва заметно нахмурился.

– Что?

– Правду. Всю. Не ту, что была в суде. Не ту, что я сам себе врал. А ту, что привела меня сюда, в это кресло, в эту пустоту.

И Марк начал говорить. Не оправдываясь. Констатируя. Про алкогольный угар после ссоры с Леной. Про хамское вышвыривание Ани с деньгами. Про подделанные подписи и сфабрикованные акты, которые сгубили Дмитрия и его бухгалтера. Про ложь об аварии, которую он нес как камень в груди. Он говорил о страхе, который стал его единственным спутником. О ночах, когда он слушал тишину этого дома и понимал, что заслужил каждую ее секунду.

– Я не жду сочувствия, Артём. Я предлагаю тебепонимание. Месть – это просто действие. Оно может принести тебе облегчение на миг. Но потом останется пустота. Я в ней живу. И знаю, на что она похожа. Она похожа на этот дом. Красивый фасад и гнилые стены.

Артём молчал, перебирая конверт в руках.

– Почему ты не сопротивляешься?

– Потому что я уже мёртв, – тихо сказал Марк. – Тот человек, который совершал все это, он умер давно. Осталась оболочка, которая ждёт, когда кто-то поставит точку. Если этот кто-то – ты… что ж. Это будет справедливо.

Он закрыл глаза, приготовившись. Ждал удара, выстрела, хрипа.

Но услышал шуршание бумаги. Открыл глаза. Артём протягивал ему конверт.

– Это не пистолет. Это – искупление.

Марк взял конверт. Внутри были документы.

Детализированный отчёт о махинациях Марка за последние семь лет. Не только с Дмитрием, а всё. Уклонение от налогов, откаты, чёрная бухгалтерия. Собранные с железной тщательностью, с копиями чеков, переписок, цифровых следов. Этого хватило бы, чтобы посадить его надолго.

Заявление о добровольном признании, уже составленное. Оставалось подписать.

Исковое заявление о возмещении материального и морального ущерба от имени Артёма и семей всех пострадавших – Дмитрия, бухгалтера Василия Петровича, даже Ани. Сумма была астрономической. Она равнялась всему состоянию Марка, всем активам, всему, что у него было.

– Ты собирал это всё время, – без интонации произнес Марк, листая страницы.

– С тех пор, как умер дед. Я учился на юриста ради этого. Работал в безопасности, чтобы научиться следить. Я был тенью, Марк. Твоей совестью, которую ты выбросил. Я видел каждый твой шаг. И ждал момента, когда твоя собственная жизнь тебя же и уничтожит. Этот момент настал.

Артём сделал шаг вперед.

– Убью я тебя или нет – ничего не изменится. Ты уже в аду своего создания. Но смерть – это слишком легко для тебя. Ты долженжить. Жить в том мире, который построил. Без денег. Без статуса. Без этого дома. С клеймом мошенника и убийцы. С пустотой, которую не заполнить ничем. Вот твоё наказание. Подпиши. Или…

Он не договорил. Не нужно было. Марк понял. «Или» вело к тюрьме по этим же документам, но уже без капли снисхождения.

– Зачем тебе это? – спросил Марк. – Чтобы видеть, как я страдаю?

– Чтобы видеть, как правда восторжествует, – поправил его Артём. – Чтобы мой дед мог спать спокойно. Чтобы все, кого ты сломал, получили хоть что-то назад. Даже если это просто деньги. Это не возместит потерь. Но это – знак. Знак того, что зло не осталось безнаказанным.

Марк взял ручку, лежавшую на столе. Взвесил её в руке. Эта подпись будет настоящей смертью. Смертью Марка-бизнесмена, Марка-хозяина жизни, Марка, которым он когда-то был.

Он подписал. Все бумаги. Одну за другой. Его рука не дрогнула.

Артём аккуратно собрал документы, положил в конверт.

– Завтра к тебе придут судебные приставы. Будь готов.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Артём, – позвал его Марк. – А что… что будет с тобой?

Парень остановился в дверях, не оборачиваясь.

– Я буду жить. С чистой совестью. И, возможно, однажды перестану видеть во сне глаза деда, полные разочарования. Прощай, Марк.

Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не пугающей, а… окончательной.

Утром пришли, как и обещалось. Описали имущество. Марк наблюдал со стороны, как выносят вещи, наклеивают печати. Он оставил себе только одну коробку: фотографии, дневник Алексея, потрёпанную детскую книжку, которую ему читала мать.

Он переехал в маленькую комнату на окраине города, снятую за последние наличные. Горский помог устроиться дворником в местный парк. Физический труд оказался спасением – он утомлял тело, не оставляя сил для само разрушительных мыслей.

Новости о крахе «империи Маркова» и его полном разорении попали в прессу. Были и сочувствующие, и злорадствующие. Он не читал. Отказался от интернета и телефона.

Иногда к нему приходилаЛена – уже после выхода по УДО. Она изменилась, поседела. Говорила мало, чаще молча сидела с ним на скамейке в парке, смотря на играющих детей.

– Прости, – сказала она однажды. Не за что-то конкретное, а за всё.

– Я тоже, – ответил он. И это было всё, что нужно.

Аня уехала в другой город, начала новую жизнь. Он узнал об этом от случайного знакомого. Пожелал ей счастья – мысленно, про себя.

Главным открытием сталатишина. Не та, прежняя, населённая призраками, а новая – простая, бытовая. Скрип метлы по асфальту, шум дождя, смех детей. В ней не было угрозы. В ней было… жизнь.

Он начал писать. Не дневник, а письма. Алексею. Дмитрию. Василию Петровичу. Артёму. В них он не просил прощения. Он просто рассказывал о своем дне. О том, что увидел первую почку на старом клёне. О старике, который каждый день кормил голубей. О том, как вкусен может быть простой бутерброд, когда ешь его, глядя на закат.

Письма он не отправлял. Сжигал в жестяной банке у себя в комнатке. Дым уносил слова вверх, к небу, которое теперь казалось ближе и чище.

Однажды, подметая аллею, он увиделАртёма. Тот стоял вдалеке, наблюдая. Марк остановился, оперся на метлу, кивнул. Артём кивнул в ответ. Ни слова не было сказано. Но в этом молчании было больше, чем во всех прошлых разговорах. Было принятие. Принятие расплаты и принятие того, что жизнь продолжается.

Артём развернулся и ушел. Марк понял, что больше не увидит его. Цепь была разорвана.

Прошло пять лет. Марк всё так же работал в парке. Он стал своим для местных – тихий, вежливый дворник, который всегда поможет донести сумку или починить скамейку. Дети звали его «дядя Марк».

Он получил письмо от матери. Она писала, что монастырь перестраивает старую школу в соседней деревне. Нужны руки. Любые. Он поехал.

Северный воздух, знакомый запах хвои и ладана. Мать встретила его у ворот. Обняла, как в детстве. Теперь они были не жертвой и палачом, а просто сыном и матерью, у которых осталось немного времени.