Комментарии к метафизике Аристотеля. Книги VI - VII

x. Но ведь кто-либо усомнится. Из сказанного возникает сомнение немаловажное: является ли первая Философия всеобщей, то есть рассуждает ли она о сущем, поскольку оно есть сущее, и о его началах и свойствах, а, следовательно, обо всех сущих; или же она есть частная [наука], которая ограничивается пределами некоего определенного рода. Ибо если истинно то, что сказано в 4-й книге, главе 1, и в начале сей [книги], то первая Философия будет всеобщей и простирающейся на все роды вещей. Ибо в тех местах сказано, что она не рассуждает о вещах тем способом, каким рассуждает Геометрия, и Астрология, и прочие частные [науки], а именно так, чтобы из всей совокупности вещей вычленить некий частный род и рассуждать только о нем; но [сказано, что она] рассуждает о сущем вообще, или поскольку оно есть сущее, чего прочие не делают. Если же должно держаться того, что было только что объяснено, то она не должна называться всеобщей, но частной; поскольку сим основанием она отличается от Физики и Математических [наук], потому что все они имеют дело с вещами, не отделенными от материи (хотя менее [отделенными], чем Математика, которая некоторым образом рассматривает нематериальное), она же берет на себя труд рассуждать о совершенно отделенных от материи [вещах], что есть некий особый род сущих, а не все сущее.

[На полях:] Кажется, что наука всеобща. Кажется, что [она] напротив не [такова]. Решение сомнения.

Сие сомнение Аристотель разрешает следующим образом. Если нет субстанции, первой и высшей по отношению к естественным субстанциям, но все они материальны и подвижны, то естественная философия есть первая философия и, следовательно, всеобщая наука, и она рассуждает о сущем, поскольку оно есть сущее, а, следовательно, обо всех сущих, поскольку они сущие. Ибо та наука, которая рассуждает о собственном члене любого аналогичного [понятия], та же рассуждает и о прочих, поскольку они причастны имени и определению оного, как явствует в науке о здоровом, о моральном благе и подобных. Но таким образом сущее, поскольку оно есть сущее, будет тем же, что и сущее подвижное, или материальное. Если же есть некая субстанция неподвижная и чуждая материи, то нет сомнения, что сия самая наука, о которой ныне идет речь (к которой одной будет относиться рассмотрение сей субстанции), есть первая философия и, следовательно, всеобщая, потому что первая, то есть потому что [это] наука о первом члене сущего, к которому прочие, поскольку они сущие, относятся: а, следовательно, [наука] о сущем, поскольку оно есть сущее, и о его природе, и собственных свойствах. Ибо таким образом сущее не включает в свое определение никакой материи, иначе оно не охватывало бы вещи, совершенно чуждые материи. Итак, по двум причинам сия наука отличается от прочих как всеобщая от частных: во-первых, потому что она рассуждает о первых началах и причинах всех сущих, каковые суть вещи нематериальные: во-вторых Что если есть некая субстанция неподвижная, то сия [наука] будет и первичной, и первой философией: и до такой степени всеобщей, потому что первая: и к ней будет относиться [рассмотрение] сущего, поскольку оно есть сущее, и что оно есть, и что ему всеобще, поскольку оно есть сущее, присуще. потому что она рассуждает о том, что обще материальным и нематериальным [вещам]: чего ни то, ни другое не дозволено ни одной из прочих [наук]. Что же касается слов «Ибо не одинаков способ», то они имеют сей смысл: ибо не тот же способ рассмотрения у нее, что в прочих науках, даже Математических, которые по способу рассмотрения своих вещей более приближаются к первой философии, хотя и не в рассматриваемых вещах.

Вопрос I. ЧТО ЕСТЬ НАУКА в широком, но собственном значении.

Раздел I. Каким образом акт знания отличается от акта веры и мнения?

Поскольку Аристотель во всей сей главе рассуждает о различии наук, само дело, кажется, требует, чтобы мы прежде несколько тщательнее объяснили, что есть наука в широком, но собственном значении; затем — в особенном и более близком Философам; далее — есть ли она некое простое качество, или скорее соединение многих качеств; наконец, рассуждали бы о самом различии наук. Ибо против их безумства, [тех,] кто утверждал, что нет никакой истинной науки или достоверного познания, мы будем рассуждать в 11-й книге вместе с Аристотелем: где он кратко повторяет то рассуждение, которое начал в 4-й книге, к каковому [рассуждению] мы отослали обсуждение сей темы в ту книгу.

[На полях:] Двойное значение слова «наука».

Наука, хотя в просторечии распространяется весьма широко, однако у Философов и Теологов собственно берется двумя способами: во-первых, поскольку она отличается от веры и мнения, хотя бы [и имела дело] с единичными вещами, или по привходящему, и вещами случайными, каким образом [рассматриваются] и вера, и мнение; во-вторых, поскольку она есть [наука] только о тех вещах, которые Философы по своему установлению рассматривают, то есть о тех только, которые они определяют, разделяют и о которых доказывают их собственные свойства. Посему мы в сем вопросе будем рассуждать о том и другом роде науки. Но поскольку слово «Наука», принятое тем или иным способом, берется то за акт знания, то за навык [habitus] (каковое значение мы употребляем и в именах веры и мнения), а навыки познаются из своих собственных действий, то прежде нам [надлежит рассуждать] об акте знания, нежели о навыке, так чтобы при этом понималось, что имя веры в сем сравнении принимается за веру католическую и любую иную сверхъестественную, которая есть дар Божий по себе, а не за веру человеческую, которая понимается под именем мнения, широко взятым, как вскоре станет ясно.

Акты науки, веры и мнения сходятся в том, что все они относятся ко второй операции ума: но также и в том, что все они суть согласия, или одобрения, коими ум как бы обнимает то, что ему предлагается как истинное, или правдоподобное, или вероятное: хотя бы ему одному, кто подает согласие, казалось, что это так: ибо мы теперь рассуждаем не о том только истинном или правдоподобном, что у всех, или у большинства, или у более сведущих считается таковым; но вообще о всяком [предмете], который хотя бы одному кажется таковым.

Мы говорим, что согласие, или одобрение, [есть] вокруг того, что истинно, или правдоподобно, как вокруг собственного объекта: поскольку ум никогда не соглашается на ложное, как на ложное; равно как и воля никогда не объемлет зло, как зло.

Различаются же такого рода акты между собою тем, что акт знания достоверен и очевиден; акт веры достоверен, но неочевиден; акт же мнения ни достоверен, ни очевиден. Сие так обычно [говорится]: однако под именем достоверного согласия должно понимать то, что совершенно достоверно: что я сказал бы ради акта мнения, который часто называется достоверным морально, но не совершенно достоверным. Ибо совершенно достоверное согласие есть то, под которым не может скрываться ложное: очевидное же согласие — то, коим ум столь ясно судит, что не может чувствовать иначе.

Итак, оба сии условия должны обнаруживаться в акте знания, чтобы он отличался от акта веры и мнения, не только из общего согласия всех явствует, как сказано: но и доказывается из того, что акт знания есть совершеннейшая судящая операция ума; но не был бы совершеннейшим, если бы ему недоставало либо достоверности, либо очевидности.

[На полях:] Акт веры лишен очевидности. Евр. 11. 1. Кор. 13.

Что же в акте веры обнаруживается только достоверность, явствует не только из того же общего одобрения, и из самого определения веры, которая называется [верой] в то, что не видится, то есть что не познается очевидно: но и из того ясно доказывается, что если бы она была очевидной, то следовало бы из данного определения очевидного согласия, [что] тот, кто верит, не мог бы не соглашаться с теми, кому он оказал веру, что, однако мы часто видим происходящим. Что же ни одно из сих условий не подходит акту мнения, очевидно, поскольку под ним весьма часто скрывается ложное, как яснее дня.

[На полях:] Разделение акта мнения.

Должно же разделять акт мнения, если мнение актуальное берется вообще, на мнение в собственном смысле, и более собственно принятое, и веру человеческую: каковые друг от друга различаются тем основанием, что сие особенное мнение опирается на доводы, взятые из самого дела; вера же — на одном авторитете свидетельствующего.

Раздел II. [На полях:] Кажется, что различие сих актов передано неверно.

Но против сего кто-либо прежде всего возразит: О заключениях, некогда доказанных, имеется наука, потому что [в них] уже держатся не одной только верой или мнением: но может случиться, и часто случается, что те, кто имеет о них науку, забывают те доказательства, через которые они достигли науки о них, и потому, когда они так соглашаются с ними, не имеют их очевидности: следовательно, не всякий акт науки очевиден. Затем: Если бы всякий акт сверхъестественной веры всегда был с достоверностью, то от нее не отпадали бы столь многие и еретики, и отступники: ибо никто не отрицает того, в чем он достоверен, разве только, может быть, устно по дерзости будет оспаривать сие: следовательно, многие от всего сердца отрицают веру, [и] не является, конечно, ее акт по своей природе достоверным. В-третьих: Всегда одна из противоположных мнений, по крайней мере о вещи настоящей или прошедшей, достоверна; поскольку другая часть противоречия, которая не [касается] будущего случайного, определяется как истинная, как говорит Аристотель: следовательно, не всякое мнение, взятое вообще, недостоверно. [На полях:] Достоверность простирается шире, чем очевидность.

В-четвертых: Ни всякий акт особенного мнения, ни также всякий акт человеческой веры (ибо если достоверность берется собственно, то прежде всего очевидно, что она простирается шире, чем очевидность, поскольку она присуща и науке, и сверхъестественной вере, и, следовательно, не всякая достоверность может происходить от очевидности). Затем нет сомнения, что по природе достоверность [присуща] актам знания и католической веры прежде, чем им присуща очевидность, а сим — неочевидность. Чтобы ты уразумел сие, заметь, что оба сии условия — а именно достоверность и очевидность — [присущи] акту знания, одна же только достоверность — акту католической веры по объекту.

[На полях:] Почему акты науки и веры достоверны.

Ибо потому акты знания и католической веры достоверны (то есть до такой степени истинны, что под ними не может скрываться ложное), что объекты того и другого, поскольку они подпадают под их формальные основания, суть достоверные, то есть [суть] достоверной и определенной истины: или (что-то же самое) суть достоверные и необходимые соединения того, что сказывается, с тем, что подлежит: необходимые, говорю, либо просто, либо по предположению: каковыми способами необходимо, чтобы человек был животным, или имел пять пальцев (имеется в виду, конечно, его природа), и чтобы Сократ сидел, когда сидит, или сидел, когда сидел, или будет сидеть, когда будет сидеть: а также чтобы Бог был един в сущности, троичен в лицах; чтобы мир был создан в шесть дней, и день всеобщего суда, который будет, был будущим. Ибо поскольку все сие достоверно либо просто, либо по предположению, и познано как таковое, постольку акты знания и веры, которые около сего вращаются, суть достоверны, и под ними либо просто, либо по гипотезе не может скрываться ложное. И отсюда явствует, каким образом о случайных [вещах] может быть наука, или достоверное познание.

[На полях:] Почему акт знания очевиден.

Тем же образом дело обстоит с условием очевидности. Ибо потому акт знания очевиден, или [есть] столь ясного познания, что ум не может судить иначе, что соединение того, что сказывается, с тем, что подлежит, столь ясно, что ум не может его отрицать: происходит ли сие по причине полного тождества сказуемого с подлежащим, как когда Бог ясно будет видим как высшее благо; или по причине их непосредственного соединения, как в недоказуемых началах; или по причине очевидно соединяющего среднего [термина] сказуемых с подлежащими, как в заключениях доказанных [силлогизмов]. Из чего явствует, что достоверность не происходит от очевидности даже в самой науке, но и та и другая достоверность — и науки, и сверхъестественной веры — рождается из достоверности объектов, равно как очевидность науки — из очевидности собственного объекта.

[На полях:] Достоверность прежде очевидности, или неочевидности. Скольким способам [присуще] истинное. Истинное достоверное. Правдоподобное.

Явствует также, каким образом достоверность и очевидность как со стороны чувств, так и со стороны умопостигаемых объектов должна пониматься. То же, что достоверность [присуща] актам знания и католической веры прежде, чем им очевидность, а сим — неочевидность, можно понять и из объектов. Ибо истинное, или то, что кому-либо кажется правдоподобным, или что кому-либо кажется истинным (что мы выше сказали быть объектом согласия), разделяется на истинное достоверное, или необходимое либо просто, либо по предположению, что есть объект достоверного согласия; и на правдоподобное, или истинное недостоверное, склонное, однако более, по крайней мере у кого-либо, к истине, что есть объект недостоверного согласия, или мнения, вообще принятого. Затем истинное достоверное разделяется на истинное достоверное и очевидное, что есть объект согласия науки; и на истинное достоверное и неочевидное, что есть объект согласия сверхъестественной веры. Наконец, правдоподобное, что есть объект мнения вообще принятого, разделяется на правдоподобное по основанию, которое берется от самого дела, что есть объект согласия особенного мнения; и на неправдоподобное по авторитету свидетельствующего, что есть объект человеческой веры. Из чего явствует, что по природе прежде [всего] объектам науки и католической веры, а затем и самим их согласиям присуща достоверность; а согласию науки — очевидность, а католической вере — неочевидность: тем же образом по природе прежде [всего] объектам особенного мнения и человеческой веры, а затем и их согласиям присуща недостоверность; а [согласию] мнения, которое опирается на основание; вере же, [которая опирается] на авторитет свидетельствующего.

[На полях:] Откуда происходит твердость в согласии науки.

Откуда же в прочих из такого рода актов происходит твердость, или твердое прилепление [к предмету], а в других — страх противоположного мнения, теперь должно сказать. И прежде всего должно заметить, что твердость, или твердое прилепление, не может сказываться ни об объектах, ни об актах, каким образом сказываются достоверность и очевидность (ибо мы объяснили, что они [сказываются] и о тех, и о других различным образом: ибо объекты не прилепляются твердо, но скорее к ним прилепляются), но только о самих актах, коими мы прилепляемся к объектам, как очевидно. Затем, хотя твердое прилепление и не сказывается об объектах, однако оно преимущественно переходит на акты согласия из объектов: хотя часто и из подлежащих [вещей] оно принимает некий иной мотив, чтобы, так сказать. Ибо никто не соглашается твердо на какое-либо высказывание, если не будет к тому приведен либо из достоверности и очевидности предложенной вещи, либо из одной ее достоверности, либо по крайней мере из некоего ее правдоподобия: хотя иногда, чтобы [согласиться] твердо, или без страха, он движется неким собственным аффектом, каковой в согласии веры сверхъестественной называется благочестивым чувством, в согласии же человеческой веры сохраняет общее имя человеческого чувства. Наконец, великое различие [существует] между твердостью согласия науки и веры католической; и равным образом мнения и человеческой веры, когда кто-либо твердо, или без страха, мнит, или верит человеческой верой. Ибо вся твердость согласия науки рождается из ее достоверности и очевидности, и не [требует] никакой иной движущей причины, или побуждения, кроме аффекта знающего, который, хочет или не хочет, не может не соглашаться, или по крайней мере не может не соглашаться [вовсе]. Ибо когда первая истина, Бог Всеблагой и Величайший, будет ясно нами созерцаема, тогда мы только не сможем не соглашаться с Ним как с высшим и бесконечным истинным, или благим, и т.д. В других же истинах, которые должно созерцать с достоверным и очевидным рассмотрением, хотя мы можем и не подавать согласия, однако не можем не соглашаться [вовсе]: ибо сего требует основание очевидности, как объяснено выше. Но твердость согласия сверхъестественной веры, поскольку само согласие неочевидно и о вещи, которая для нас неочевидна, требует с нашей стороны некоего благочестивого чувства души, пленяющего ум в послушание веры, каковое чувство без особого дара Божия не дается. Твердость же, которая иногда обнаруживается в актах мнения и человеческой веры, если только они не высказываются опрометчиво и по легкомыслию, помимо вероятных оснований или авторитета свидетельства часто требует человеческого чувства и склонности души к согласию: если же сия склонность отсутствует, может случиться, что ни доводы какой угодно вероятности, ни свидетельство великого авторитета человека кого-либо не подвигнут, чтобы он твердо и без всякого страха мнил или верил: как явствует в тех, кто или совершенно впитал противоположное мнение, или ненавистью преследует тех, кем приводится свидетельство.

Раздел III. [На полях:] Решение доводов. Смотри Аристотеля, 7 книга, Раздел 3, и здесь.

Решение доводов, коими опровергалось переданное различие актов знания, веры и мнения. Когда сие установлено, легко разрешатся доводы, коими опровергалось переданное различие. На первый, пожалуй, можно сказать о заключениях, которые некогда были нам доказаны, когда мы не помним их доказательств, через которые мы приобрели науку о них, и однако памятью удерживаем, что имели их доказательство: [тогда] нами не производится акт знания, но [акт] веры, а именно мы верим, что они очевидны, потому что некогда нам было доказано [сие].

[На полях:] Почему твердость в согласии науки.

Но поскольку о том, что таким образом для нас достоверно и исследовано, мы не говорим, что имеем веру, но [имеем] науку: (ибо таким образом тот, кто видел Рим, когда вспоминает, что видел его, уже не верит, но знает, что Рим есть: как и Д. Павел после того, как, по мнению многих, в восхищении [raptu] увидел божественную сущность в трех лицах, и удержал сие в памяти, не имел уже акта веры об оной тайне, но абстрактный [акт] науки, как утверждают серьезные Теологи), то скорее должно сказать, что о заключениях, некогда доказанных, тогда нами производится акт знания формально, и, следовательно, формально очевидный, [когда] вместе с актом воспоминания всего доказательного рассуждения, или по крайней мере последнего доказательства, если заключения показаны через многие подчиненные доказательства: поскольку даже тогда, когда они впервые нам доказываются, часто случается, что мы забываем многие предшествующие доказательства, когда предлагается последнее, и мы говорим, что достаточно, что последнее содержит в себе силой все предшествующие. Если же мы помним те доказательства, или по крайней мере последнее, и тем не менее производим акт согласия, потому что мы помним, что они были нам доказаны: тогда сей акт не будет формально актом знания, но эквивалентно [таковым], так же и не будет формально, но эквивалентно очевидным по причине достоверности, которая осталась в нас вместе с сим воспоминанием: и сего будет достаточно, чтобы сей акт согласия не был ни [актом] веры, ни [актом] мнения: не [актом] веры, потому что он будет эквивалентно очевидным, но не формально: не [актом] мнения, потому что он будет достоверным не только достоверностью прилепленные, но и самого объекта. Что если мы так забыли, что не помним, что те заключения были нам доказаны, то, конечно, мы будем о них сомневаться, и не будем подавать им никакого согласия, или только поверим, или будем мнить, что они истинны, потому что, например, у Евклида, или некое вероятное основание нам встретится, по которому мы сочтем их истинными.

[На полях:] Акт веры всегда достоверен со стороны объекта и согласия. Быть ученым достовернее.

На второй [довод] должно сказать, что акт сверхъестественной веры всегда достоверен и со стороны объекта, и со стороны самого согласия. Ибо пока кто-либо верой соглашается, он, конечно, достоверен о том, чему подает сие согласие, поскольку и объект достоверен, и самому согласию не может скрываться ложное: более того, он достовернее, чем, когда кто-либо держится чего-либо наукой: что превосходнейшие Теологи показывают не только из божественных изречений и авторитета Отцов, но и почти сими доводами доказывают. Во-первых, потому что божественный авторитет достовернее, чем все естественные причины, из которых производятся доказательства, поскольку Бог может отнять [свое] влияние от них, и иногда имеет обыкновение [делать это] действий; более того, некоторым образом [Он] Сам, естественным образом содействуя с другими причинами, препятствует [этому]: и однако никогда не может [Сам] derogate [умалить] авторитет Своего свидетельства, согласно тому [изречению] Павла: Верен [Бог] пребывает, отречься от Себя не может (2 Тим. 2): что также очевидно доказывается. Затем, поскольку свет веры сверхъестественен и высшего порядка, чем естественный: отсюда происходит, что недостаток сего [света] часто либо исправляется, либо восполняется светом сверхъестественной веры. Наконец, поскольку свидетель есть опыт. Философы, которые заявляли, что следуют естественному разуму как вождю, впали в столь многие заблуждения, что нет никакой нелепости, никакого безумия, которое не имело бы какого-либо Философа своим защитником: в то время как то, что содержится католической верой, столь связно между собой, и до такой степени сообразно разуму или по крайней мере не противоречит ему по причине высоты вещей, что все, что ни выставляется против [нее] — языческими ли Философами, или еретиками и отступниками — легко разрешается.

[На полях:] Какова твердость в прилеплении. 1 Тим. 1.

Что же касается твердости прилепления, то следует признать, что согласие католической веры не является настолько твердым, чтобы католик не мог от него отступить. Что происходит от того, что твердость прилепления рождается не от одного лишь объекта [веры], или от одного лишь дара Божия, каковой есть навык [habitus] влитой веры, но также от благочестивого расположения верующего, как сказано: каковое расположение может меняться, и часто меняется, по причине частой привычки ко греху, согласно тому, что Апостол рекомендует Тимофею, чтобы тот с верой удерживал благую совесть: Которую, [говорит он,] некоторые отвергнув, потерпели кораблекрушение в вере. [На полях:] Очевидность свидетельства веры какую силу имеет.

Что же, если мотив веры со стороны объекта, а именно авторитет свидетельствующего Бога, был бы для нас очевидным (что, вероятно, случилось с некоторыми Патриархами, и Пророками, Крестителем, Апостолами), сама также очевидность свидетельствующего Бога, Которого мы естественным разумом знаем, что Он не может ни обманывать, ни быть обманутым, сделала бы так, что мы не могли бы отрицать в уме то, во что мы веруем: однако сия очевидность не была бы в нас самих в отношении того, с чем мы так соглашались бы по свидетельству Бога: но [это было бы так] только тогда, когда Сам Бог в Своей божественной сущности явил бы Себя нам ясно для усмотрения, или влил бы в нас такое знание о тех [вещах], каковое имел в Христе Господе, поскольку Он был путником [viator], как утверждают многие Теологи: ибо свидетельство не есть причина, или действие той вещи, которая из него доказывается, но внешний знак. Отсюда происходит, что доводы, которые берутся из авторитета, не называются [доводами] Диалектическими и Риторическими, искусственными [в собственном смысле], но внешними и заимствованными из опыта искусства: поскольку они извлекаются не из самого дела, которое доказывается, каким-либо искусством; но откуда-то берутся и употребляются. Могли бы [быть достаточными и такие доводы]: [ведь] плывущим в Индию верят по свидетельству без всякого колебания. Наконец, поскольку то самое, во что мы иногда веруем без страха, мы можем также держать вероятным мнением, так что уже ничуть не сомневаемся в нем: как если бы кто-либо без авторитета столь многих мореплавателей убедил себя, что [существуют] Антиподы, потому что он подумал, что климаты, противоположные нашим, должны естественно иметь температуру, подобную нашей области, и не сомневался бы ни в чем, [как в том,] что некоторые пересекли жаркий пояс. Ибо это основание, хотя и не было бы достаточно само по себе, чтобы он по заслугам утверждал это без всякого страха, однако в соединении с чувством, коим каждый любит свои изобретения, могло бы отогнать от него всякий страх соглашаться и утверждать. Откуда повседневный опыт показывает в мнениях, которые и в народе, и в Школах оспариваются, что немало есть таких, которые по привычке или чувству до такой степени прилепляются к той части, которую они одобрили, что ничего не боятся касательно противоположной истины.