Рюкзак, блокнот и старые ботинки

– Паша! Ты здесь, конечно же, уже был?

– Нет, в этой мечети я впервые.

– Да лаааадно? Не был в прошлом году? Как так?! А в розовой мечети?

– Не был тоже.

– Наренжестан?

– Нет.

– Крепость Карим-Хана?

– Нет.

– А что же ты тогда делал в Ширазе целых три дня?! Только пил с местными?..

Эх, друзья… Как бы вам объяснить?.. Те три дня были чуть ли не самыми насыщенными и интересными за всю поездку. Просто в двух словах про них не расскажешь.

В крепость Карим-Хана мы в итоге зашли. Она оказалась совершенно скучным строением, да и в Наренжестане ребята, как мне показалось, ходили по залам без особого интереса. Что толку, в самом деле, несколько раз подряд рассматривать однотипные дворцы зажиточных вельмож? А узнать, на что похожа страна сейчас, можно только как следует познакомившись с местными.

Я совершенно не музейный человек. И очень этому рад.

Честные иранцы.

«Иранцы – народ исключительно честный». Не помню кто такое сказал, но где-то слышал об этом. В первую поездку в Иран у меня сложилось точно такое же впечатление. Люди были вежливыми и приветливыми, везде нам пытались что-то подсказать и чем-то помочь. Поэтому, когда Саша разменял в аэропорту деньги по курсу в три раза хуже нашего, поверить в это было сложно.

Он прилетел поздно ночью. Обменник по какой-то причине не работал, и незнакомый вежливый иранец радушно обменял его доллары на риалы по курсу, который указан в интернете. Саша сам в интернете этот курс проверил и ничего подозрительного не заметил. Однако график колебаний курса был совершенно прямым, как кардиограмма покойника, и это должно было его насторожить. Дело в том, что правительство Ирана установило на доллар фиксированный валютный курс, который имеет мало общего с реальностью. И так вышло, что Саша заплатил за риалы в три раза больше, чем они на самом деле стоят. Незнакомец ещё заботливо предупредил его, чтобы он в аэропорту симку не подключал, а то дорого и невыгодно.

Иранец Хамед, который помогал нам с транспортом, потом за голову хватался: как, мол, так? Тот тип из аэропорта получил за свой грабительский обмен прибыли больше, чем получит водитель нашего микроавтобуса за неделю. Но что сделано, то сделано. Зачем теперь сожалеть?

Симки в городе и вправду дешевле, чем в аэропорту. На то он и аэропорт. Даже не слишком обидно. А в магазинах иногда у продавца не находилось лишних пары тысяч риалов, и он округлял чек. В большую, естественно, сторону. Это тоже не обидно, ибо это копейки, и с такой инфляцией мелких денег в стране уже почти нет. В лавочках, если что-то нужно купить, начальная цена будет раза в два выше окончательной. Это тоже не обман, это торговля. Священный процесс торговли может длиться часами, и неясно даже, расстроится или обрадуется лавочник, если кто-то сразу заплатит ему полную названную цену. Вроде бы выгодно, а вроде бы и не поторговались. Как так?

Но однажды с нами произошло нечто интересное. Мы ехали из Исфахана в Йезд. По пути водитель завёз нас в маленький городок, где расположены большие мастерские. Там работают с глиной и керамикой. Красиво работают. Мы долго бродили по помещениям, смотрели сырые заготовки и готовые горшки, вазы и пиалы. В конце концов решили что-то на подарки купить.

Вечером, уже в Йезде, увидели лавку с похожим ассортиментом.

– Как думаешь, намного тут дороже?

– Так давай спросим.

В Йезде, в самом сердце туристической части города, точно такая же глиняная вазочка, какую я купил в мастерской, стоила почти в два раза дешевле. Это без учёта того, что можно и нужно торговаться и можно было сбить цену ещё. Остаток вечера смеялись над собой и над честными иранцами: в мастерской, в маленьком городишке около хайвея с нас взяли денег в два раза больше. Что ж, получили немного полезного опыта. Иранцы такие же, как и все люди.

Ближе к отъезду покупали в лавке профитроли. Из всех сладостей нам понравились только они. Такие же как у нас, со сливками и без привкуса розовой воды.

– Здесь двадцать, да? – Саша внимательно всматривался в содержимое коробки.

– Саш, ты что, пересчитывать будешь? Думаешь, обманет и меньше положит?

– Вот знаешь, после всего, что тут было лично со мной, я бы уже так не верил иранцам.

Такой вот восточный восток. Если ты приехал один, то ты путешественник, и отношение к тебе как к божьему страннику. Но если вас четверо, значит вы – туристы, а к туристам какое отношение? Они приехали в страну деньги тратить, на что же им тогда обижаться?

Вот и мы обижаться не стали.

Непал

Холи.

Вспоминалась еще дорога,

Где тебе говорит любой:

«Я приветствую в тебе Бога,

Повстречавшегося со мной!»

Олег Митяев

Это о непальском и индийском приветствии «Намасте». Говорящий это слово сообщает, что божественное начало внутри него приветствует божественное начало внутри его собеседника. Руки при этом приветствии складываются в характерный жест. Этот же жест демонстрирует всем прилетающим в Непал статуя Гаруды ещё в аэропорту. И вот наконец я прилетел туда. Приветствую тебя, Непал! Намасте!

После долгого перелёта я оказался в шумном Катманду. Про поездку в Непал я мечтал к тому моменту уже долго, а сильные мечты имеют свойство сбываться. Чуть раньше, во время поездки в Иран, мы нежданно-негаданно оказались в самой гуще событий священного месяца Мухаррам. В Непале же я сразу оказался в центре празднования Холи. Целую неделю до приезда я тут и там встречал фотографии фестиваля Холи в Индии, но даже не представлял, что празднование это ещё не закончилось. Более того, основные события происходили как раз в день моего приезда. Оставаться в стороне, когда повсюду праздник и веселье, было просто неприлично, и буквально через несколько минут прогулки я с ног до головы стал разноцветным. Почти все шедшие навстречу радостно кричали: «Хеппи Холи», норовили измазать моё лицо и одежду каким-то новым цветом, кидались красками в меня и друг в друга и очень задорно смеялись при этом. Давно хотел почувствовать Холи изнутри, и вот это произошло. Даже собаку, которая жила рядом с моей гостиницей, изрядно измазали красками, и она ходила довольная и разноцветная.

– Ну, одежда-то вся сразу на выброс, – предупреждал меня один знакомый. – Краски, которыми они бросаются, не отстирываются.

Знакомый тот в каком-то году застал Холи в Индии, и в этом вопросе считался достаточно опытным. Выбрасывать я, правда, ничего не собирался, просто был морально готов ходить дальше в разноцветной одежде.

Остановился я в Тамеле, туристическом районе Катманду. Все приезжие останавливаются там. Район считается нетипичным для Непала и непохожим на остальную часть города. Как минимум он менее грязный. При этом для меня всё было абсолютно новым и непохожим ни на что. Город этот был каким-то особенным. На улицах было много пыли и пёстрой рекламы, а на дорогах было много машин и очень сложное движение, но это был не Тегеран. Ветер перебирал молитвенные флажки, детвора кидалась во всех разноцветной пудрой, а на балкон соседнего дома проникла обезьяна и ела там цветы из горшка. Местные вороны её за это ругали, но она не реагировала. По оживлённой дороге на окраине Тамеля неспешно прошагала корова, а затем пожилой непалец прогнал отару овец. Тут же рядом, в узких обветшалых переулках нашего туристического района, стоял запах местных пельменей момо и свежезаваренной ароматной масалы. В какой ещё столице можно было такое встретить? А в Тамеле каждая улица одновременно и бар, и базар, и место для прогулок. А ещё на каждом шагу продавцы из маленьких лавочек говорили мне: «Намасте». Вы ведь уже знаете, что это слово значит?

Холи закончился, и утром следующего дня о нём уже ничего не напоминало. Вещи отстирались, собаку отмыли. День нужно было целиком посвятить получению разрешений на посещение национального парка Аннапурны и решению разных транспортных вопросов. Священные места, коих в Катманду немало, были отложены на потом. Ближе к вечеру я гулял снова по улочкам Тамеля среди машин, мотоциклов и людей, обходя кучи мусора и встречая тут и там алтари с подношениями разным божествам. В тот момент я вдруг понял, что потрясение первого дня уже прошло. В целом происходящее вокруг, как оказалось, вполне нормально и естественно. Перед поездкой слышал, что обычно люди делятся на тех, кто с первого взгляда влюбляется в Азию, и тех, кого она с первого взгляда отвращает. Ни того ни другого с первого взгляда со мной не произошло. Было, конечно, необычно, но при этом достаточно комфортно и безопасно. А ещё было очень интересно. И, пожалуй, для меня это главное в таких поездках.

Храмы Катманду.

Непал – очень религиозная страна. Разные ступы и святилища можно встретить в любом месте. И маленькие, и большие. Мы жили в Тамеле, на соседней от маленького святилища улице, и каждый день, проходя мимо, наблюдали там горящие свечи и дымящиеся благовония. Однако есть в Катманду три главных священных места, которые обычно все посещают.

Ступы Боднатх и Сваямбунатх находятся довольно далеко друг от друга. Первая – главная ступа тибетского буддизма в Катманду. Паломники приходят к ней уже больше полутора тысяч лет. Под присмотром огромных нарисованных глаз Будды, заглядывающих прямо в самую душу, мы обошли ступу несколько раз. Вторая, Сваямбунатх, известна ещё как Обезьяний храм. Обезьян там действительно много. Паломники и туристы кормят их мороженым и печеньем, а монахи выстрелами из рогаток прогоняют с главной ступы. Сверху от её основания открывается вид на громадный Катманду. Несомненно, обе ступы стоит посетить, если доведётся побывать в Непале. В подходящем настроении можно почувствовать как величественность, так и святость этих мест. Однако самым ярким, хоть и совсем не радостным зрелищем для меня стало третье священное место – храм Пашупатинатх.

Мы пришли туда пешком после Боднатха. Этот храм уже индуистский, а не буддистский. Там находится один из главных и знаменитых храмов Шивы, и в центральную часть иностранцам вход запрещён. В 14 веке, как сказал набивавшийся в экскурсоводы непалец, мусульмане разрушили храм, с тех пор его отстроили заново и иноверцев больше не пускают. Тем не менее, купив билет, можно ходить по остальной территории и даже наблюдать ритуальные сожжения трупов на берегу Багмати. Эта река впадает в Ганг и является священной для индуистов, а сам храмовый комплекс по своему значению сопоставим с храмами города Варанаси в Индии.

Там, в Пашупатинатхе, мы невольно стали свидетелями как раз такого сожжения, вернее, подготовки к нему.

Мы стояли на противоположном берегу от мест погребальных костров и видели всё как на ладони. Вначале тело в специальном месте проходило обряд очищения. Его ритуально омыли водой из Багмати. Умерший, как мы видели, был человеком совсем не старым. Видели, как безутешно рыдала находившаяся рядом молодая женщина. Возможно, она приходилась ему женой. В тот момент я чувствовал себя очень неловко и считал, что оказался там не к месту. Было не по себе оттого, что на нашем берегу со скучающим видом сидело множество туристов, будто зрители в кинотеатре. Для полноты образа некоторым не хватало лишь попкорна, ибо они фотографировали всё вокруг и даже делали селфи на фоне горящих костров. Не знаю, как им, но мне некомфортно видеть чужое горе и понимать, что я ничем помочь не могу. В тот момент я даже чувствовал себя как будто виноватым, потому что оказался не в том месте в неподходящее время. В итоге мы решили уйти, самого сожжения дожидаться не стали. Ни одной фотографии в том месте я делать не захотел.

Несколько раз в жизни я бывал на выставках конкурса World Press Photo. Многие кадры оттуда были откровенно пропитаны разного рода человеческим горем. Как правило, войной в разных местах, природными катастрофами и подобными ужасными вещами. Для кого-то такие фотографии – призыв к человечности. И за это им большое спасибо. Для фотожурналистов такие фотографии – хлеб, а для кого-то просто обычное шоу, которое можно посмотреть и пойти дальше. Возможно, фотография плачущей женщины и горящих погребальных костров, сделанная неким фотографом, имела бы шанс быть замеченной на таком конкурсе. Но именно в тот день я подумал, что такие фотографии ничего в мире ровным счётом не меняют и количество человеческого горя не уменьшают. А хотелось бы, чтобы всё было наоборот.

После Пашупатинатха я на подобные выставки ходить перестал. Да и от мест, подобных тому храму, тоже предпочитаю держаться на расстоянии. Чужое горе – не развлечение. И хлеб фотожурналистов насквозь пропитан чьими-то слезами. Конечно, они по-своему влияют на людей. Заставляют задуматься, проявить сострадание. Удержаться от причинения боли другим людям. Не проходить мимо. Но я никак не могу забыть как ту безутешную женщину на берегу реки, так и равнодушно глазеющих с другого берега зевак.

Пун Хилл.

Тому, кто хочет увидеть рассвет, следует проснуться рано. Но тому, кто хочет встретить рассвет на Пун-Хилле, нужно проснуться ещё раньше. Мы вышли в пять утра и поднимались почти час. По пути обогнали множество других туристов, но пришли не первыми. Кто-то проснулся раньше нас. Темнота уже рассеивалась, звёзды стали еле различимыми, а луна, поначалу освещавшая тропу, к концу подъёма уже не освещала ничего. Наконец, тропа закончилась. Мы оказались на грандиознейшей смотровой площадке.

По сторонам возвышались сахарные белые шапки Аннапурны-1, Южной Аннапурны, глыбой высился массив восьмитысячника Даулагири и застенчиво показывал среди вершин свой небольшой, но очень узнаваемый «рыбий хвост» Мачапучаре. Горы поражали величием и спокойствием, подпирая своими вершинами предрассветное небо, и выглядели лучше, чем на любой открытке.

Народу прибывало, всем ведь хотелось встретить рассвет в горах. Для кого-то, возможно, это было вообще впервые. Через какое-то время немногочисленные облака у вершины Южной Аннапурны начали розоветь. Прошла ещё минута, и толпа воскликнула: «Оооооооо!», как на футбольном стадионе. Вершины Даулагири коснулись первые солнечные лучи. Вскоре они заскользили по шапкам Аннапурны, и стало совсем светло.

Предприимчивые непальцы, зная о количестве туристов и популярности места, открыли на вершине Пун Хилла лавочку с горячим чаем. Мы грели руки, пили чай, слушали шелест молитвенных флажков на ветру и любовались. Ниже уровня наших глаз по ущелью пролетали маленькие самолёты местных авиалиний «Будда Эйр». В тот момент мне захотелось тоже пролететь по этому ущелью на рассвете на таком же самолёте среди высоких многокилометровых стен, глядя на вершины в лучах утреннего солнца. Мы смотрели и молчали. Розово-оранжево-золотые снежные горы, фиолетовые скалы, розовые облака и блики от крыльев пролетавших внизу самолётов окружали нас со всех сторон в рассветной, по-весеннему свежей дымке. Поход только начинался, но красоты и впечатлений была масса уже от одного лишь этого утра. За вход на рассветный Пун-Хилл непальцы, конечно, тоже брали деньги. Но вид, который открывался перед нами в то утро, воистину стоил не меньше миллиона долларов. Хорошо, что непальцы пока что просят за билет меньше.

Невозмутимый Непал.

Гостевой дом в Непале называется Lodge. Лодж или, как порой называли встреченные нами соотечественники, лоджия. На тропе, по которой мы шли, лоджи эти встречались достаточно часто, и именно в них мы останавливались на ночлег. Там можно было переночевать и поесть, а при должном везении ещё зарядить телефон и помыться.

Во многих лоджах для нагревания воды была газовая колонка. Автомобильной дороги здесь почти нигде нет, и газ в баллонах доставляли на ишаках и небольших лошадках. Они понуро ходили вверх и вниз по горным тропам, навьюченные продуктами, клетками с курами, тяжёлыми баллонами и прочими необходимыми вещами. На крышах этих же лоджей обычно стоит большая чёрная бочка, в которой в тёплое время года от солнца нагревается вода.

В один из дней, измождённые пыльной дорогой, мы с Антоном пришли в какой-то посёлок и искали себе место на ночлег. При этом по возможности ещё и от пыли отмыться хотелось.

– Do you have hot water? – спросил я хозяина.

– Yes sir! Hot water! Very good! – с сильным непальским акцентом ответил хозяин лоджа.

Почти все жители Непала по-английски довольно сносно говорят. Сказывается колониальное прошлое и обилие туристов. Понадеявшись на слова хозяина, мы заселились к нему. Вот только как я ни пытался настроить воду в душе, так ничего и не вышло: из одного крана текла холодная вода, а из другого же текла просто ледяная. Стуча зубами и дрожа всем телом, я кое-как ополоснулся. В марте в горах нежарко, как я заметил. Потом разыскал хозяина, чтобы сообщить, что с его горячей водой есть какие-то проблемы.

– Понимаешь, – по-отечески снисходительно начал он мне объяснять, – солнечные лучи гораздо лучше нагревают то, что окрашено в чёрный цвет. Вот поэтому и красят в чёрный цвет бочки, что на крыше стоят.

– Когда мы только сюда заселялись, я спросил, есть ли горячая вода. И мне сказали, что она есть.

В самом деле, я же не о цвете бочки спрашивал.

– Так вот же, левый кран! – удивлённо сказал хозяин.

– Но ведь вода течёт холодная!

– Солнце нагревает бочку, – начал он снова объяснять, но уже менее терпеливо.

– Вода холодная! Холодная! А я про горячую спрашивал!

Непалец посмотрел на меня как на неразумное дитя.

– Но ведь солнца сегодня нет!

С его точки зрения, наверное, всё было логично. Для него «hot water» – это не про температуру. Это про то, что труба к солнечной бочке подключена. А там уж как Бог солнце пошлёт. Ну или не пошлёт, как сегодня.

В поселке, где мы остановились, не было электричества, а значит, не было и интернета. В тех краях он, как мы поняли, спутниковый, а с электричеством с давних времён проблемы, которые никто не решает. Иногда включают ночью ненадолго, а днём по непонятным причинам его снова нет. Телефон тоже не ловил, потому что со всех сторон нас окружали высокие щетинистые стены гор. Зато из нашего окна была видна белая вершина Нилгири, которая в лучах закатного солнца выглядела очень живописно. Отсутствие горячей воды компенсировалось красотой места. Ужинали мы при свете газового светильника, накрученного сверху на большой баллон. Наверное, газовую колонку для воды тоже было бы можно сделать, просто хозяин не захотел.

За ужином общались с парой иностранцев. Парень из Франции и девушка из Италии познакомились где-то здесь, в Непале, и теперь вместе путешествуют. Они шли по кольцу Аннапурны в правильном, общепринятом направлении, то есть навстречу нам. Через сложный и высокий перевал Торонг-ла они прошли с помощью местного гида и используя кошки. Идти через перевал в том направлении, которым шли мы, они очень не советовали. Зима там на тот момент ещё не закончилась, морозы до минус двадцати, сильный ветер и скользкий лёд. Они были не первыми, кто нам это говорил, и мы обещали к их мнению прислушаться.

Погода на следующее утро была замечательная. Видели и Нилгири, которая вечером лишь показывалась из-за более низких гор, и заснеженный массив Даулагири, теперь уже очень близкий. С каждым шагом вид становился всё живописнее и, наконец, мы попали в такую точку, из которой куда ни посмотри, везде сказка. Рядом с тропой, к тому же, был сосновый лес, который добавлял запаха свежей смолы в горный воздух. Мы долго шли по ущелью вдоль реки Кали-Гандаки, а виды вокруг менялась, как картинка в калейдоскопе. К вечеру облака затянули небо, и начал накрапывать дождь. Погода в горах может поменяться за час, а то и быстрее. Откуда-то с гор слышались раскаты грома. Мы решили остановиться в Ларджунге. Это небольшая деревня в стороне от основной тропы. Хозяин лоджа подкупил словами: «Иногда бывает вайфай». Но на тот момент не было даже электричества. «Отключилось около часа назад», – говорил он. Как и от чего это зависит я так и не понял. Всё решает воля случая, не иначе.

– А электричество тут от солнца? – спросил я хозяина.

– Нет, солнцем только воду для душа нагреваем.

«Понятно, – подумал я, – значит вода тоже только холодная».

– А электричество?

– Гидроэлектростанция. Вода крутит турбину, – сказал он и совершил крутящие движения рукой.

Почему-то объяснял это он так же снисходительно, как и хозяин предыдущего лоджа. Видимо, для них эти бытовые мелочи не представляют особой ценности. Есть солнце и электричество – хорошо. Нет – ну и ничего страшного.

– А сегодня с турбиной что?

– Иногда вода её не крутит.

– Бывает, – ответил я ему.

– Да, бывает, – засмеялся он и похлопал меня по плечу.

Здесь всё бывает. Это же Непал.

Муктинатх.

Посёлок Муктинатх был конечной точкой нашего похода. Это место является одинаково священным как для буддистов, так и для индуистов. Много людей из самых разных стран приезжают туда на всех возможных видах транспорта, чтобы окунуться в священные пруды и пройти под струями ста восьми источников главного храма. Сто восемь – священное и в буддизме, и в индуизме число, и источников в храме, из которых по трубам льётся вода, ровно сто восемь. Там же, в храмовом комплексе, есть большая черная статуя Будды. За год до нашего приезда, говорят, она была выкрашена в белый, а затем её перекрасили. Дальше, за Буддой, стоит ещё один знаменитый храм, в котором в воде горит огонь (везде так сформулировано). Нам позже рассказали, что горит там газ, который выходит прямо из источника. Но храм был построен ещё до того, как в источнике обнаружился газ, и верующие утверждают, что огонь зажёгся благодаря молитвам. Словом, горящий у источника огонь – это одно из чудес, ради которых туда едут буддисты и индуисты. А сам Муктинатх называют местом пяти стихий: огня, воды, земли, воздуха и неба. Хотя подозреваю, что мне попался неправильный перевод, потому что пятой стихией индуисты считают не небо, а «акаш» – особую всеобъемлющую и всепронизывающую силу.

Мы остановились в так называемом русском гестхаусе. Тогда ещё он был расположен в очень старом здании, а сейчас вроде бы переехал в новое. Руководили гестхаусом Майтрейя и Нира. Майтрейя от рождения украинец, в процессе духовного поиска переселившийся в горы Непала и взявший себе наиболее подходящее для новой жизни имя. Нира – его подруга из Казахстана. Русским тот гестхаус можно было называть весьма условно и по языковому признаку, однако для простоты все называют его так. Сами хозяева здания так и вовсе жили где-то далеко, а Майтрейя и Нира лишь играли роль управляющих. Несмотря на внушительную высоту (а было там почти четыре тысячи метров), Майтрейя построил возле гестхауса русскую парную баню на дровах. Она даже попала в книгу рекордов Гиннеса как самая высокогорная русская баня. Когда я пришёл в Муктинатх во второй раз уже с туристической группой, мы даже парились в этой бане при свете тусклого электрического фонарика. Пар держался очень недолго: видимо, сказывались высота и разрежённый воздух. Но даже само осознание того, что мы паримся в настоящей русской бане где-то далеко и высоко в горах Непала, вызывало какую-то необъяснимую радость: «Мы дома».

По центральной улице Муктинатха верхом ехали паломники. Просто кто-то был уже довольно старым, чтобы идти пешком, и после автобусов и джипов таких людей пересаживали на лошадей. На этой же улице всюду были лавочки с сувенирами, и из каждой нам кричали «Намастееее!» В данном случае это означало: «Купи что-нибудь, я сделаю хорошую скидку». Рядом с некоторыми лавочками стояли узенькие ткацкие станки, на которых женщины что-то пряли. Они тоже кричали: «Купи что-нибудь или хотя бы посмотри». При этом во всех лавочках лежали примерно одинаковые шарфы и большие шали.

– Из чего эта фигурка Будды?

– Это кость яка! – гордо сообщала торговка.

Как раз внизу под холмом виднелся небольшой загон, где были видны сами маленькие детёныши яка. Маленькие – значит размером где-то с полуторагодовалую корову. Это был специальный питомник, куда помещали отловленных осиротевших детёнышей, чтобы их в горах не съели снежные барсы.

Вечером, сидя в столовой у обогревателя, мы расспрашивали Ниру насчёт правдивости продавцов. Нира жила там уже около десяти лет. Сначала она занималась бизнесом в Катманду, а после решила перебраться в Муктинатх, в горы.

– Нира, а это правда была кость яка?

– Конечно, нет. Это отливка из специального крашеного каучука. Яков здесь не убивают. А если вам предлагают яка попробовать, то это, конечно же, буйволятина. Як – слишком ценное животное. Его едят обычно в тех случаях, если он случайно с обрыва где-нибудь упадёт.

– А носки из шерсти яка? Я маме купить хотел.

– Это, скорее всего, акрил, и связано в Китае рабочими за три копейки. Шерсть, правда, какую-то туда тоже добавляют, чтобы было тепло. Такие изделия продаются в Непале на каждом углу, но яков в таком количестве здесь просто нет.