Читать книгу Заключённый (Павел Шаров) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Заключённый
Заключённый
Оценить:

5

Полная версия:

Заключённый

— Вы что, черти, за порядком не следите? Даже дальняк грязный! — выпалил он. — Это же элементарная гигиена, — с досадой произнёс он…

Затем взял ведро с холодной водой, с силой отжал тряпку и сам принялся мыть пол. Уже минут через пять уборка была закончена. Что ни говори, но после этого всё блестело.

— Чтобы это было в последний раз. Ещё раз такое повторится — будете у меня по три раза на дню мыть полы! А ты что расселся? — обратился ко мне Всеволодович. — Бегом за мной, есть разговор, — закончил он и спешно удалился.

— Давай же, иди, — сказал Лютый. — Он два раза не повторяет.

— Так как же идти? Дверь заперта… Охрана… Как я проскочу?

— Не беспокойся. Всё схвачено. Тебя не тронут. Если он пришёл, значит, уже договорился обо всём. Камера в конце коридора БУРа с правой стороны, — добавил Лютый. — Только не смотри по сторонам, глаза в пол и метнулся туда и обратно. Потом расскажешь, о чём шла речь. Усёк?

— Понял, — ответил я и помчался что есть силы в камеру к Старшему.

Когда я вошёл к нему, он уже был в совершенно другом настроении. На лице была добродушная улыбка, а глаза как будто сверкали от радости. Я так и не понял, что произошло.

— Присаживайся.

Я спешно сел на стул и начал слушать.

— Так вот, Серый. Про наш разговор никому ни слова. Скажешь, что я тебе говорил о порядках на зоне и провёл разъяснительную работу, как себя вести.

— А как Вы узнали, что мне дали кликуху Серый? Ведь это было пару часов назад, и об этом знали только мои сокамерники.

— Запомни: и у стен есть уши. Но это мелочи. У нас не так много времени. Поэтому сразу к делу. Не надо ко мне больше никогда приходить. Не привлекай внимание.

— А что делать? Я хочу учиться у Вас… всему.

— Будем общаться без слов, на расстоянии. Телепатически. Чтобы нас не слышали.

— Так я же не умею.

— Главное, что я умею, — сказал он и замолчал.

И тут в моей голове прозвучал голос Всеволодовича. Ощущение было такое, будто у меня в ушах вдруг появились невидимые наушники. Это было для меня чем-то совершенно фантастическим. Со мной такого ещё никогда не происходило. Вторая встреча — и во второй раз я был ошарашен! В моей голове, привыкшей к законам обычной физики, произошёл тектонический сдвиг. Что же он ещё преподнесёт? Какие тайны он ещё знает? Я посмотрел на Старшего и вдруг понял: стены этой тюрьмы — ничто по сравнению с той силой, которая скрыта в этом человеке.

— Ты понимаешь, почему ты здесь? Помнишь, из-за чего сюда попал? — неожиданно произнёс лидер, и его взгляд вдруг изменился, став мягче и печальнее.

— Чтобы исправиться. Всё из-за этой отравы.

— Понятно…

В этот момент я словно на секунду забыл о каменных стенах, сроке и всём остальном. Но уже через мгновение меня снова захватило возбуждение от происходящего. Именно в эту секунду моё отчаяние от двадцатилетнего срока сменилось почти болезненным желанием узнать всё. Я должен был уметь так же. Я был возбуждён, сердце трепетало от предвосхищения нового и сказочного.

— Скажите тогда, с чего мне начать? — спросил я с нетерпением.

— Если действительно хочешь изменений, то сначала опустоши чашу и делай то, что я скажу. Для начала научись владеть своим телом. И следи за речью. Каждое произнесённое слово обладает силой. Так делают все мастера. О деталях позже. Будут успехи — расскажу ещё что-нибудь. На этом всё. Беги к своим.

После этого я поднялся. Старший по-отечески обнял меня, крепко пожал руку, улыбнулся и подмигнул на прощание. Я вышел из его камеры и направился к своим, всё так же опустив голову в пол и потихоньку приходя в себя от того, что только что испытал. Всё-таки не каждый день общаешься без слов.

Когда я вернулся в свою камеру, ко мне сразу подлетели Цветок и Седой, которые наперебой стали расспрашивать, о чём шла речь со Старшим. Конечно, я ответил так, как велел лидер, мол, порядкам учил да про поведение на зоне. Когда интерес пропал, меня оставили в покое.

Я только успел присесть на свою шконку, как в коридоре послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась, и в камеру вошли двое охранников.

— Всем встать! Проверка! Руки за голову! — громко рявкнул один из них.

Мы молча поднялись. Один из конвойных сразу направился к столу, второй начал проверять нары. Здесь уже никто не удивлялся таким визитам. Каждый знал: если пришли с обыском, лучше не суетиться и не задавать лишних вопросов.

Сначала перевернули матрасы, вытряхнули простыни, заглянули под кровати. Потом добрались до тумбочек. Открывали всё подряд, ощупывали швы одежды, заглядывали в каждую щель. Я стоял у стены и старался выглядеть спокойно. Но внутри всё ещё крутился недавний разговор со Старшим. «Не привлекай внимание». Теперь эти слова звучали особенно отчётливо.

Один из охранников подошёл ко мне.

— Ты новый?

— Да.

Он молча посмотрел на меня, потом взял мои вещи и начал тщательно их перебирать. Я опустил глаза. После того, что произошло у Старшего, мне впервые по-настоящему пришло в голову: если кто-нибудь заметит, что я слишком часто оказываюсь рядом с его камерой, вопросы будут уже совсем другими.

Обыск продолжался. Лютый стоял спокойно, сложив руки на груди. Седой недовольно ворчал себе под нос, Цветок что-то пытался объяснить охраннику, а Молчун вообще не двигался.

— Это что? — вдруг спросил один из конвойных, подняв какую-то мелочь.

— Моё, — ответил Лютый.

Охранник покрутил вещь в руках, ещё раз осмотрел и бросил обратно. Потом они принялись за мои вещи. Я следил за каждым движением и отчётливо понял, насколько здесь всё на виду. О каком личном пространстве вообще могла идти речь в этой коробке? Любая вещь рисковала оказаться в чужих руках, любое движение — привлечь внимание.

Через несколько минут всё закончилось.

— Всё. Сидеть.

Охранники вышли, и дверь снова захлопнулась. Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Привыкай, Серый, — наконец сказал Лютый. — Это ещё цветочки.

Я кивнул. Но думал совсем о другом. Теперь я понял, почему Старший не хотел, чтобы я к нему ходил. Здесь даже обычный поход по коридору мог вызвать вопросы. А наши разговоры должны были оставаться тайной.

Чуть позже я стал искать себе место для сна. Предлагать нижнюю полку мне, конечно, не стали, да и выбора особого не было. Места здесь определялись по статусу. Нижние нары считались авторитетными, особенно у окна. Если в камеру заселяется человек с весомым статусом, ему обязаны были освободить место. На нижних нарах спали Молчун, Седой и Лютый — у окна. Блаженный устроился на второй шконке над Седым. Лютый не любил тесноту и не терпел, когда его лишний раз тревожили, тем более учитывая его положение. Поэтому я лёг на шконку над Молчуном.

Я устроился поудобнее и прислушался. Из коридора доносились тяжёлые шаги, лязг замков, крики из соседних камер, металлический стук дверей. Эти звуки не прекращались даже ночью и постоянно напоминали, где я нахожусь: в нескольких квадратных метрах, где каждый твой шаг ограничен стенами. Иногда они смешивались в какой-то тяжёлый, давящий гул, от которого становилось не по себе. Даже когда я пытался уснуть, он будто продолжал звучать уже внутри головы.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от всего этого и понять, что имел в виду Всеволодович, говоря про владение своим телом. Ведь силы у меня было ого-го, я любому мог дать фору, даже спаррингуясь одной рукой. А его взгляд — глубокий, спокойный и проницательный. Почему он так спокоен посреди этого ада? Может, потому, что его разум уже давно свободен от этих стен?

В этот самый момент в голове снова зазвучал голос Старшего:

— Ну что, Серый, расслабляешься?

От неожиданности я чуть не вскочил с нар, но что-то удержало меня. Я произнёс про себя: «Старший, это Вы?», надеясь, что он меня услышит.

— Конечно, я. Кто же ещё? — ровным и спокойным тоном ответил он.

— Не ожидал, что у меня получится мысленное общение.

— Всё идёт как задумано. У тебя, наверное, куча вопросов. Начинай.

— Почему я вообще оказался в тюрьме? Меня же подставили.

— А зачем тебе сейчас искать ответ только на этот вопрос? Посмотри на ситуацию и на себя иначе. Возможно, именно здесь тебя от чего-то уберегли. От отравы, от смерти, от той жизни, которая могла закончиться гораздо хуже.

Я промолчал.

— Вопрос надо ставить иначе, — продолжил Старший. — Не только: «Почему я здесь?», а: «Что мне теперь с этим делать? В чём моя задача? Тем ли я вообще занимаюсь?».

— Да какая разница? Я уже не в том положении, чтобы что-то изменить. В моей жизни всё решено. Выйду отсюда — кому я нужен? На работу потом устроиться будет неимоверно сложно.

— Ты это сейчас так думаешь. А жизнь ещё не закончилась. Занимайся собой. Развивай мозг и тело. Приведи себя в порядок. Пока ты жалуешься на то, чего уже не вернуть, время всё равно идёт.

— А что значат Ваши слова про тело? Я же в прекрасной форме.

— Твои мускулы и выносливость — не совсем то, что надо. Я хочу, чтобы ты научился намного большему. Ты должен научиться управлять внутренними процессами, чувствовать каждый орган, уметь повышать и понижать температуру, замедлять и ускорять пульс, останавливать дыхание, делать тело твёрдым, как чугун, и, конечно, лёгким, как пушинка. Вот о чём я толкую.

— Я готов. С чего начать?

— Все секреты в простоте. Я обо всём тебе поведаю. От тебя потребуется только ежедневно выполнять упражнения, о которых я расскажу. Но всё по порядку. Начинай каждый день с зарядки и заканчивай его растяжкой. А в течение дня выполняй дыхательные упражнения: медленное, учащённое, прерывистое дыхание и, конечно, задержку дыхания — как на вдохе, так и на выдохе. Пока этого достаточно. Об остальном расскажу в следующий раз. Тебе пора спать. Завтра перейдём непосредственно к обучению. Отдыхай.

После этого мысленная связь прервалась, и я снова оказался в полной тишине, если не считать тихого посапывания Цветка в темноте. К этому времени все уже легли спать. Я был слегка удивлён тому, что сказал Старший: зарядка, дыхание, растяжка. Как-то это всё слишком просто. Что тут такого? И что мне это даст? Всё очень странно… Видимо, Дмитрий Всеволодович пока не хочет раскрывать свои секреты. А может, просто присматривается ко мне? Ладно. Буду делать, что он говорит. Завтра начну с зарядки, а вот тянуться сегодня не буду — уж очень это в лом. Тем более какой в этом толк? Растяжка — это больше для женщин, вот им она подходит. А мне совершенно не хочется терять на это время.

А дыхание мне зачем? Я что, дышать не умею? Под водой могу хоть пару минут спокойно продержаться. Помню, в Неву занырнул, от погони уходил. По ощущениям, все десять минут просидел. А дыхалка у меня вообще железная — могу спарринговать без перерывов. Нет, эти упражнения для дыхания мне точно не нужны.

Потом я задумался об условиях в камере. Здесь вообще не было никакого настоящего уединения. Четыре человека рядом почти постоянно. Куда ни повернись — кто-то рядом. Нельзя было остаться одному даже на несколько минут. Даже в туалете рядом кто-то был. Перегородка из тряпки на верёвочке помогала только от взглядов. Но от присутствия другого человека она не спасала. Я начал понимать, насколько трудно сохранить хоть какое-то личное пространство внутри таких стен. Если только не считать одиночки и карцера…

Я ещё долго не мог уснуть, прокручивая в голове всё, что произошло за день. Перед глазами снова и снова возникал тот момент, когда Старший нанёс мне удар с расстояния в несколько метров. Откуда у него этот бесконтактный удар? Я понимал, что обычным объяснением здесь не обойтись. Что же это вообще такое?

Я перевернулся на другой бок и закрыл глаза, но мысль не отпускала.


* * *


Утром после завтрака я продолжил приглядываться к соседям по камере. Описывать кормёжку нет смысла. Всё было однотипно и скудно. В основном мы питались тем, что получали в передачках от родных и друзей с воли. Кроме того, основные запасы с продуктами хранились у нас в камере, остальное было раскидано по другим — место всё-таки было не резиновое. Но, несмотря на это, никаких излишеств мы себе не позволяли

Молчун слушал тихо играющее старенькое радио. Блаженный с Лютым занимались обустройством жилья: делали обои и украшали тумбочки. Седой же после завтрака отправился в рабочий цех. Как я узнал позже, из БУРа на работу брали примерно десять человек, но только специалистов, у которых была профессия. Седой был краснодеревщиком и любил мастерить. Да и в четырёх стенах, как я понял, ему было не особо весело, поэтому он и подрядился работать.

— Присоединяйся, Серый. Не стесняйся, — сказал Цветок и дал мне хлеб и воду.

Выглядело всё невзрачно и странно. С подобным я никогда не сталкивался. Поэтому большей частью смотрел и запоминал.

Первый раз в жизни я видел, как подручными средствами тумбочку декорировали под дерево. Для этого были нужны хлеб, кусок ткани, газета и чай. Хлеб размачивали и тёрли через ткань — то, что оставалось, служило клеем. Газету размачивали в воде. Получившиеся сгустки выжимали и складывали в другой тазик с клейстером. Потом лепили, а когда всё высыхало, подкрашивали йодом или чифиром. Лютый же занимался крестом и веточками, которые торчали из тумбочки, создавая видимость настоящего дерева. Сначала бумагу проклеивали и закатывали, потом срезали наискосок, чтобы были видны прорези.

Я посмотрел и тоже подключился к работе. «Дело нехитрое», — подумал я, размочил, выжал, перетёр — бац-бац, и всё готово. Если руки растут из того места, то всё ладится быстро. Толковый я парень, чего греха таить.

Впервые за несколько дней я делал что-то руками, и это отвлекало от мыслей о сроке.

Потом меня научили делать обои. Схема была проста: в клейстер опускали одеяло или простыню, отжимали и растягивали по всей стене. Время за ремонтом пролетело быстро, и наступил обед. Со мной поделились едой из общих запасов. Здесь, если питаться тем, что дают местные повара, долго не продержишься.

Я решил заварить чаю и потянулся к кипятильнику, который лежал на столе.

— Не трогать! — громко сказал Лютый. — Это наша семейка.

«О чём это он?» — подумал я и спросил у Блаженного:

— Что значит семейка?

— Семейники — это те, кто сидит вместе, друзья, за которых несёшь ответ. Был как-то у нас случай. С нами сидел один мужичок, взрослый, адекватный. Тянулся к блатным. Он был семейником с Лютым и Седым. И вот однажды пришла малява, а в ней всплыл косяк за прошлую отсидку этого мужичка, мол, стал плести интриги за другого человека. За интриганство его подтянули, стали разбираться, семейники отмазывали как могли. Потом подтянули свидетелей, а они в один голос твердят, что мужик рассказывал про удавку, что накинул мол кому-то. Вот ему и предъявили за слово «удавка». Это же серьёзно, удавка у авторитетных людей не принята. Он даёт заднюю, не говорил, что накинул, да и полотенце это было. Короче, всё ясно: виновен. И за него получили семейники, поставили их на вид. А они в свою очередь за такое должны были его перетянуть в камере. Но не стали трогать, так как старый, и выкинули в открытую. Вот так бывает, всю жизнь сидел, имел статус, а закончил — никем.

После обеда полагалось время на прогулку. Всего минут сорок. Ходили мы во внутреннем дворике между БУРами. Я держался своих сокамерников и наблюдал за происходящим, попутно изучая прогулочную зону. Ничего примечательного: несколько скамеек, пара турников, со всех сторон двора — трёхметровые стены с колючей проволокой, в двух углах — видеокамеры и вышки с охраной.

На прогулке к нам подошёл молодой парень и что-то невнятно промямлил.

— Ты кто по жизни? — спросил Лютый.

— Я военный...

Лютый посмотрел на него несколько секунд.

— Всё. Слинял отсюда.

Парень быстро ушёл.

Позже мне объяснили, что здесь это означало и какие правила действовали для изгоев: с ними нельзя здороваться, контактировать, есть за одним столом, нельзя брать их кружку или пользоваться их вещами, а уж тем более дотрагиваться руками. Иначе можно самому потерять лицо. И главное — нужно знать, что и как говорить.

Я присматривался к заключённым и искал глазами Дмитрия Всеволодовича. Мне хотелось с ним ещё поговорить, расспросить о вчерашнем ударе, но его нигде не было видно.

— Меня ищешь? — неожиданно прозвучал голос Старшего в моей голове.

— Да, — ответил я, обрадовавшись новому общению. — Хотел поговорить. Расскажете, что Вы ещё умеете?

— А тебе интересно?

— Очень.

— Тогда спрашивай.

— Учитель, расскажите ещё что-нибудь.

— Не называй меня учителем. Просто Старший.

— Почему?

— Учитель — это тот, кто ведёт ученика по своему пути. А тебе ещё предстоит понять, куда идёшь ты сам. Вообще-то я сейчас занят, но уделю тебе пару минут.

Он ещё раз объяснил, какие упражнения мне необходимо выполнять, чтобы научиться управлять своим телом, и рассказал немного подробнее о том, с чего начать. В конце добавил, чтобы я читал книги — это должно было пригодиться и помочь скрасить монотонные будни. А ещё посоветовал больше общаться с сокамерниками.

— В каждом человеке можно увидеть учителя, — закончил он.

Эти слова я запомнил.

Я ещё долго прокручивал в голове наш разговор. Телепатия была во сто раз круче обычной речи. В ней не было искажений: собеседник передавал не только слова, но и сам образ, который стоял за ними. Ты видел, что человек действительно хочет сказать. Не нужно подбирать слова, объяснять интонацию или бояться, что тебя неправильно поймут. Телепатия была не просто передачей слов. Это был разговор напрямую — от мысли к мысли. Без интонаций, без подбора формулировок. Только суть. И я чувствовал: Старший говорит правду. Просто он говорит только ту её часть, которую считает нужным открыть.

Вернувшись в камеру, я решил последовать его совету и затеять разговор. Мне хотелось понять, с какими людьми я живу бок о бок и чего от каждого ожидать. За столом собрались все. Лютый раздавал карты, Седой привычно что-то ворчал себе под нос, Цветок пил чай, а Молчун сидел чуть в стороне и слушал.

— Седой, а ты действительно можешь раскусить человека за пару секунд? Как ты это делаешь?

— А чего тут делать? — усмехнулся он. — Ты вроде смышлёный малый, но жизненного опыта тебе не хватает. Люди все похожи, что бы тебе ни говорили и чего бы ты там ни начитался. Пусть они строят из себя что хотят. Пальцы веером. А глазки-то не обманешь. Всю правду расскажут. Я вот выкупаю чела с ходу. И в голове уже ясная картина. Что к чему да что и как.

Он затянулся папироской и продолжил:

— Каждый сам себя выдаёт. По глазам, по голосу, по тому, как сидит, как отвечает. Иногда одного слова достаточно.

— Одного слова? — переспросил я.

— Бывает и одного. Хотя чаще человек сам тебе полчаса рассказывает о себе, даже не понимая этого.

— А если он врёт?

— Тем более.

— А если специально врёт?

Седой посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Вот тогда интереснее. Только не думай, что ты самый умный и сразу его раскусишь. Некоторые специально оставляют ложный след.

Лютый отложил карты.

— Вот здесь Седой дело говорит. Только я с ним не согласен в одном: человека нельзя считать полностью понятным. Сегодня ты его раскусил, а завтра он сделал совсем не то, чего ты от него ждал.

— Почему? — спросил я.

— Потому что человек меняется. Настроение другое, обстоятельства другие, интерес другой. Да и сам он может играть свою партию.

— То есть ты хочешь сказать, что людей вообще невозможно понять?

— Понять можно. Предсказать — уже сложнее.

Седой усмехнулся:

— Да что там сложнее. Большинство людей очень даже предсказуемы. Стоит понять, чего они хотят, и половина дела сделана.

— А чего обычно хотят?

— Каждый своего. Денег, уважения, внимания, власти, чтобы его любили, чтобы считали умным. Кому-то нужно доказать, что он лучше остальных. Кому-то — что он вообще чего-то стоит.

Цветок тихо вмешался:

— А кому-то просто хочется, чтобы его выслушали.

Седой посмотрел на него:

— И это тоже.

— Получается, — сказал я, — если понять, чего человеку не хватает, можно понять, как с ним разговаривать?

— Конечно.

— А значит, им можно управлять?

За столом на несколько секунд стало тихо. Лютый посмотрел на меня:

— Управлять — громко сказано. Но если знаешь, чего человек хочет, можешь гораздо лучше понимать его поступки.

— И легче его обмануть, — добавил Седой.

— Или помочь, — возразил Цветок.

— Смотря кто ты сам, — спокойно сказал Лютый.

Я задумался.

— А как понять, какой человек перед тобой? Хороший или плохой?

Седой фыркнул.

— Никак. Сегодня хороший, завтра дерьмо.

— Не согласен, — сказал Цветок. — В человеке может быть и то и другое. Самый плохой человек иногда способен на хороший поступок.

— А хороший — на плохой, — добавил Лютый.

Мне понравилась эта мысль.

— Тогда выходит, людей нельзя делить просто на хороших и плохих?

— Вот именно, — сказал Лютый. — Так проще думать, но жизнь сложнее.

Седой снова взял карты.

— Да люди вообще любят простые ярлыки. Этот умный, этот дурак. Этот честный, этот подлец. Этот свой, этот чужой. Расставили всех по полкам — и спокойно живут.

— А потом удивляются, — добавил Цветок, — когда человек оказывается совсем не таким, каким его представляли.

Я вспомнил, сколько раз сам ошибался в людях.

— А можно вообще понять человека, если он сам себя толком не знает?

Седой посмотрел на меня уже без усмешки.

— Вот теперь хороший вопрос.

Лютый немного подумал.

— Человек часто говорит то, что думает о себе. Но поступает совсем иначе. Вот за поступками и смотри.

— А слова тогда ничего не значат?

— Почему? Значат. Только слушать надо не только слова. Смотри, на что человек обращает внимание. Что его раздражает. Что радует. О чём он вспоминает. Что он осуждает в других. Иногда человек рассказывает про другого, а на самом деле рассказывает про себя.

Я потушил окурок.

— То есть, если человек постоянно говорит о деньгах, это что-то значит?

— Может значить. А может и нет, — ответил Лютый. — Поэтому никогда не делай вывод по одной детали.

— Вот! — оживился Седой. — Это главное. Не додумывай за человека. Наблюдай.

Цветок улыбнулся:

— И слушай внимательно. Большинство людей любят говорить о себе. Иногда человеку достаточно дать возможность выговориться, и он сам расскажет тебе больше, чем ты хотел узнать.

— Почему?

— Потому что человеку хочется, чтобы его услышали.

Я снова задумался.

— Значит, человек сам может выдать себя?

— Постоянно, — сказал Седой.

— А если человек молчит?

Все посмотрели на Молчуна. Он едва заметно улыбнулся и поднял на меня глаза:

— Тогда просто смотри.

И снова замолчал.

Я невольно усмехнулся.

— Спасибо, Молчун. Очень подробно.

Все рассмеялись.

Беседа продолжилась уже на другие темы, но я всё никак не мог от неё отойти. Я уже слушал иначе. Мне вдруг стало интересно не только то, что люди говорили, но и почему они это говорили.

Я сидел за столом и жадно курил одну сигарету за другой. Чем дольше продолжался разговор, тем больше вопросов у меня появлялось. Я понял простую вещь: раньше я смотрел на человека и почти сразу решал, нравится он мне или нет. Сильный или слабый. Свой или чужой. Теперь же мне впервые пришло в голову, что за каждым человеком есть целый мир, который я просто не вижу. А значит, первый вывод был самым простым: я слишком быстро думал, что понимаю людей.

Вечером, когда в камере стало тихо, я снова прокручивал разговор в голове. Седой говорил, что человека можно довольно быстро раскусить. Лютый предупреждал, что нельзя считать его полностью понятным. Цветок напомнил, что даже в плохом человеке может быть хорошее. Молчун вообще почти ничего не сказал, но его короткое «просто смотри» почему-то не выходило из головы. И всё это вроде бы было понятно. Но оставался один вопрос: если кто-то может обманывать других, то как понять, что он не обманывает самого себя?

В этот момент в голове прозвучал спокойный голос Старшего:

— Вот с этого и надо начинать.

— Я Вас ждал, — мысленно ответил я. — Я весь вечер размышляю о людях и, кажется, чем больше думаю, тем меньше понимаю.

— Это хороший признак.

— Почему?

— Потому что ты впервые заметил, насколько мало знаешь. Ты интересуешься, значит, надежда ещё есть. Ведь большинство уже не может посмотреть шире того, что им предлагает их учение.

Я помолчал.

— Седой говорит, что человека можно быстро раскусить. Лютый говорит, что нельзя быть уверенным. Кто из них прав?

— Оба. И оба не до конца.

— Как это?

— Человек действительно оставляет следы. В словах, жестах, взгляде, привычках, выборе вещей, даже в том, на что он не обращает внимания. Но не пытайся сделать из этого простую формулу. Увидел один признак, сделал вывод — и готово. Так ты сам себя обманешь.

bannerbanner