
Полная версия:
Заключённый

Павел Шаров
Заключённый
Павел Шаров
ЗАКЛЮЧЁННЫЙ
Психологический триллер-притча
Санкт-Петербург
2026
18+
Шаров, Павел.
Заключённый: психологический триллер-притча / Павел Шаров. — Санкт-Петербург, 2026. — 220 с.
Стены, которые мы строим внутри себя, прочнее любого бетона.
Восемнадцатилетний боксёр из Петербурга Сергей привык решать любые вопросы силой, но лихие девяностые в один миг обрываются приговором: двадцать лет особого режима на крайнем Севере. В ледяном аду тюремного изолятора он сталкивается со Старшим — загадочным лидером зоны, который способен остановить разъярённую толпу одним словом и нанести удар, не касаясь противника. Под его руководством начинается жёсткая школа работы над телом и сознанием. Но чем глубже Сергей погружается в тайны восприятия, тем больше странностей замечает вокруг. Какая пугающая истина скрывается за стенами его собственной памяти?
Все персонажи и события в этой книге вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Книга не содержит призывов к употреблению запрещённых веществ, алкоголя или табака, а также не пропагандирует какие-либо действия, противоречащие закону. Все рассуждения персонажей — их личные взгляды и не отражают позицию автора. Это художественное произведение.
© Шаров П., 2026
Предисловие от автора
Здравствуй, дорогой друг!
Перед тобой необычная, на первый взгляд совершенно нереальная история. И хотя в любом вымысле есть крупица правды, здесь тебе предстоит лицом к лицу столкнуться со сверхъестественным, а порой — почти сказочным и волшебным.
Я учёл пожелания читателей моего первого рассказа, поэтому вторая книга обойдётся без долгих абстрактных рассуждений. Я постарался сохранить чистую динамику и сделать всё так, как ты просил. Ну а что из этого получилось — решать только тебе.
Я пишу для таких же, как и я сам, — для людей ищущих, сомневающихся, до конца не определившихся в том, чего они хотят от жизни и в чём её истинный смысл. Возможно, именно на этих страницах ты найдёшь ответ на мучивший тебя вопрос. А ещё лучше — если сам догадаешься, что к чему.
Это повествование о человеке, потерявшем волю. История о Сергее, а точнее — о самой природе свободы. О том, как легко её лишиться и возможно ли оставаться свободным, находясь в глухом заточении. Я расскажу обо всём от первого лица, без прикрас. Обещаю, что детали будут суровыми, жизненными и вдохновляющими. Надеюсь, что этот труд кому-то поможет, а кого-то, возможно, убережёт от роковой ошибки.
Пусть моя книга станет глотком чистого воздуха для тех, кто сейчас заперт в четырёх стенах или в плену собственных мыслей и не может позволить себе выйти за пределы привычного. Но знай: если внутри тебя горит истинное стремление, то любые оковы падут и свобода станет реальностью.
Предупреждаю: на страницах этой книги присутствует жёсткая уличная речь и суровый язык закрытых учреждений, а темы поднимаются слишком взрослые. Если тебе ещё нет тридцати, возможно, читать её пока рано — ведь для понимания всей серьёзности здешних мыслей нужно сначала пройти определённый жизненный путь.
* * *
Начиналось всё так. В летнем кафе, после очередной бессонной ночи, за уставленным спиртным и закусками столом одиноко отдыхал Сергей…
Глава 1. ПРИЁМКА
Всегда сложно признаться, кто ты есть на самом деле. Но сейчас мне нечего скрывать, и настало время рассказать, что же произошло со мной и как я докатился до такой жизни.
Мне было восемнадцать, я был молод и не по годам силён. Родом из Ленинграда — про таких, как я, говорили: «дети асфальта».
Мне досталось сполна — выпало застать худшую пору. После краха СССР прежний уклад рухнул, а нравственность была попрана. Казалось, что богатства народов, населявших страну, распродают за бесценок, а все сбережения простых работяг сгорели в одночасье. Было ощущение, что народ в очередной раз обманули, а страну рвут на части.
На улицах — стрельба, тотальное безразличие и повсеместный переход на блатные понятия. Уличные группировки, отморозки, спортсмены — всё перемешалось в один безумный коктейль. Население вымирало: кого-то косил палёный алкоголь, кого-то уничтожала хлынувшая в страну всякая привозная отрава и прочая дрянь. А тут ещё и война где-то на окраинах…
В стране творился хаос, который кого-то очень сильно устраивал. И в этот самый момент мне пришла повестка в армию. Сходил в военкомат проверить годность, а меня решили без лишних разговоров уже на следующий день отправить в район боевых действий. Неожиданно, жёстко и совершенно не вовремя — я ведь из-за постоянных тренировок и уличной жизни остался в школе на второй год и ещё доучиться не успел. Думал, не станут трогать, пока не получу аттестат.
К тому времени я уже лет десять плотно занимался боксом и бегал как метеор, поэтому долго не думал — просто сбежал прямо из военкомата. Проскочил через несколько постов конвойных, каждый из которых мечтал меня захомутать, и поминай как звали.
Мне вообще везло: всю жизнь удавалось ускользнуть в последний момент и остаться при своём. Наверное, я был упрямым оптимистом и каждый божий день встречал с готовностью ко всему. К тому же при росте под метр семьдесят я был отлично прокачан: широкие плечи, мощная грудь, крепкие ноги — настоящий комок мышц. Я не хвастаюсь, просто констатирую факт — я был хорош и не видел перед собой преград.
Многое зависит от того, на что уходило время в детстве. Пока одни залипали в книжках, а другие пропадали во дворах, я фактически жил в спортивном зале. Мой привычный график тогда выглядел просто: днём — учёба, вечером — изнурительные тренировки.
Но на дворе стоял 1996 год, и оставаться в стороне от происходящего не получалось. Если ты хотел что-то взять от этой жизни, действовать нужно было дерзко, нагло. Так я с головой окунулся в изнанку этого города. Выбрал свой собственный, опасный уличный путь. Мне тогда казалось, что если сама система с детства учит нас обходить её законы, глупо требовать от человека, чтобы он вырос законопослушным гражданином. Сейчас я понимаю, что это было лишь оправдание для самого себя. Ночью, пока Питер спал, у меня начались совсем другие дела.
Именно поэтому у меня в карманах всегда водились деньги. Но я, в отличие от многих, никогда не спускал их в автоматы, зная, что любые азартные игры, будь то ставки в казино или лотереи, — это обман, вытягивающий из людей последнее. Я искренне не понимал тех, кто пытается заработать, ничего не делая. Было же очевидно, что тебя кинут. Почему люди настолько слепы?
А теперь я лежал лицом в пол, улыбался и ещё совершенно не понимал, что доигрался. Что в ближайшее время моя жизнь изменится коренным образом.
Ведь всего каких-то пару часов назад я отдыхал и радовался жизни. Ночью мы с дружбанами провернули очередное дело и теперь заслуженно прожигали неплохой куш, наслаждаясь тёплым летним утром…
Меня подняли на ноги, заковали в наручники и повели к моему дому. Тогда я ещё не догадывался, какой финал мне приготовили.
У дверей квартиры стояли несколько человек в зелёной форме. Сразу стало ясно — из военкомата. «А ведь они уже с самой весны гоняются за мной, — пролетела мысль. — Добегался, Серёжа!»
Выбор у меня был простой: или тюрьма, или армия. Но я знал, что тогда творилось в частях и куда меня отправят. Поэтому ответил прямо:
— Я дедовщину не выдержу. Загублю души.
Меня тут же принялись дубасить, причём военные били сильнее и отчаянней, чем менты. Я удивился и чуть не рассмеялся от дикости происходящего. Но сдержался, понимая, что только раззадорю их, и тогда им будет намного сложнее остановиться.
После меня завели внутрь квартиры. Начался обыск. На кухонном столе откуда-то появились два больших свёртка с непонятным порошком. Как они там оказались — для меня до сих пор загадка. Однако менты без всяких экспертиз прямо на месте определили и состав, и вес. Похоже, всё было решено заранее.
Через полчаса я уже сидел в отделении милиции, прикованный к батарее. Запястья неимоверно выламывало. Синяки и ссадины от побоев покрывали всё тело, но моя широкая улыбка, слегка приплюснутый боксёрский нос и горящие карие глаза были целы — ни один удар их не потревожил. Я умел не только сильно бить, но и грамотно закрываться.
На допросе опер предложил взять на себя парочку «глухарей» в обмен на обещание устроить более-менее тёплое местечко на зоне.
Как сейчас помню свой ответ:
— Готов взять на себя все нераскрытые убийства, совершённые до моего рождения!
В ту же секунду я получил удар рукояткой пистолета Макарова по голове и отключился.
* * *
Очнулся я уже в следственном изоляторе, откуда после суда меня должны были отправить на зону. Как я туда попал, до сих пор не понимаю.
Камера, в которую меня определили, была сущим адом. В десятиметровой бетонной коробке, рассчитанной на шестерых арестантов, локтями толкались больше двадцати человек. Точное число назвать сложно — одних увозили на этапы, тут же заводили новых. Тусклая лампочка, шесть шконок и крошечное окно в решётках. Спали строго по очереди. У потолка плотным слоем стоял вечный сигаретный дым, а влажность была невыносимой. Конец августа, в Питере обычно уже свежо, но то лето выдалось аномально жарким.
Именно там я впервые увидел, как заживо гниют люди. От сырости и грязи кожа покрывалась волдырями, которые лопались и превращались в сплошную язву. В замкнутом пространстве от удушья и нехватки витаминов организм сдавал за недели. Первыми посыпались зубы — они дико ныли, откалывались или крошились прямо во время еды.
Всех вокруг трясло от одного упоминания о северных зонах особого режима. Но я тогда глупо верил в себя и не понимал, чего они так боятся и какая разница, куда тебя направят. Мне казалось, что только так, пройдя через крайние испытания, можно проверить, на что ты способен на самом деле. До сих пор в жизни мне всё сходило с рук.
Тюремные недели я вспоминаю как сплошной кошмар ещё и потому, что переносил их в жуткой ломке. На воле я слишком плотно сидел на этой отраве. В погоне за иллюзиями с каждым днём я погружался всё глубже в невидимую трясину, финал которой всегда один — кладбище или безымянная могила на окраине леса.
И хотя я понимал, что эта отрава убивает, выбраться из этого ада самостоятельно уже не получалось. Тут важно вовремя остановиться. Но я не мог. Меня слишком сильно засосало.
В восемнадцать кажется, что ты бессмертен или, наоборот, мечтаешь красиво сгореть молодым. Но когда удавка затягивается, спесь сбивает моментально.
Мне пришлось ломаться насильно, под замком. Я относился к числу тех, кого обстоятельства заставляют измениться на коленях, поэтому бросать пришлось наживую. Тот ложный, призрачный покой, который даровал дурман, не стоил и секунды последующего ада. Невозможно описать эти страдания — это была боль не тела, а выворачиваемой наизнанку души. Мерещился такой бред, крутило так, что казалось, ещё чуть-чуть — и не удержишься, шагнешь в бездну. И таких сломавшихся я знал лично…
Именно в те дни мне впервые стали сниться кошмары, когда я просыпался в холодном поту, в смятении и страхе. Всё виделось мутно, какими-то обрывками: то нечеловеческие крики, то искажённые лица, то драка… Короче, пурга.
Где-то через неделю, когда рассудок немного прояснился, нахлынули воспоминания о том, как в компании из девяти человек я впервые попробовал эту отраву. Не ради бравады и не из-за девчонки. Просто уличная среда сама подтолкнула. Алкоголь и траву тогда многие считали нормой, а вот вещи посерьёзнее — признаком «крутизны», они ставили тебя над толпой. Я тоже так думал. Теперь понимаю, насколько это было глупо. Но я втянулся, совершенно не думая о том, к чему это приведёт. Последствия меня не волновали — в морг заглядывать не хотелось, да и не в том возрасте я был, чтобы разумно размышлять. Теперь я осознаю, какой глупостью было разрушать собственный организм ради мнимого авторитета.
Надеялся, что следствие затянется до весны 1997 года, но система сработала на редкость быстро. Суд состоялся всего через три недели. Приговор ударил обухом по голове: двадцать лет особого режима. Двадцать долгих лет! Сказать, что я был ошарашен — не сказать ничего. Но до конца масштаб катастрофы я так и не осознал. В зале суда продолжал улыбаться, подмигивал пацанам через решётку, мол, прорвёмся.
По дороге назад, в окне автозака, я в последний раз увидел волю. Смотрел на прохожих, на пролетающие машины, на свой родной и любимый, залитый солнцем город. На несколько минут показалось, что я всё ещё на свободе.
А потом меня привезли обратно.
Я вошёл в камеру. За мной захлопнулась тяжёлая дверь. Глухой, леденящий лязг железа о железо отозвался во всём теле. И вот тогда меня накрыло окончательно. Только в эту секунду я понял: я больше никогда не выйду отсюда молодым.
Пространство сжалось. Я будто оказался в подводной лодке, запертой на самом дне океана. Воздух мгновенно кончился, стало трудно дышать, перед глазами поплыли чёрные пятна. Земля ушла из-под ног, я начал падать, но не упал. Сокамерники среагировали мгновенно — подхватили под руки, усадили на табурет.
Они ничего не спрашивали, просто молча смотрели. Каждый из них когда-то точно так же падал на это дно.
Вот тогда до меня впервые дошло: провести двадцать лет в изоляции — это отдать половину человеческой жизни. Весь этот огромный срок предстояло провести без единого глотка настоящей свободы.
Но страх уступил место спортивной злости. В голове закрутились другие вопросы: как выжить? Как себя поставить? Как сохранить форму в этих четырёх стенах? Как наладить быт, раздобыть чай и сигареты? Ведь я уже давно забыл, каково это — быть абсолютно трезвым. Я туманил свой разум как и чем мог. Молодой и растущий организм переносил всё.
Теперь я знал: прежняя жизнь мертва. Но по-настоящему болело только одно. Мама. Как она перенесёт этот удар? Ведь матери всегда забирают нашу боль себе.
Перед тем как отправиться на этап, туда, где меня ждали полярные морозы, я в последний раз посмотрел через решётку на одинокое дерево в прогулочном дворе. На его листья падали золотистые лучи уходящего лета. Я кожей чувствовал их далёкое тепло, но шагнуть к ним уже не мог. В тот момент мне стало ясно, что же я натворил и что дороги назад нет! Мой запас удачи был исчерпан.
Глава 2. ЭТАП
На зону я ехал в вагоне без окон — «столыпинском». Поезд шёл медленно, со множеством непонятных остановок, под хриплый визг тормозов. Будто это была последняя передышка перед нечеловеческими испытаниями. В нём везли только тех, кто получил строгий или особый режим. Вагоны были разбиты на узкие отсеки. В секции для строгого режима шконок было девять, но туда забивали по тридцать человек. Нас же, осуждённых на особый режим, ехало всего шестеро.
Всё было серьёзно: двойной контроль, множество железных решёток и замков. При каждом неверном движении следовал удар резиновой дубинкой по хребту или ногам. И постоянные проверки — по пять-шесть раз на дню. То ли издевались, то ли пытались компенсировать собственную ущербность, то ли готовили к ещё большим испытаниям. А их крики: «К стене!», «Руки на стену!» — громкие, лающие, аж до мурашек по коже. Надзиратели долго гремели ключами, один цедил другому: «Следи за ним», и только после этого открывал засов на решётке.
Каждая такая проверка ненадолго превращала вагон в суматоху: лязгали замки, хлопали двери отсеков, заключённых заставляли вставать, выворачивали карманы, ощупывали одежду. Потом всё снова стихало, и поезд продолжал ползти вперёд.
Мне повезло: вместе со мной в отсеке ехал только один человек. Плешивый седой старичок с прищуренными глазами. Его чёрная потрёпанная одежда чем-то напоминала форму военнопленного — без погон, шевронов, звёздочек и прочей атрибутики. Обычный старик, как божий одуванчик, про такого и не подумаешь, что он преступник. Но в жизни всё бывает. Оставалось только догадываться, что же он натворил.
В какой-то момент состав резко дёрнулся и остановился. Где-то в соседнем вагоне загремели двери, послышались крики. Потом снова лязгнули засовы, и поезд медленно тронулся.
— Хороший сегодня день, — начал издалека незнакомец.
Я поёжился от холода, но бодро кивнул.
— Вижу, ты первоход? — спросил он.
— Получается, так, — ответил я, стараясь проявить уважение и хоть немного разговориться с соседом. На вид он казался обычным, неприметным стариком.
— Меня зовут Немец, — представился старик и протянул руку.
И только тогда я заметил на его ладонях странные чёрточки, какие-то знаки. Я про них ни слухом ни духом, ничего не понимал. Но почему-то нутром чувствовал: к этому человеку стоит прислушаться.
— А я — Серёга, — ответил я и пожал его худую, мозолистую кисть.
— Малец, а как тебя сюда угораздило попасть?
— Да понимаешь… были проблемы… — я замялся, пытаясь подобрать нужные слова.
— И что? Ты будто особенный? У всех в жизни сложности. Это не причина.
— Так а что тогда? — удивлённо спросил я.
— Дело в тебе. Подумай. Поразмышляй. Ответ придёт с пониманием.
Состав со скрежетом замер, и нас качнуло вперёд. Где-то далеко хлопнула дверь.
— Стоянка? — спросил я.
Старик пожал плечами:
— Здесь никогда не знаешь.
Немец немного помолчал, устроился поудобнее и посмотрел на меня прищуренными глазами.
— Ты молодой. У тебя ещё всё впереди. А ошибки… они совершаются по незнанию. Каждому человеку, чтобы поумнеть, надо съесть своё количество грязи. Одним достаточно ложки, а другим мало и бочки. Такие всю жизнь совершают роковые промахи, будто бессознательно получают от неприятностей удовольствие, как запрограммированные. А потом жалуются на свою жизнь и грузят других своим негативом. Но мы не лучше, если находимся здесь. Как же неприятно это признавать…
Он опустил голову, посмотрел вбок и лишь потом продолжил:
— При таком положении вещей ум предлагает кучу оправданий: почему то или это не получилось, не срослось, не вышло. И так будет продолжаться до самой смерти, пока ты не возьмёшь контроль над своими мыслями и своей жизнью. Надо брать ответственность, а не пенять на обстоятельства. Я вот юмор люблю. В жизни выручает. Принимай всё с улыбкой, Серёга. В заключении это спасает.
— Немец, а как себя вести на зоне? Там же столько правил. Подскажи.
— Ничего мудрёного нет. Перво-наперво научись следить за базаром. На зоне за каждое слово цепляют. Когда ты слишком болтлив, то опасен не только для окружающих, но и для себя: если не кого-то подставишь, то сам себя под монастырь подведёшь. Иногда лучший ответ — это молчание. Чем больше молчишь, тем дольше и спокойней живёшь…
Старик на мгновение замолчал, почесал подбородок и добавил:
— И ещё: когда едят, нельзя ходить в отхожее место. За это жёстко спрашивают. А после туалета обязательно помой руки, или хотя бы ополосни пальцы водой — обозначь чистоту.
Он говорил спокойно, без лишних эмоций, будто перечислял давно выученные правила. Я внимательно слушал, запоминая каждое слово — ведь от этих мелочей теперь зависела моя жизнь.
Поезд стал медленно останавливаться. Я пытался понять, где мы находимся, пока что я ещё различал станции, остановки, направление движения. За дверями отсека снова заскрежетал металл, послышался лающий окрик конвоя, и один из охранников грубо рванул засов на очередной решётке.
После досмотра и минутной паузы Немец неожиданно сменил тему:
— В мире происходит нескончаемый процесс войн. Нас постоянно пытаются поссорить, и всё ради наживы. Деньги — вот корень зла. На тропе корысти дельцы готовы выжать все силы из народа, изъяв богатства страны через ссудный процент. Им нет дела до людей, они пользуются враньём. А обман просто так не вытравливается — он уже будто на генетическом уровне в крови.
Он говорил всё увереннее, постепенно увлекаясь собственной мыслью.
— Наука ограничена рамками, медицина низвергнута для снятия симптомов, а хозяйство оторвано от реальности. В Союзе такого бардака не было… А история? Если призадуматься, мы знаем правду не более чем за полвека, остальное покрыто туманом. Прошлое в очередной раз подменено. Мир перевёрнут с ног на голову. Ложь выдаётся за правду в извращённой форме. Народ нагружают бытовухой, рекламой, кредитами…
Старик покачал головой.
— В долг жить нельзя. Он тянет вниз. Грабёж обоснован как законное дело. Они будут оправдываться. Оправдать можно всё что угодно, но последствия… О них не думают. А они обязательно наступят.
Он ненадолго замолчал, посмотрел куда-то в сторону и уже тише произнёс:
— Я долго живу и многое видел. И перед моими глазами очередное потерянное поколение… Разве это жизнь? Существование. Большинство хочет стать торговцами, обманщиками. В мире корысти нет ничего человеческого. Эгоизм растёт пропорционально технологиям. Но все нечистые деньги выйдут боком. За народ больно… А ведь мы могли воспитать прекрасное поколение — честных и порядочных людей, любящих Родину, природу, русский язык, почитающих и уважающих старших.
Я кивнул, хотя разговоры о власти были мне не особо интересны. В голове крутились лагерные страшилки, которые я слышал в тюрьме. Старик говорил, а я думал о том, что скоро увижу зону.
— Я знаю, ты боишься, — произнёс Немец, будто прочитал мои мысли. — Думаешь, что уже не будет так хорошо. Но поверь мне, ты ещё многого не испытал, а это можно получить, лишь изменившись. Бросай вредные привычки, не задумываясь. Я сам через это прошёл и прекрасно тебя понимаю. Жизнь намного интереснее, чем ты сейчас думаешь. И чем тяжелее условия, тем больше возможностей сделать рывок в своём росте и в своих уроках. А тот, кому неинтересна жизнь, просто её не понял.
В очередной раз за спиной загремели замки. Немец даже не поднял головы. Только усмехнулся:
— Привыкай. Здесь тебя будут проверять чаще, чем на воле здороваются.
— Ты такой спокойный, — заметил я. — Совершенно не беспокоишься о будущем. Тебе вообще не страшно?
Он улыбнулся и ответил:
— У меня была насыщенная жизнь. Я многое повидал, побывал в разных переделках. Прошёл сложный путь. Были и серьёзные эмоциональные потрясения, и зависимости, настоящие. Но я смог разобраться со всем. И сейчас я более свободен, чем люди на воле.
За дверью коротко переговаривались надзиратели. Засов с лязгом отлетел — началась очередная проверка. После досмотра поезд снова тронулся.
Немец немного рассказал о своей работе кочегаром на корабле, грузчиком, рабочим на заводе… Но почему его кликали Немцем, так и не раскрыл.
Незаметно наступил вечер. Старик пожелал спокойной ночи, закутался в тяжёлое суконное одеяло и отвернулся к стене. Я же лежал возбуждённый, прокручивая в голове его слова.
Поезд снова замедлился. Где-то далеко хлопнула дверь, звякнула связка ключей. Потом всё стихло.
«Ну хоть не новый обыск», — подумал с облегчением я и только сейчас заметил, что за весь день не выкурил ни единой сигареты. При этой мысли мне неимоверно захотелось затянуться — аж пальцы задрожали. Но курева не было. Оставалось терпеть.
Я решил поскорее отключиться, чтобы перебить желание, и стал мечтать о том, как выйду на волю и ни в чём не буду себе отказывать. Несмотря на ночной грохот колёс, я незаметно уснул.
* * *
На второй день пути утром я внезапно проснулся от резкого толчка, поезд остановился и опять загремели засовы. Началась очередная проверка. Я уже начинал ненавидеть этот звук.
Когда всё закончилось, я продолжил разговор с Немцем.
— А ты не служил? — спросил старик.
— Нет, — отозвался я. — У меня слишком много знакомых вернулось покалеченными из армии. Одного комиссовали через полгода: деды так издевались, что парняга стал зрение терять, а через два года полностью ослеп. Вот так отдал долг Родине. Поэтому я и не пошёл. Я человек мирный, но никому не дам издеваться над собой. Хотя, если нападут на Родину, всегда помогу…
— Да, времена сейчас лихие, — вздохнул сосед, устремив взгляд вверх. — Был у меня случай в молодости…
Он ненадолго замолчал, будто перебирая в памяти давнюю историю.
— Парнишка, здоровый, крепкий, отчаянно хотел служить. Пришёл в военкомат, а ему — отворот-поворот. Человек расплакался, что не попал в армию. Так искренне хотел служить… Жалко было пацана. А оказалось, что мать подставила его: скрыла, что подделала документы и сама поставила его на учёт в психдиспансер. Боялась, что он в армии пропадёт. Вроде как переживала за кровиночку свою.
Немец тяжело вздохнул.
— Только кто знает, что ждёт впереди? От судьбы ведь не уйдёшь: что на роду написано, то и получишь. Что ни делай… В итоге матушка так ему жизнь искалечила, что потом никуда было не устроиться с волчьим билетом. Вот тебе и медвежья услуга.

