
Полная версия:
Заключённый
В этот момент вагон сильно дёрнуло. И откуда-то повеяло запахом табака.
Мне снова дико захотелось курить.
Старик всё понял без слов. Молча достал пачку папирос из внутреннего кармана шинели. Я удивился: при мне он не курил.
— На вот, бери, — произнёс он и протянул мне папиросу и спички.
Я быстро схватил бумажную гильзу, прикурил, пряча огонёк в ладони. Горький, плотный дым обжёг лёгкие. Голова слегка поплыла. Страх на несколько минут отступил, уступив место тяжёлому, обманчивому забытью — но в тот миг даже эта суррогатная радость казалась мне единственным спасением.
— А что ещё расскажешь про зону? — спросил я уже спокойнее.
— Самое главное — остаться человеком. Даже если будешь страдать, будут бить, унижать, оскорблять… На зоне много способов выживания. Можно быть мразью и нормально существовать. Некоторые там как рыбы в воде — приспособленцы. Чем больше ты мразь, тем выше тебя поднимает тамошняя система. Они распоряжаются, потеряв совесть, тем, за что потом придётся расплачиваться. Они уже потеряны. Но ты, как я чувствую, мыслишь по-другому. Ты из другого теста. Именно поэтому я с тобой так откровенен.
Немец ненадолго замолчал, потом продолжил:
— Да, мы, заключённые, не святые. Может, в нас заложена эта агрессия, эта злость, эта способность перешагнуть через принципы и человеческие законы, многие из которых, кажется, назло направлены против людей и страны в целом. Но это политика. Там таких шустрых, как здесь, тоже хватает…
Он покачал головой, а я слегка отвернулся, показывая, что мне подобные разговоры не интересны.
— С развала Союза живой, настоящий человек идёт на убыль. Каждый стал сам за себя. Раньше была общая идея, задачи были ясны и близки сердцу. А сейчас кричат о свободе. Но свободы как не было, так и нет. Мы всё так же остались крепостными — людьми, запертыми в рамках условностей. Есть тысячи причин, создающих иллюзию свободы. Та изначальная свобода в нашем трёхмерном мире не существует. Единственное, что даровано каждому от рождения, — свобода выбора и свобода творчества. Это главное. Это надо понять, а не копаться не пойми в чём.
Сосед посмотрел на меня. А я не понимал, о чём он толкует.
— А если в бытовухе погряз, то и философия бытовушная. Ложь вокруг людей больше, чем можно представить. Ты это поймёшь. В назначенный час тебе откроется нечто.
И опять резкая остановка. Из соседнего вагона донёсся чей-то крик. Потом грохот железа и приглушённая ругань. Немец никак не отреагировал.
Я прислушался.
— Не обращай внимания, — сказал он. — Здесь быстро привыкнешь.
— Говорят, в двухтысячном году всё закончится, — спросил я, решив сменить тему. — Как думаешь, правда?
— Рассуждения о конце света бесполезны. Одно надо уяснить: у природы своё развитие. Я давно понял, что нагоняемые страхи о метеоритах, озоновых дырах, изменении климата во многом беспочвенны. От метеорита нет защиты, а выбросы в воздух ничтожны по сравнению с подводными вулканами. Но это лишь ещё раз подтверждает: мы неразрывно связаны с природой. Зачем же её загрязнять? Надо думать о земле, грамотно её возделывать, не засорять воды, а очищать их от уже имеющихся вредных и искусственных веществ. Мы сами себя гробим. Пойми, этой цивилизации придёт конец, если так будет продолжаться. Необходимо измениться. Изменить отношение, увидеть больше и ярче, научиться яснее видеть окружающее.
Старик опять ушёл в нравоучения. Я уже смекнул, что его клинит в эту сторону и в конце концов всё сведётся к политике и к тому, как раньше было здорово. В голове мелькнуло: «У людей с возрастом макуху иногда так несёт… туши свет». Но слушать его всё-таки было интересно, пусть порой и занудно.
И опять поезд притормозил. За день нас проверяли уже который раз. Ключи, засов, крик, обыск — и снова скрежет железа. Через некоторое время я перестал их считать и перестал понимать, где мы находимся. Остановки стали сливаться одна с другой.
— Воспитание — самое главное, — продолжил Немец как ни в чём не бывало, — Самые сильные привычки закладываются в детстве. А где фундамент? В семье. Как с человеком общаются в малолетстве, как его воспитывают, так он потом и живёт. Мы повторяем глубоко внедрённые программы и действуем по шаблонам. Чтобы измениться, надо думать, проникнуть в суть, открыть её. А чаще сначала приходится ломать то, что уже засело внутри.
Он ненадолго замолчал, словно подбирая следующую мысль.
— Сейчас с малолетства глушат ментальные способности. В детском саду начинается самая серьёзная ломка сознания. В школе детей перегружают ненужной информацией, заставляют заучивать бессмысленное. Добавь телевизор, журналы, рекламу — и в голове получается каша. Все, кому не лень, пользуются их неопытностью, максимализмом, попытками выразить себя, сопротивлением устоявшимся нормам… И что в итоге? В кого превратили детей?
Немец нахмурился. Я же откинулся назад к стенке и расслабился, понимая, что его продолжает нести и слушать придётся ещё долго.
— Многие уже настолько похожи, что не поймёшь — парень или девушка. Иногда кажется, что человечество бегом приближается к пропасти небытия. Людей водят за нос, предлагают кучу сложных, противоречивых теорий, чтобы окончательно запутать и вызвать отвращение к поиску правды. Живём в тотальном мире лжи. И это создавалось давно и продолжает усложняться: запутывают историю, науки, не говоря уже о настоящей философии и истинных знаниях.
Из соседнего отсека донеслось:
— Руки на стену!
Я замер, а старик даже не прервался.
— Врали ещё нашим предкам. Учителя, слепо веря своим заученным книгам, подменённой истории и наукам, передавали это нашим дедам и отцам. Их так обработали, что мы до сих пор видим эту закрепощённость и эти рамки. Но самое главное — мы сами погружены в подобное. Родители по невежеству воспитывали нас, ведь их тоже запутали. Они не виноваты. Если придёт понимание — тогда мы их простим. Нам тоже долбили в голову много бесполезного. Всё детство изо дня в день вливают в уши дезинформацию. В голове куча хлама. Мир не такой, каким его пытаются вколотить в наши башки. Про историю я вообще молчу…
Его лицо на миг стало печальным, потом отрешённым. Он замолчал и медленно повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.
* * *
На третий день пути я начал привыкать к грохоту поезда, но воспринимать дорогу уже не мог: вагон стал ощущаться для меня бесконечным пространством… «Сколько нам ещё ехать…» Об этом я мог только догадываться. Теперь я уже не пытался угадать, куда идёт поезд. Оставалось только ждать, когда откроется дверь. Теперь ничего не зависело от меня.
После очередной остановки и проверки я стал расспрашивать о месте, куда нас везут.
— Раньше зона была полностью открытая, «пожарка», — неохотно начал Немец. — Когда сотрудничаешь с начальством, тебе даются привилегии: можно работать, деньги зарабатывать, ходить в магазин. Для свиданок могут дать комнату на сутки, а если соглашаешься со всеми требованиями — даже на неделю. Все подчинялись администрации и доносили, за каждым человеком следили. Так было ещё со сталинских времён.
Он немного помолчал, поправил шинель и продолжил:
— Нарушителей порядка и тех, кто насаждал преступные традиции, стали закрывать в отдельные камеры — БУРы, с минимумом условий, где заключённые гнили и мучились от сырости и изоляции. Чтобы усмирить норов, поломать сопротивление и не дать укорениться лагерной иерархии, их селили в отдельный барак — своеобразную зону в зоне, где начисто отсутствовали элементарные бытовые условия. При малейшем нарушении заключённых избивали и отправляли в одиночку или карцер.
В этот момент поезд резко дёрнулся. Я ухватился за край шконки, а Немец даже не пошевелился и продолжил:
— Потом заключённых стали специально завозить, чтобы ломать особо несговорчивых, но некоторые периодически сдавались. Шли годы, БУРы потихоньку заполнялись, и, конечно, никого не выпускали на свидания. А какой бы ни был преступник, у человека нельзя отнимать последнее — живое общение с родными, с семьёй. Самое большее, что позволяли, — полчаса общения через стеклянную перегородку.
Сосед нахмурился.
— К концу семидесятых БУР был забит под завязку. Нары стояли в четыре яруса. Даже сами конвойные понимали, в каких нечеловеческих условиях живут люди. Возмущение порядками и условиями росло. Заключённые всеми способами пытались ломать лагерный режим. Жаловались в прокуратуру, писали ворам. Свободные бродяги начали их поддерживать: передачками, сигаретами, чаем. Стали отписывать, кто будет смотреть за БУРом, как и что делать, куда жаловаться на произвол администрации. Начались голодовки, протесты. Если есть силы — надо ломать. Давление должно быть со всех сторон. Это же криминальный мир. К концу восьмидесятых зону полностью разморозили, и она стала наполовину воровской.
Я слушал, впитывая каждую деталь. Всё это было для меня новым: я ещё не понимал, как устроена жизнь внутри зоны, и кто там на самом деле решает, что можно, а что нельзя.
— А к кому прислушиваются на зоне?
— Главный на зоне — законник, — глухо пояснил старик. — Если его нет, на сходке назначают лидера — того, кто идёт следом, но ещё не признан окончательно. А ещё есть старшие по блокам. Их назначает сам лидер или старшие арестанты. Ответственные бывают разные: за БУРом, за камерой, за общим бытом.
— А что значит авторитет? Это какой-то блатной?
— Авторитетов много, но главный — тот, кто держит воровское слово. Такой пользуется уважением, он выше обычного блатного.
Немец загибал пальцы, перечисляя:
— Блатной всё отрицает, ему режим побоку, работать не хочет, придерживается старых тюремных правил — так сказать, «стремящийся» заработать вес. А бродяга — это просто парень, живущий лагерным укладом. Неимущие — те, у кого нет родных и друзей на свободе, а потому нет даже копеечных передачек. Отверженный — осуждённый низкого статуса. Мужик — это работяга. Он может быть и в БУРе. Обычно режимники новеньким говорят, что нужны работники — по дереву, например, или ещё что-нибудь. Их с утра выводят на работу. Но никто тебя не заставит горбатиться, ты сам определяешься. А тот, кто находится в открытой зоне и сотрудничает с администрацией, на особом счету, их зовут «красными», приспособленцами, короче — доносчиками. Да много всего есть…
— А ты кем был?
— Я был из «стремящихся», таким не по статусу работать, иначе не заработаешь веса. А вообще сейчас многое изменилось. Есть старые и новые понятия. По старым вообще не было этих должностей. Это позже придумали. Сечёшь?
— Вроде да, — ответил я и сразу поинтересовался: — А чем заняться на зоне?
— Перво-наперво перестань курить. Осознай, что это вредно и медленно губит организм. Не ищи отговорок. Найди одну причину бросить и двигайся дальше.
— Легко сказать, — усмехнулся я.
Немец посмотрел на меня.
— Быть трезвым — это вообще-то присуще русскому человеку. А про табак и алкоголь нам много чего рассказывали. Мол, на Руси издревле были пьяницы и лентяи.
Он немного помолчал.
— Всё не так просто. Пагубные для здоровья яды завозились и внедрялись целенаправленно. Историю-то изучал в школе?
— Вроде проходил.
— Ха. В том-то и дело, что проходил, — с ехидной улыбкой произнёс старик. — Тогда сам потом почитай. Внимательно посмотри, что запретили и от чего отказались во время реформ. Многое станет яснее.
Я промолчал. В тот момент его слова про историю интересовали меня гораздо меньше, чем папироса в руке.
— Так к чему приложить силы на зоне? — спросил я, возвращая его к вопросу.
— Этот разговор долгий, но он важный. Запасись терпением, — сказал сосед.
Я и так это понимал: чем ещё заниматься в поезде? Но выслушивать его очередные нравоучения мне не очень хотелось.
Вагон резко дёрнуло. За стеной загремела решётка, послышались голоса из соседнего отсека. Через несколько секунд всё стихло. Старик продолжил:
— Начинать надо со слова «нет». Если хочешь чего-то добиться и изменить жизнь, всем говори «нет» — не потеряешь время и заполнишь его своей мечтой. Занимайся важным, тем, чего хочешь по-настоящему. Конечно, сложно отказать. Сложно сказать «нет». Но иногда это просто необходимо.
Я невольно зевнул, но Немец, не обращая внимания, продолжил:
— Разберись в себе, хорошенько подумай, что у тебя получается, какие есть способности, к чему лежит душа. Научись пользоваться тем, что уже умеешь. Главное — не опускать себя, не принимать близко к сердцу мелочи. Трудности будут всегда — что на зоне, что на воле. Жизнь разнообразна.
Постарайся не вляпываться, чтобы прилипло и не выветрилось то, что есть. Моя ошибка была в том, что я постоянно искал чьей-то помощи, ждал прихода учителя, наставника, надеялся на лучший исход, мечтал о том, что кто-то будет подсказывать, как мне действовать, помогать собраться с мыслями для осуществления какого-либо дела или останавливать, чтобы не совершил ошибку. Но он не пришёл. Помощь извне — это ловушка. Только сам, только своими силами, не рассчитывая ни на кого, ты можешь измениться.
Тогда я ещё не понимал, о каких изменениях он говорит. Мне казалось, что всё, что мне сейчас нужно — просто выбраться отсюда. На свободу. А что ещё можно менять, когда у тебя уже забрали всё?
Где-то в коридоре лязгнул засов, потом второй. Послышались тяжёлые шаги и привычное:
— К стене!
Я машинально поднялся. Оказалось, проверяли соседний отсек.
— Люди меняются, но не всякий человек мудреет с годами. Хотя возможностей гораздо больше, чем мы можем себе представить. И можно стать лучше. И, конечно, должен быть интерес к жизни.
Мой тебе совет: найди себе увлечение на зоне и учись грамотно использовать время. Определи свои интересы, что ты хочешь от жизни, и получай удовольствие… Насколько это будет возможно, — добавил он и улыбнулся. — Проведи анализ и смотри на всё масштабнее, шире, с высоты. Чтобы быть готовым ко всему.
Где-то впереди глухо ударило. Потом ещё раз. Состав дёрнулся, медленно пополз вперёд, и через несколько минут уже только равномерный стук колёс напоминал, что мы движемся.
— Так хочется телек посмотреть… — произнёс я вслух, вспоминая о доме, где расслаблялся и погружался в ящик.
— Самый большой обман — это телевидение, — начал Немец. — Оно заменило книги и живое общение. Фильмы, реклама, шоу — всё это отнимает драгоценное время твоей жизни. Люди, полагаясь на то, что видят, обманываются, надеясь, что так и должна выглядеть реальная жизнь. А из-за этого ломаются жизни и судьбы. Поэтому надо уметь отличать картинку от того, какая на самом деле жизнь.
Он немного помолчал и продолжил:
— Просто подумай, как меняется настроение человека, если утром за завтраком практически по каждому каналу показывают криминальные истории — о маньяках, убийцах, ворах. Создают искусственное представление, будто кругом одни бандиты и преступники. Эти новости как будто о другой стране. Берётся из ряда вон выходящее событие и преподносится как норма. Это пропаганда страха и невежества, которые держат народ в напряжении и могут внушить всё что угодно.
Вагон качнуло, колёса на несколько секунд загрохотали громче, будто поезд проходил стрелки.
Я молчал, глядя на Немца. А он, казалось, только вошёл во вкус.
— Создаётся впечатление, что нас настойчиво заставляют во что-то поверить, навязывают мировоззрение, особенно по телевизору. Новости нам говорят, «что важно». Показывают сюжет, но доводят информацию по-своему. Они за нас делают выводы. Поэтому к информации из СМИ надо относиться с подозрением. Не жди откровений из телевизора, радио или газет. Отключись от ложных новостей, слухов и пустой болтовни.
Он снова ненадолго замолчал.
— У многих людей представления о странах основаны на передачах и фильмах. Но всё обстоит иначе. Сейчас кино часто не показывает настоящую жизнь, а искажает её, навязывает пошлость, разврат, жадность и прочее. Молодёжи даже не с чем сравнивать свою жизнь. Вот раньше, в начале двадцатого века…
Он слегка устремил взгляд вверх. На лице появилась лёгкая улыбка, будто он погрузился в приятные воспоминания.
— Вижу на твоём лице скуку и недоверие сказанному, — усмехнулся Старик. — Ну что, молодёжь? Доказывайте, что вы лучше отцов.
— Как же курить охота, — вздохнул я, пропустив его философию мимо ушей.
Немец посмотрел на меня.
— Ты много куришь.
— А что делать? Здесь без этого никак.
— Почему?
— Не знаю. Привык.
Он немного выждал, а затем продолжил:
— Вот именно. Привык. А теперь подумай: если человек что-то делает каждый день только потому, что привык, это он делает или привычка делает его?
Я усмехнулся.
— Философ ты, что ли?
— Нет. Просто смотрю.
Я достал папиросу и прикурил.
— Ну и что ты предлагаешь?
— Ничего. Тебе решать.
Он немного помолчал, потом добавил:
— Ты бы всё-таки бросал это дело. Нас губят наши же привязанности, Серёга. Они как камни на ногах. А ты куришь, тратишь на это время, здоровье… У тебя, может, есть более важная задача в жизни.
— Какая? — с любопытством спросил я.
— Всё тебе напоминать надо. Сам разберёшься, — отрезал старик и отвернулся к стене.
Я снова затянулся. Тогда я ещё не понимал, о чём он говорит.
Разберусь… А в чём, собственно, надо было разбираться? В жизни? В людях? В себе самом? Тогда эти вопросы показались мне бессмысленными. Я и так считал, что всё про себя знаю.
Я остался в полном недоумении. Что я должен вспомнить? Что он хотел сказать и что недоговаривал? К чему это резкое завершение разговора? Я снова и снова прокручивал в голове его слова.
* * *
Через трое суток пути мы добрались до зоны.
Состав несколько раз резко тормозил. За стенами слышалась возня, команды, лязг металла. Я понял: приехали.
Немца вывели первым. Перед уходом он сунул мне свёрток с вещами и быстро произнёс:
— Сегодня день твоего триумфа. Сумей постоять за себя. И запомни: еда — это последнее, в чём нуждается человек. И ещё — никому не верь!
Он скрылся в коридоре.
— Увидимся! — крикнул я ему напоследок.
— Хорошо, — тихо послышалось в ответ.
Только позже я понял, что это было его последнее слово. Больше я его никогда не встречал и ничего о нём не слышал.
Меня вывели из вагона. Я прошёл вдоль рядов вооружённой охраны и лающих собак — и оказался на зоне.
Глава 3. В ИЗГНАНИИ
Лай овчарок стоял такой, что закладывало уши. Охрана едва удерживала псов на коротких поводках, а те аж задыхались от злости, брызгая слюной на серый, припорошенный сентябрьской пылью гравий. Конвой выстроил нас в шеренгу по три. Пыльный воздух зоны после душного «столыпина» казался обманчиво свежим, но в нём отчётливо пахло гарью, дегтярным мылом и чьим-то глухим, животным страхом.
Вокруг меня мужики и матёрые особисты мгновенно растеряли всю свою вагонную спесь. Плечи втянули, головы опустили, смотрят исключительно под ноги. Конвойные орали дурниной, подгоняя прикладами тех, кто замешкался.
А у меня в ушах всё ещё звенел тихий, прокуренный голос Немца: «Сегодня день твоего триумфа. Сумей постоять за себя». Что за бред? Какой, к черту, триумф в лагере особого режима, где мне трубить ровно двадцать лет? Но внутри, вопреки здравому смыслу, вместо страха разгоралось что-то другое — злая, упрямая гордость. Я не хотел гнуться.
Нас погнали через локальные зоны к дежурке на первичный осмотр и распределение. Запястья после наручников всё ещё горели синим пламенем, а спина от постоянных вагонных тычков ныла, но спортивная закалка пока держала меня. Стою ровно. Грудь колесом, приплюснутый нос, а на губах — та самая дурацкая, наглая улыбка, за которую опера в Питере готовы были меня живьём закопать.
— Слышь, малец, оскал прибери, — тихо, едва шевеля губами, бросил мне сбоку приземистый заключённый с наколкой «барса» на плече. — Здесь за улыбочки быстро лицо рихтуют. Тут режим жёсткий, лагерный актив поджимает, а бывалые арестанты косяки с ходу режут. Не высовывайся.
Я даже поворачиваться не стал, только прищурился. «Нет», — мысленно сказал я его совету, вспоминая ещё одно наставление старика. Если я сейчас опущу глаза и сольюсь с этой серой массой, меня сожрут за первый месяц. Пережуют и выплюнут в опущенный угол.
Через час нас завели в распределительный блок. Пространство давило. Воздух спёртый, пахнет кислым хлебом и потом. Нас выстроили вдоль стены. Напротив, за обшарпанным канцелярским столом, сидел замполит — холёный майор с холодными, как у рыбы, глазами. Рядом с ним тёрлись двое дневальных из местных — так называемые «активисты» с красными повязками, которые смотрели на нас, первоходов, как на свежее мясо.
Майор медленно перелистывал наши личные дела.
— Так, — процедил он, остановив взгляд на моей папке. — Сергей. Двадцать лет по обвинению в хранении наркотиков. Боксёр, значит? Бегунок из военкоматов?
Он поднялся, медленно подошёл ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и казённым табаком.
— Нам здесь спортсмены-сумасшедшие не нужны, Серёжа. Нам нужны покладистые работники в деревообрабатывающий цех. Здесь определённые правила. Выполняешь — спокойно отбываешь свой долгий срок. Будешь воровские понятия качать — сгниёшь в БУРе. Понял меня? Пиши заявление на секцию дисциплины и порядка. Будешь старшим по отряду помогать.
В помещении повисла звенящая тишина. Огромный срок делал меня лакомым куском. Сломать такого первохода сразу — значит показать остальным, кто здесь хозяин.
Сбоку «барс» едва заметно затаил дыхание. Все ждали, что я скажу. Ломка от отравы внутри уже затихла, сменяясь непривычной для меня трезвостью, которой у меня не было много лет.
Я посмотрел майору прямо в глаза. Спокойно. Без агрессии. И произнёс всего одно слово, которое должно было решить мою судьбу на ближайшие двадцать лет:
— Нет.
После разговора с майором меня определили в БУР. Но сначала коротко постригли, правда, от этого ничего особо не изменилось в моём внешнем виде. Я и до зоны стригся коротко. После у меня забрали одежду и выдали робу: штаны и рубаху с двумя пуговицами посередине. А из обуви — полуваленки. Остальное мне должны были выдать позже.
Вещей у меня почти не было. Я машинально развернул свёрток, который перед выходом из вагона сунул мне Немец, и провёл пальцами по металлической кружке. Потом нащупал полотенце, мыло, зубную щётку, туалетную бумагу, тапочки, миску и ложку. Всё это он собрал для меня ещё в поезде. Сам я на зону пришёл практически с пустыми руками. Я ведь не сообщил матери, что попал в беду, и не хотел, чтобы она переживала, поэтому всё откладывал разговор. Откуда ей было знать, что мне понадобится здесь хоть что-нибудь?
После чего меня повели по длинному и узкому коридору к месту дальнейшего пребывания.
Я сразу просёк, как здесь организовано наблюдение. В коридоре высоко по углам находились видеокамеры. «По ходу, смотрят и записывают», — пронеслось у меня в голове. Я попытался мельком рассмотреть одну из них, приподняв голову.
— Голову вниз! — прилетел жёсткий окрик конвоира.
Я не успел ничего ответить.
— Больше повторять не буду.
Удар дубинкой по правой икроножной мышце заставил меня сразу опустить голову. Прихрамывая, я доковылял до железной двери камеры.
Позже я узнал, что наблюдение на зоне было тотальным. Объективы стояли везде: у ворот, по периметру, в прогулочном дворике, в каждом конце коридора. Я увидел, что даже в бане они были. Не покидало ощущение постороннего взгляда. За нами постоянно следили.
Уже тогда до меня дошло, что моё короткое «нет» обошлось мне дорого.
Как известно, все нарушители порядка разделены на режимы содержания в зависимости от того, что натворил человек. Я был на особом — проще говоря, на самом серьёзном, если не считать тех, кто на пожизненном. Зона, на которую я попал, как и рассказывал мне Немец, была «под контролем администрации»: частично открытой, частично закрытой и состояла из двух больших корпусов. Они представляли собой кирпично-деревянно-глиняные одноэтажные здания, окружённые высокой стеной и несколькими рядами колючей проволоки. Между бараками было разделение, поэтому свободного общения между заключёнными не было. Пересечься можно было только в общем прогулочном дворике, который был один на всю зону, да ещё в бане.
Меня поставили лицом к стене, пока охрана занималась замком, и, наконец, дверь открыли.
— Заходи, — сказал один из охранников и подтолкнул меня дубинкой в спину.
Когда я вошёл в камеру, то как будто попал в вакуум. Спёртый воздух и куча неприятных запахов ударили в нос: дешёвые сигареты, туалет, пот и что-то ещё вперемешку с крысиным запахом от тех, что шныряли под полами. А от увиденного настроение становилось всё хуже и хуже.
Помещение было маленькое, всего двенадцать метров. Серые стены, тёмно-коричневый пол, темно-жёлтые от сигарет потолки. Ко всему прочему в комнате было скудное освещение. По центру висела одна жёлтая, чахоточная и умирающая лампочка. Я сразу понял, что придётся приспосабливаться к полутьме. В конце помещения, на расстоянии полутора метров от пола, висело одно окно с массивной железной решёткой — толстые, сантиметра по три, прутья. Под ним тянулся широкий каменный подоконник, почти метр в глубину. Слева в углу у стены находился небольшой квадратный стол, пара тумбочек и четыре табуретки, а справа — умывальник и тут же отхожее место, огороженное невысокой перегородкой. По бокам и у окна стояли три двухъярусные кровати, на которых лежали заключённые с хмурыми, недовольными лицами и красными глазами. Обстановка угнетала. Казалось, что дальше некуда. Но я ошибался. В этом я убедился, когда попал в изолятор. Но об этом позже...

