Читать книгу Заключённый (Павел Шаров) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Заключённый
Заключённый
Оценить:

5

Полная версия:

Заключённый

Я стоял на месте и размышлял, с чего начать. Мои сокамерники тоже молчали и изучающе смотрели на меня в каком-то ожидании.

За моей спиной заскрипел засов, и в камеру зашёл взрослый мускулистый мужик лет сорока, в такой же серой робе, как и остальные. Заключённые насторожились и начали подниматься. Но никто с ним не поздоровался — все неотрывно провожали его взглядом. Незнакомец сделал круг вокруг меня, внимательно осматривая с ног до головы, и направился к выходу, напоследок бросив мне:

— Пошли за мной.

Я, конечно же, решил, что это какая-то проверка, и остался стоять на месте как ни в чём не бывало. Тяжёлая дверь камеры с лязгом закрылась за ним.

И пока я стоял и внимательно рассматривал своё новое жилище, ко мне внезапно подлетел какой-то крендель. Тщедушный паренёк что-то пискляво спросил и потянулся рукой к моему карману.

Я мгновенно перехватил его запястье.

Парень дёрнулся, пытаясь вырваться, но я коротко ударил его в лицо. Голова дёрнулась в сторону, а сам он, зацепившись ногами, тяжело рухнул на пол. Костяшки неприятно обожгло, и я почувствовал знакомую тяжесть удара в руке.

Тогда на подмогу к нему бросился ещё один тип.

Я не стал ждать. Встретил его своей любимой комбинацией — удар в корпус, затем в голову. Он согнулся, потерял равновесие и рухнул рядом с первым.

Я выпрямился и оглядел камеру. Дыхание участилось, кровь быстрее забила в виски.

И тут за спиной с грохотом вновь распахнулась дверь. В камеру влетели несколько охранников.

Обработав меня как следует дубинками, без лишних разговоров они сразу отвели меня к начальству. Посадив на табуретку в центре комнаты, трое в форме начали наперебой задавать вопросы. Я молчал, размышляя, что это поможет, и они успокоятся.

И тут меня стали жёстко ломать. Чего я только не услышал — и как мне будет невыносимо тяжело, и что со мной сделают, если не соглашусь.

— Здесь власть наша, бьём только мы, — сказал один из охранников.

Удар прилетел внезапно. В грудь. Я вместе с табуреткой отлетел назад и со всей дури приложился затылком о каменный пол. На несколько секунд в голове всё поплыло.

Я тогда ещё не догадывался, что охранники здесь сами бывшие спортсмены — крепкие, здоровые мужики, как лоси. Хотя, наверное, следовало догадаться. Точно бы меньше огрёб.

Меня подняли и снова усадили. Вновь посыпались вопросы, угрозы, требования признать свою неправоту. Я молчал.

Дальше со мной уже не разговаривали. Просто пошли удары один за другим. Меня метелили без остановки: кулаки, ноги, дубинки, резкие окрики. Я уже перестал различать, кто именно бьёт. Только успевал прикрывать голову и ждать, когда это закончится, пока силы окончательно не начали уходить. В какой-то момент я перестал чувствовать отдельные удары — осталось только глухое, тупое ощущение боли во всём теле.

Прессовали меня долго, но, видя мою упёртость и нежелание помогать, наконец оставили в покое. Я едва держался на ногах.

— Будешь думать теперь, — бросил один из охранников.

Потом меня взяли под руки и бросили в карцер — в наказание и в надежде, что я передумаю.

Глава 4. В ЗАПЕРТИ


В карцер обычно сажают ненадолго — на один-два дня, за нарушение режима. А для особо несговорчивых существуют одиночные камеры, куда могут отправить и на пару недель. Но мне сразу определили неделю. Вот так я попал с корабля на бал.

Теперь я понимал тех ребят, которые как могли тянули с отъездом из тюрьмы. И особо задвигали истории про «весёлые» одиночки — о том, что там происходит с человеком, когда еда на минимуме, холодно, не с кем поговорить, да и условия намного жёстче. И правда, обстановка в карцере была такой, что само это место буквально высасывало из человека волю к жизни.

Кровать, раковина, ведро под туалет и всё. Негусто. Да и разрешили взять с собой только подушку с наволочкой и простыню. Из личных вещей оставили только зубную щётку. Остальное — запрещено!

Я стал внимательно рассматривать камеру. Потолки были низкими, так что тот, кто был высоким, не мог даже встать в полный рост. Под потолком — одно здоровое в форме арки окно без решёток, на которое был наварен железный лист с отверстиями. Стены были шершавые, с острыми пупырышками, которые назывались «шубой». Как будто стены специально покрыли грубым цементом, чтобы заключённые не могли их царапать и разбивать. При входе в камеру была мощная железная дверь в полтора метра высотой и полметра шириной, перед ней — решетка с двумя засовами: верхним и нижним. Снаружи же дверь закрывалась на здоровенный амбарный замок. А над дверью была дырка и маленькая лампочка.

Нары крепились к стене, и только на ночь их приводили в горизонтальное положение, да и то конструкция держалась неровно, а с уклоном вниз, как будто охранники специально издевались над заключёнными. Поэтому матрас постоянно съезжал, и приходилось спать, держась рукой за край у стены, чтобы не упасть.

Ни стула, ни табуретки. Толком не посидеть, да и на корточках тоже не вариант. А на постель днём не лечь, так как она откидывалась рано утром. Причём замок, держащий её, отстёгивался из коридора в десять вечера, а уже в шесть утра нары убирали обратно. Охранник смотрел в глазок, потом громко говорил: «Подымай кровать!», и только когда она была зафиксирована, открывал дверь.

Холода в той местности лютые, до минус сорока. И как раз вдарили морозы, хотя на дворе был ещё сентябрь. А из одежды на мне были только хэбэшные штаны тёмно-синего цвета и такая же рубашка с двумя карманами на груди и четырьмя отверстиями для пуговиц — две из них имелись посередине, а две оторванные тусовались в кармане. На ногах — срезанные до голеностопа валенки.

Я ходил по камере от стены к стене, каждую минуту всё более ясно и отчётливо понимая, что ещё целых двадцать лет проведу в заключении. И это не просто срок — это лучшие годы моей жизни. Шок от этого осознания был уже не просто абстрактной паникой. Я физически ощущал вес этих стен, они казались сдавливающими, живыми. Тогда я ещё не понимал, что этот лагерный засов — лишь внешняя клетка, а сам я уже стал человеком, запертым в рамках условностей. В голове — отчаяние, страх и звенящая тишина. И никуда не деться… Как же быть?..

Остаётся только принять. Но я не сдамся. Ни за что. У меня не было страха, но здесь, в заточении, ко мне пришло глубокое понимание того, что я сотворил. Мысли о потерянном будущем терзали без остановки. На воле жизнь пойдёт дальше, а для меня время застыло. Каждый день здесь оборачивался пустотой. Мой прежний мир был полностью разрушен, хаотичная былая жизнь обрубилась в один миг. Теперь всё было подчинено чужому, жёсткому ритму и лагерным правилам. Время для меня будто замерло, а внутренние часы продолжали тикать. Я чувствовал, как сквозь пальцы уходит моя молодость.

Мои разминочные движения не помогали согреться. Я пробовал по-разному дышать, напрягать мышцы, задерживать дыхание, но тело всё равно быстро остывало. А одежонка, которую мне выдали, едва отвечала своему названию. Пришлось искать другие варианты.

Первым делом я аккуратно выдернул из простыни длинные нитки, скрутил их в одну и при помощи железной палочки, которую нашёл при детальном осмотре камеры в щели стены, сделал дырки на рубахе, куда и пришил пару оторвавшихся пуговиц. Потом я порвал простыню и наволочку и, обмотавшись ими, надел их под одежду.

Несмотря на все мои старания утеплиться, я замёрз донельзя. «Неужто я здесь околею и отдам концы?..» — крутилась в голове фраза, как заезженная пластинка.

Вот такой первый день на зоне. Я лёг спать в надежде, что мне всё приснилось, я нахожусь дома, и этот кошмарный сон наконец прекратится. Но от накатившего отчаяния было не уснуть. Я думал о том, чем заняться на зоне. Вспоминал слова Немца, но это меня не особо привлекало. Я хотел по-своему. А что своё, было только на воле, что же я хотел сейчас — я не знал.


* * *


Странно всё это… Раньше я редко думал о себе. Жил — и жил. Делал что хотел, куда хотел — туда шёл. А сейчас впервые времени стало слишком много. И деваться от самого себя было некуда.

Так прошёл первый день. А потом второй. Я уже начал привыкать к своему нехитрому утеплению, но через два дня постельного белья не досчитались. За это меня жестоко избили, а спать оставили на одном матрасе.

Хорошо, что после этого включили две небольшие батареи у стены под окном. Конечно, они были не особо горячие, и из окна шёл холодный сквозняк, но когда я уставал сминаться, то прижимался к ним и грелся.

Из еды была вода, хлеб да каша. Кормили какой-то непонятной бурдой. На вид — измельчённая гречка, а вкуса никакого. Чай был похож на мутную тёплую воду. И всё это в железной кружке и миске, к которой давали обрезанную ложку, чтобы была возможность только ухватить её пальцами.

Я вспомнил слова Немца: «Еда — это последнее, в чём нуждается человек». Он как будто бы знал, что я попаду в карцер, и какая здесь будет напряжёнка с едой. Похоже, мне придётся отнестись серьёзно к его словам. Выбора-то особо у меня не было. Положение было безвыходное, и я ел то, что дают.

И ещё хотелось курить. Постоянно. До ломоты в пальцах.

Раньше я только слышал про узников из тюремных баек, а теперь сам оказался на их месте. Как же всё-таки жизнь непредсказуема… Вертит человеком, как щепкой в водовороте.

На воле люди любят потрещать про рай и ад, про искупление грехов. Всё это кажется пустой болтовнёй, пока сам не окажешься в ледяной бетонной коробке. Если здесь, прямо сейчас, я отбываю своё наказание, значит, это и есть мой личный ад? А если так — где тогда мой рай? Наверное, это просто глупые утешения, которыми я пытался заглушить тишину карцера.

Я посмотрел на серебряный массивный крестик, висевший у меня на шее, крепко сжал его в ладони и начал молиться, как мог. Я верил в Бога, но в церковь не ходил и обрядов не знал. Я просил помощи, хоть какой-то надежды, какого-нибудь знака. Но всё бесполезно, вокруг была только тишина. Я был совершенно один. Тогда мне впервые показалось, что Бог меня оставил.

Сколько раз мне Бог помогал… Уводил от сомнительных дел, спасал от смерти. Видимо, я израсходовал свой запас доверия. Каждый раз получал шанс, но ничего не менял и всё откладывал на потом. Вот и оказался здесь, в этой каменной клетке. Но почему именно тюрьма? Почему я оказался именно здесь? Ответов я не находил.

Временами на меня накатывала такая дикая, бешеная ярость… Если бы меня выпустили, я готов был бы сутки напролёт носиться по улицам родного Питера, хватать случайных прохожих за грудки и орать им прямо в лица, чтобы они не совершали глупостей, не преступали черту и никогда, ни при каких обстоятельствах, не попадали в тюрьму. Потому что выдерживать это было невыносимо тяжело. Скука давила сильнее побоев конвоя. Холод пробирал аж до самых костей, голод сводил желудок, а постоянное нервное напряжение выжигало остатки сил. Эту полярную сырость, замкнутое пространство и одиночество я про себя назвал «северной истерией».

Но внутри рождалась другая — глухая, мужская злость. Именно она помогала мне держаться. Я всё ещё не мог понять, ради чего жить и какую цель поставить перед собой, чтобы выдержать такой срок. Изоляция лишает тебя главного — естественной разрядки. Психическое давление копится внутри, как порох в закрытом патроне. День не отличался от ночи. Серые стены не менялись. Еда не менялась. Воздух не менялся. Неизменным оставалось всё, кроме моего состояния.

В карцере прошло несколько дней, и стало совсем хреново. Тоска по людям и простым мелочам воли выматывала душу. На воле ты этих мелочей даже не замечаешь, принимаешь как должное. А здесь… Злость брала до зубовного скрежета, да я был готов всё отдать просто за возможность полистать дурацкий журнал, послушать музыку или посмотреть телевизор, над передачами которого ещё вчера сам же смеялся. Я лишился того, что вчера считал бессмысленным… Только потеряв всё дочиста, начинаешь понимать настоящую ценность вещей. Каждая секунда на свободе, чашка горячего нормального чая, возможность просто пройтись по улице — вот что действительно важно. А сейчас даже поговорить не с кем... Из звуков осталось только собственное дыхание.

Когда ты молод, организм выносит многое: и бессонные ночи, и литры алкоголя, и токсичную отраву. Здоровье у меня было железное, спасала прокачанная боксом спортивная форма. Если бы не она — я бы точно загнулся в этих четырёх стенах в первые же дни.

На воле я привык считать, что многое в моей жизни зависит от обстоятельств. От людей. От того, как ко мне относятся. Здесь времени на размышления стало слишком много, и я постепенно начал замечать одну странную вещь: иногда мне казалось, что неприятности сами находят меня. Но если посмотреть внимательнее, то почти в каждой из них было и моё участие. Одно слово. Один взгляд. Один ответ, который я мог и не дать. Раньше я об этом не задумывался. А в карцер, если разобраться по-честному, я сам себя загнал, первым ввязавшись в драку…

Целыми днями, чтобы окончательно не сойти с ума от холода, я мерил камеру шагами от стены к стене. То приседал до хруста в коленях, то отжимался от ледяного пола, пока руки не начинали дрожать. Потом приспособился подтягиваться на оконной решётке, ухватившись пальцами за край железного щита. Приходилось постоянно гонять кровь по жилам, потому что морозный воздух гулял по камере сквозняком.

Движение спасало тело, а единственным развлечением для головы оставались мысли. И вот тогда, под монотонный стук собственных шагов, до меня дошло по-настоящему, трезво и беспощадно: со свободой покончено. Прошлое отрезало, как хирургическим ножом, а будущее заперли на амбарный замок…

Глава 5. ЧУДЕСА ЗА РЕШЁТКОЙ


После недели мучений меня выпустили из карцера и отправили обратно в БУР. Но по дороге завели в одиночку к какому-то мужику и оставили с ним один на один.

Он стоял в дальнем конце помещения, у широкого окна. Позже я узнал, что это был лидер, который пользовался непререкаемым авторитетом во всем лагере, в том числе и в «режимных» секторах, хотя, конечно, полностью контролировать их не мог.

Когда я увидел его, то сразу вспомнил. Это был тот самый мужик — здоровый и брутальный — который заходил в камеру, когда я только попал на зону. Только тогда мне удалось увидеть его лишь мельком, а теперь я мог внимательно его рассмотреть. На вид ему было лет сорок-сорок пять. Атлетичного телосложения, гладко выбритый. На лбу — несколько суровых морщин, ещё две пролегали между бровями. Короткая стрижка и ни одного седого волоса. Узкий рот, широкие скулы. Но больше всего меня поразили его глаза. Ярко-синие. Таких глаз я никогда раньше не видел. Казалось, они не просто отражали свет, а будто вмещали в себя какую-то огромную силу, тайну, волю и ещё нечто, чего я тогда не мог объяснить. От их красоты и одновременно тяжести взгляда невозможно было оторваться.

Позже я узнал, что дверь в его камеру часто оставалась открытой — по договорённости с администрацией. Охрана ему доверяла. Видимо, знали, что он не станет никуда бежать и не натворит глупостей.

— Молодые борзые всегда будут, — ровным и спокойным голосом сказал он. — Я сам таким был. Упокоился. Всех метелишь? Кулаки чешутся? Так я их остужу.

Он стоял примерно в трёх метрах от меня. Я решил подойти и поздороваться. Но не успел я сделать и шага, как он вытянул руку в мою сторону, и я резко полетел назад, словно от удара стального молота в грудную клетку. Да так, что у меня перехватило дыхание. Пролетев пару метров, я ударился всем телом о стену с такой силой, что она содрогнулась и несколько секунд вибрировала, медленно выдавливая частицы пыли через мелкие поры. Я завис в воздухе. Но вот мгновение — и я уже растекался на полу.

Этот урок — кто здесь главный — я понял сразу. Конечно, раньше я слышал о подобных вещах. Но впервые испытал нечто подобное на себе. Передать словами захлестнувшие меня эмоции от соприкосновения с этим чудом было невозможно.

В условиях тюремной камеры, где всё строилось на грубой физической силе, я вдруг столкнулся с чем-то совершенно иным. С демонстрацией такого превосходства, против которого мои мышцы, мои удары и вся моя прежняя сила ничего не значили.

Моё сознание в один момент перевернулось. В ту же секунду я понял только одно: я тоже хочу так уметь. Если я проведу здесь двадцать лет обычным человеком — я сгнию. Просто физически и морально сгнию в этих стенах. Но если научусь тому, что умеет он… Тогда, возможно, я смогу управлять своей судьбой. И однажды вырвусь на свободу. Именно в этот момент внутри меня вспыхнуло что-то новое. Та самая «львиная» воля к жизни и развитию, о которой я размышлял в карцере и всё никак не мог найти ответа. Теперь ответ стоял передо мной.

— Да, тельца у людей хрупкие, — покачивая головой из стороны в сторону, произнёс он.

— Что это сейчас было? — ошарашенно спросил я. — Научите меня… — еле выговорил я, всё ещё ощущая тянущую боль в груди.

— Нет, — коротко ответил он, продолжая смотреть на меня спокойным, почти стальным взглядом.

— Тогда хотя бы расскажите, где об этом можно прочитать?

— Не обо всём можно писать в книгах, да и на словах мало что можно передать. Тут учитель нужен.

— Я готов. Научите меня, — выпалил я, не унимаясь.

— Ха-ха. Готов? Не смеши меня. Да и зачем тебе бесконтактная борьба? Ты и так мощный.

Я продолжал лежать на полу и потихоньку приходил в себя, пытаясь глубоко вздохнуть, но грудная клетка как будто была парализована и оставалась неподвижной.

— Кстати, меня зовут Дмитрий Всеволодович. Я — Старший, и помогаю младшим, — с усмешкой произнёс он.

Я хотел ответить, но лидера мой ответ, похоже, не особо интересовал, и он продолжил:

— Ладно. Позже поговорим. А то охрана заждалась. Держи пару пачек. Раздашь соседям и извинишься, — сказал он и протянул мне сигареты.

— А Вы… — начал я, но Старший перебил меня, словно заранее знал, что я собирался спросить.

— Я не курю.

Вернувшись в камеру, я сразу начал знакомиться с соседями. Первым делом раздал сигареты. У стола для меня уже отодвинули табуретку.

— Здорово, боксёр! Присаживайся. Ну что, пришёл в себя? — заговорил со мной здоровенный амбал, сидевший за столом. Он положил на стол пачку сигарет и кивнул на неё.

— Да, — произнёс я, опустив голову и показывая, что понял свою вину, после чего сел на табуретку.

— У тебя по жизни всё нормально? Не пылишь, на поворотах не заносит? Хотя что я спрашиваю… Ты уже показал себя в первый день, — произнёс верзила и рассмеялся.

— Простите за мою выходку. Я был не прав.

— Хорошо. Забыли, — ответил он.

После этого начались расспросы. Кто я такой? Откуда? С кем знаком? Что творил на свободе? Как собираюсь жить? Чуждо ли мне людское — просьба, помощь, поддержка, готовность поделиться сигаретами или чаем? Что умею делать? Хочу ли чему-то научиться? Ровно ли у меня всё по жизни? И многое другое.

Я отвечал на вопросы и постепенно знакомился с каждым из сокамерников.

Первым оказался тот самый здоровенный амбал — Лютый, старший по камере, ведавший общим бытом в БУРе. Это был накачанный мужик, которого все побаивались. Он постоянно тренировался и мог запросто бычить на любого. При этом был не только физически силён, но и пользовался уважением. Позже я узнал, что Лютый в целях самообороны уложил четверых в жёстком уличном столкновении, а потом сам пришёл сдаваться. Думал, разберутся и поймут. Да не тут-то было. Повязали братца. Ещё позже мне рассказали, что, когда он впервые отсидел семь лет и вышел с зоны, первым делом нашёл человека, из-за которого сел в тюрьму, и рассчитался с ним. Именно тот наглец когда-то посоветовал ему сдаться с повинной, хотя у милиции не было никакой информации и зацепок. Это многое говорило о его жёстком характере и о том, что он никогда ничего не прощает.

Второго звали Цветок. А иногда Блаженный. Именно он был тем самым парнишкой, который первым получил от меня люлей при знакомстве. И хотя он был тише воды, перед тем как общаться с тюремщиками, он съедал пару зубцов чеснока, чтобы им было приятнее дышать.

Третьим был Седой, или Чахлый. На вид ему было лет шестьдесят. Рассудительный, взрослый, опытный человек. Однако, что бы я ни говорил, он во всём сомневался. А точнее — просто не верил. И постоянно твердил, что я всё вру. Как оказалось позже, он мало кому доверял и обо всём имел собственное мнение.

Последним же был Молчун. Он мало говорил, а всё больше слушал. Держался очень спокойно, словно что-то знал и скрывал это. Он считался одним из старейших узников, и к нему прислушивались. Получалось, что всего в камере нас было четыре с половиной человека, так как иногда казалось, что Молчуна нет. Настолько он был тих и незаметен.

Когда основные вопросы были заданы, мне выбрали обычное погоняло — «Серый», производное от моего имени, — и рассказали про распорядок на зоне. Всё было просто: завтрак, обед, прогулка и ужин. А ещё периодически заглядывали смотрители. Тех, кто спал, сразу начинали будить дубинками. Спать днём считалось серьёзным нарушением.

— Что за статья? — поинтересовался Цветок.

— Я по двести двадцать восьмой.

— Какой? — удивился Лютый. — Порнографией, что ли, занимался?

— Нет. За отраву.

— Не шути так. Надо правду говорить. Здесь всё рано или поздно вскроется. Тогда другой базар будет.

— А мне и добавить нечего. Подставили меня. Я же не барыга.

— Все так говорят, — подхватил разговор Седой. — Что-то ты скрываешь. Не верю я тебе. На особый режим просто так не попадают.

— Да я в режимах содержания вообще не шарю. Расскажите, чтоб я знал.

— А я тебе анекдот расскажу, — продолжил Седой, — чем отличаются режимы. Их всего три: общий, строгий и особый.

Он сделал паузу, раздавая всем сигареты, и начал:

— Представь картину: в тюрьме в углу камеры, отвернувшись от остальных, один арестант разворачивает здоровенный шматок сала и, понемногу его надкусывая, заедает хлебом. К нему подходит другой заключённый с общего режима и просит поделиться. Мол, так не принято в одно жало есть. На что тот ему отвечает: «Я чужой». Сосед сразу отскакивает от него в испуге и уходит в другой конец камеры. После чего подходит другой заключённый со строгого режима и так же намекает, что надо делиться. Тот опять отвечает: «Да я изгой». И картина повторяется снова: второй арестант, подобно первому, ретируется назад. Тогда подходит ещё один заключённый — с особого режима, забирает всё сало, разворачивается и уходит со словами: «Да не наговаривай ты на себя».

Все в камере расхохотались, и я тоже. Только Лютый слегка улыбнулся — видимо, не в первый раз слышал этот анекдот.

— Ладно, проехали. Что ещё скажешь? — серьёзно спросил он.

И я продолжил рассказ о себе…

Тогда я ещё и не догадывался, что на зону пришла малява, что на воле меня знают как классного мастера по кражам, а найденная у меня дома отрава — чистой воды подстава. Ведь я был профи в своем деле, и то, что меня взяли за отраву, я тогда воспринимал как признание моего мастерства.

— А что с родными? Кто остался дома? — спросил Седой.

— Мать. Больше никого нет.

— Ой, не верю я тебе. Врёшь же… — сразу в ответку произнёс Седой.

— Хорош, — перебил его Лютый. — Запомни: у нас в камере собраны основные общие запасы БУРа, этим мы и питаемся. Поэтому скажем, чего не хватает, чтобы тебе закинули это в передачке. Они у нас редкие — не больше одной в месяц. А свиданки — ещё большая редкость. Будешь нормальным пацаном — договоримся и об этом.

На этом расспросы закончились, и Лютый подытожил:

— Ладно. Мы всё проверим. Устраивайся, ща будем чай пить. И спасибо за сигареты. Кстати, откуда ты их взял?

— Увёл у охранника, — не задумываясь, ответил я.

— Молодец, шустрый значит. Ладно, отдыхай.

После чего я подошёл к окну, удобно примостился на широком подоконнике и прикурил сигарету. Я всё ещё размышлял о возможности побега, но мысли постоянно возвращались к встрече с лидером. Мне непременно хотелось научиться у него всему, что он умеет. Заодно я стал рассматривать, что же находится за окном.

Ничего примечательного я не увидел. Передо мной тянулся высокий забор. По обе стороны стояли две вышки с автоматчиками. Примерно в пяти метрах от стены БУРа проходил забор из обычной колючей проволоки. Между заборами стоял квадратный знак: на белом фоне — жёлтый круг с двумя красными точками, предназначенный для расчёта дальности и прицеливания. После первой проволочной преграды шла дорожка для собак. За ней возвышалась трёхметровая стена, сверху которой были натянуты три проволоки под напряжением. А поверх них шла путанка — колючая проволока, которая при прикосновении начинала двигаться, всё сильнее запутывая человека с каждым его движением.

Тяжёлая дверь распахнулась, и в камеру зашёл лидер. Он внимательно огляделся, и лицо его приняло недовольное выражение.

bannerbanner