Кровь на камнях

«И мясом…».

– За что мне это все…

Правую ступню дико щипало, словно на открытую рану щедро посыпали соли. Но мне было все равно. Я так устал морально и физически, что хотелось просто забыться.

«И насрать на все…».

Однако «насладиться отдыхом» оказалось не суждено. Видимо, местные боги, если такие вообще есть, основательно решили взять меня за задницу.

Послышался шелест. Я с трудом услышал его сквозь шум накатывающих волн. Вода омывала стопы, превращая остатки бинтов в жалкое подобие размокших лохмотьев. Со стоном, я поднял голову и увидел ступни в крепких сандалиях на толстой подошве. Взгляд заскользил по жилистым ногам, покрытым загаром цвета какао. Набедренной повязке, похожей на банное полотенце. Крепкому торсу. Остановился на знакомом лице, размалеванном красной краской. Это был тот самый туземец, что схватил меня на дороге и приволок на этот треклятый остров. Он был один, но по-прежнему держал в руке копье, не оставляя мне шансов. Ведь спрей от комаров покоился там же, где и все остальное. По выражению лица дикаря я понял, что ничего хорошего меня не ждет. Скорее всего, насадит на острие, как барана на вертел.

Внезапно внутри разлилась жуткая обида. Праведный гнев на несправедливость этого мира и то, что он решил докопаться именно до меня!

– А не пошло бы оно все нахрен! – злобно процедил сквозь зубы.

– Майнг! – рявкнул индеец.

– Майнг?! Сейчас, – рука крепко сжала нож, – сейчас ты получишь свой майнг, крашеный петух!

Все тело ныло, будто по нему катком проехались, но я заставил себя встать. Выпрямился во весь рост и посмотрел индейцу прямо в глаза, испепеляя его собственным взглядом. Тот в долгу не остался и ответил тем же. Пальцы туземца так обхватили копье, что костяшки побелели. Губы поджались.

Я тяжело дышал. Не столько от усталости, сколько от ярости и бессилия.

– Убирайся! – прорычал ему в лицо. – Оставь меня в покое!

– Майнг!

Абориген мотнул головой. Волосы, заплетенные в косу, совершили дугу, и я увидел, как в них что-то блеснуло. Очки. Мои очки.

– Верни очки и проваливай!

– Майнг!

– Верни очки и вали отсюда!

Размалеванная рожа индейца исказилась. Он попытался ухватить меня за плечо, но я отступил и поднял нож.

– Я сказал, верни очки и убирайся!

На секунду мне почудилось, что в темных зрачках туземца промелькнула искорка разума. Его левая рука потянулась к волосам, будто собиралась отдать очки. Я потерял бдительность. Через миг тупой конец копья саданул мне по кисти, ладонь пронзила боль, пальцы выронили нож. Однако это меня не остановило. Ярость заклокотала сильнее, и я набросился на обидчика с голыми руками. Тот ловко загородился древком и оттолкнул меня. Я чудом удержал равновесие, но ненадолго. Индеец подсек мне ноги копьем и повалил на песок.

– Крашеная падла!

Попробовал встать, но в этот момент тупой конец копья вновь соприкоснулся со мной. На этот раз хренов индеец съездил мне по лицу. В голове взорвался сноп искр. Взор резко помутился. Я почувствовал, как туземец перекатывает меня на спину и заводит руки назад. Вновь ощутил на коже крепкие путы.

– Отпусти меня, петух крашеный! Че ты привязался ко мне?!

– Майнг! – рыкнул он прямо над ухом.

– Да иди ты в жопу!

Мои гневные выкрики не помешали ублюдку в очередной раз связать по рукам и ногам. Завершив свое мерзкое дело, он перевернул меня на спину. Я не удержался и смачно харкнул прямо в эту размалеванную харю.

– Чтоб те жизнь медом не казалась, сраный кукурузник!

Кажется, туземца чуть удар не хватил, его глаза налились кровью. Он замахнулся копьем, явно намереваясь проткнуть мне самое сердце.

«Может, оно и к лучшему. Прекратятся, наконец, все эти мучения!».

Несколько томительных секунд индеец стоял надо мной, тяжело дыша и готовый пронзить острым наконечником.

– Да давай уже! – в бессильной ярости подстегнул я, и это вывело его из ступора.

– Майнг, – глухо ответил туземец и вновь ударил меня тупым концом, на этот раз выбив сознание.

Глава 9

Удар выбил из меня сознание, удар его и вернул. Я упал с высоты и больно треснулся спиной о землю. Вдобавок досталось рукам, связанным за ней. Возможно, даже кости сломал, но кисти так затекли из-за ублюдских веревок, что я ничего не чувствовал. По крайней мере, там. Остальное же тело взрывалось настоящим салютом всевозможных ощущений. И в этот момент я искренне жалел об отсутствии у древних индейцев огнестрела. Ведь он мог разом покончить с моими мучениями.

За вернувшимся сознанием послышались гневные крики, среди которых я вновь услышал треклятое «майнг».

«На встречу хлебом с солю, видимо, рассчитывать не стоит».

Рискнул открыть глаза.

Я лежал на опушке той самой поляны, где ютилась местная деревня. На этот раз она не пустовала, вся округа заполнилась людьми. Мужчины, женщины, старики и дети. Все, как на подбор, с шоколадным загаром, темными раскосыми глазами и черными волосами. Они галдели, тыкали в меня пальцами и гневно выкрикивали опостылевшее «майнг».

– Майнг! Майнг! Майнг!

«Ну все, сейчас линчуют нахрен».

Село походило на разворошенный улей диких пчел. Похоже, каждый ее обитатель жаждал моей крови.

«Это все из-за Цацке? Неужели померла? Дышала же, когда уходил».

Мысль о возможной смерти косоглазки удручала. Девушка была единственным человеком из всей сраной туземной братии, что отнеслась ко мне по-хорошему. А я ее бутылкой по башке огрел…

«У меня не оставалось выбора» – продолжал успокаивать проснувшуюся совесть я, но на сей раз вышло из рук вон плохо.

Выбор есть всегда, и я его сделал. Пришло время пожинать плоды.

Я обвел взглядом беснующуюся толпу, пытаясь разглядеть в ней знакомый силуэт, но Цацке нигде не было видно. Чувство омерзения вернулось с новой силой. В какой-то миг даже захотелось, чтобы все эти люди скорее набросились и разорвали меня в клочья. Быть может так я, наконец, обрету покой?

«Отдых на Ривьере Майя однозначно, сука, удался».

Однако словно какая-то неведомая сила останавливала толпу. Несмотря на перекошенные яростью лица, люди держались от меня подальше и ограничивались гневными выкриками да тыканьем пальцев. Лишь мой пленитель, туземец с очками в волосах, стоял подле и, сжимая копье, хмуро косился на меня.

С губ сорвался хрип:

– Может, покончим уже с этим цирком?

Смерть и вправду виделась лучшим избавлением. Очередной приступ лихорадки я не вынесу. А анальгин утонул в проливе.

Индеец смерил меня презрительным взглядом. Мне даже почудилось, что он харкнет мне прямо в лицо. Но тот всего лишь поморщился и с отвращением молвил.

– Майнг.

– Вас понял, придурки… вас понял.

Внезапно вопли стали сходить на нет. Пары гнева будто улетучивались из голов людей под лучами палящего солнца, что стояло прямо в зените. Скоро вся площадь погрузилась в тишину, прерываемую лишь тихими перешептываниями.

С невольным интересом я воззрился на толпу.

«С чего вдруг такие перемены?».

А затем раздался громкий и властный крик, полный торжественности:

– Чилан!

Жители начали почтительно расступаться.

– Чилан!

В толпе образовался проход, в котором я увидел четверых крепких туземцев. Они тащили на своем горбу здоровый деревянный паланкин, а с его вершины на мир надменно взирал еще один индеец. И признаюсь честно – головной убор незнакомца был краше любой размалеванной рожи, что «посчастливилось» тут лицезреть.

– Чилан! – пронесся по деревне крик.

Толпа окончательно расступилась, люди сгибались в почтительных поклонах. Я же не мог взора оторвать от новоприбывшего.

Помимо пышного убора из зеленых перьев, красиво переливавшихся в свете дня, там оказалось на что посмотреть. Орлиный нос, в правую ноздрю которого вставлен черный камень. Жестокие и пытливые глаза. Мускулистое тело, оголенное по пояс. Множество непонятных татуировок. Набедренная повязка, что свисала прямо до колен. На каждом пальце правой руки сверкали такие же черные камни, один из которых был вставлен в ноздрю этого типа. И вот это разодетое чучело направлялось прямо ко мне. И при виде его почему-то вовсе было не до смеха. Когда же паланкин остановился в нескольких шагах от места, где я лежал, удалось разглядеть, что татуировки на коже человека будто вырезаны ножом. К горлу подступила тошнота, меня чуть не вырвало. Сглотнув, я отвел взгляд в сторону.

«Если он сделал это с собой… на что способен подобный выродок по отношению к другим?».

Думать на сей счет совсем не хотелось, как и смотреть на жуткого аборигена. Но взор невольно возвращался к нему снова и снова. Этот человек… чилан… внушал непонятный страх. То ли дело в его облике, то ли в жестоких глазах… то ли все вместе.

Народ совсем притих, погрузив деревню в гробовую тишину. Кажется, даже птицы петь перестали.

Осторожно, словно в паланкине находилась хрупкая статуя, туземцы опустили его на землю, и чилан, неторопливо и вальяжно, покинул средство передвижения. Выпрямился, гордо поднял голову и деловито повел плечами. Я невольно скосил взор на его ноги. Они оказались обуты в похожие сандалии, как у остальных, только украшенные такими же зелеными перьями, что и головной убор.

– Хмм, – хрипло протянул чилан и медленно направился ко мне.

Чем ближе он подходил, тем сильнее меня бил озноб. И вовсе не из-за вернувшейся лихорадки. Зависнув надо мной, будто коршун над мышью, чилан презрительно оглядел мое тело с головы до ног. Когда пристальный взор остановился на изодранных синих шортах, в нем промелькнул интерес и некое подобие больного восторга.

«Словно безумец, сбежавший из психушки».

Чилан простер надо мной кисть, пальцы которой облепляли перстни с черными камнями. В тишине раздалась хриплая речь. Могильная и вкрадчивая. Протяжная.

– М-а-а-йнг.

– Что тебе нужно? – мой голос предательски дрогнул.

Он оставил меня без ответа. Взгляд жуткого незнакомца перешел на туземца с очками. Рука чилана медленно опустилась. Прибывший на паланкине ждал, когда заговорит мой пленитель. И тот так быстро затараторил, словно за минуту должен пересказать всю теорию экономики. Раньше и представить было нельзя, что из этого хмурого типа может разом вылететь столь огромный поток слов.

Учащенно дыша, я переводил взгляд с одного на другого, даже не пытаясь вникнуть в смысл разговора.

Наконец, туземец умолк.

– Хмм, – вновь протянул чилан.

Жестокие глаза вперились в меня, вызывая жгучее желание провалиться сквозь землю. К счастью, сия пытка продолжалась недолго. Чилан опять воззрился на индейца, вальяжным движением указал на очки и произнес короткую речь. Тот спешно поклонился. Удовлетворенный, чилан снова простер надо мной ладонь.

– М-а-а-йнг.

Пухлые губы дрогнули в омерзительной усмешке, обнажая белые зубы в оскале хищника. Я вздрогнул и отвел взор. Через секунду увидел удаляющиеся ноги в пестрых сандалиях. Так же вальяжно и неторопливо, чилан взобрался на паланкин, больше не удостоив меня и взглядом. Носильщики поднялись и отправились в обратный путь. Поселенцы, склонив головы, провожали жуткого визитера в полном молчании. И только когда тот скрылся из виду, стали тихо перешептываться и расходиться по своим делам. Некоторые продолжали кидать на меня взгляды, однако былой ненависти в них уже не было. Они оставались подозрительными и недружелюбными, однако жажды порвать в клочья я уже не наблюдал.

«Неужели обошлось?».

Я посмотрел на туземца. Тот стоял надо мной, поджав губы, и окидывал холодным взором.

Ворох вопросов кружился в голове, но сердце подсказывало, индеец не намерен давать ответы. Да и вряд ли сможет.

Тем не менее они невольно сорвались с языка:

– Кто это? Что дальше?

– Майнг, – сухо ответил он.

– Знать бы еще, что это значит, – я кашлянул и сглотнул, опять разболелось горло.

Туземец достал из-за пояса кинжал и перерезал путы на стопах. Затем схватил меня за шкирку и резко поднял. Голова закружилась, перед глазами все поплыло. Я чудом устоял на затекших ногах. Если бы индеец не поддержал, то непременно рухнул бы обратно.

Я моргнул и уставился на пленителя. Лицо того, разукрашенное красной краской, оставалось каменным.

– А зеркала у вас есть? – горько хмыкнул я.

Туземец не ответил.

– Просто хочу посмотреть на свою харю. Она, небось, так опухла, что скоро на вас, чудиков, походить начну.

– Майнг, – бросил туземец и кивнул на хижину слева.

Ту самую, из которой я сбежал сегодня ночью. Тело сразу налилось свинцом. Уж куда-куда, но в тот дом возвращаться не хотелось.

– Может, не надо? – с мольбой в голосе спросил я.

Индеец нахмурился и демонстративно сжал копье. С моих губ сорвался обреченный вздох.

– За что мне это…

Нехотя я двинулся вперед, к знакомой хижине с крышей из пальмовых листьев. Опираться на левую ступню было жутко больно. Видать, нехило приложился о подводный камень.

«Надо сделать перевязку… или пусть они сделают… ага… щас, разбежались и запрыгали».

Чем ближе подходил к дому, тем громче стучало сердце. В памяти всплыла картина прошлого. Как Цацке лежит на каменном полу, усыпанном осколками бутылки, а вода сливается с шипучей газировкой в зловещий ручей…

Возле входа я невольно задержался, но шедший позади туземец толкнул в спину. Со вздохом я перешагнул порог и очутился в знакомой кухне. Осколки уже убрали. Девушки тоже нигде не было видно.

Индеец толкнул меня на середину комнаты и заставил встать на колени.

«Что опять? Убивать будет? Да пусть режет уже! Затрахали эти дурацкие ритуалы, даже помереть спокойно не дают!».

– Цацке!

Я вздрогнул и обернулся к выходу в соседнюю комнату.

В сумраке хижины показалась она. От одного ее вида мне сделалось плохо. Цацке была все в той же одежде, что и раньше, только теперь ее голову обматывал плотный кусок ткани. Держалась девушка не вполне уверенно. Однако не все это вызвало у меня дикое желание провалиться сквозь пол. Цацке смотрела на меня. Спокойно. Молча. Во взоре нет и капли осуждения. Лишь искренняя, глубокая обида. И от этого становилось дурно. Лучше бы она набросилась на меня с кулаками или даже чем потяжелее. Ибо сие спокойствие да открытый взгляд заставляли ощущать себя последним подонком. А мне и без того плохо.

Она вошла в комнату. Медленно приблизилась к нам и встала напротив меня, сцепив ладони перед собой. Цацке с опаской, но по-прежнему открыто, поглядывала на меня. Я же старался не смотреть ей в глаза. Незнакомое ранее чувство стыда заставляло гореть щеки.

Раздались приглушенные шаги. Туземец скрылся в соседней комнате, оставив нас одних. Девушка молчала и все так же смотрела на меня. Я чувствовал, как ее взгляд прожигает на моей коже дырки. Хотелось извиниться, но язык не слушался. Да и не поймет ничего.

Вернулся «очкарик». Он держал здоровый булыжник. Туземец приблизился к нам и вручил камень Цацке. Та с трудом удержала его в своих хрупких руках.

– Кох, – молвил туземец и кивнул на меня.

Полиглотом я не был, но тут итак все ясно, как сварочный аппарат – он требует, чтобы Цацке опустила этот булыжник мне на голову.

«Что-то типа око за око, зуб за зуб? Или как это у древних называлось?».

К своему легкому удивлению, я не испытал страха перед возможной смертью. Что сейчас мне вот-вот размозжат голову. То ли из-за чувства вины перед косоглазкой, то ли от усталости и истощения после всех приключений, свалившихся на задницу.

Я заставил себя взглянуть девушке прямо в глаза и увидел там сомнения и нерешительность.

– Кох, – повторил абориген.

Поджав губы, Цацке подняла камень над моей головой. Ее руки слегка дрожали, а дыхание стало учащенным.

– Кох, – чуть громче и с нажимом повторил индеец.

Я не отрывал от косоглазки взора.

«Если она разобьет мне башку что ж, значит, так тому и быть».

– Кох!

Цацке на миг замерла. И как будто весь мир замер вместе с ней.

«Сейчас. Сейчас все закончится».

Миг. Второй. Вот девушка тихо выдохнула, замахнулась и опустила булыжник. Тот рассек воздух да с грохотом покатился по полу. Я вздрогнул и проводил его отрешенным взглядом. Затем уставился на индейцев. Туземец смотрел на Цацке. Пристально и внимательно. Косоглазку била легкая дрожь. Она вновь сцепила руки перед собой и потупилась. Минуту в хижине царила тишина, прерываемая лишь приглушенными голосами местных снаружи. Наконец, индеец кивнул, подхватил булыжник и скрылся в соседней комнате.

Меня всего затрясло.

«Она пощадила меня… она пощадила меня… мерзость, чувствую себя конченым куском говна…».

Несмотря на боль в горле, я громко сглотнул и, стараясь не смотреть на Цацке, прохрипел:

– Знаю, не поймешь, но… спасибо.

Как ни старался, но наши взгляды встретились. Быть может, она сумела что-то прочесть в моем, ибо губы девушки тронула вялая улыбка. В ее взоре убавилось осуждения.

– Майнг Мак… сим.

– Типа того, – угрюмо ответил я, все еще ощущая себя полным дерьмом.

Когда вернулся туземец и начал в очередной раз связывать мне ноги, я даже не думал сопротивляться. Банально не осталось сил. Цацке, тем временем, покинула хижину. Покончив с путами, индеец уложил меня на знакомую кровать из каких-то веток и листьев, сурово вгляделся мне в лицо.

– Майнг.

– Что?

Он ткнул пальцем сначала в меня, потом указал на выход, затем достал нож с черным лезвием и сымитировал порез на шее. Было все ясно без слов – еще раз удумаю сбежать, в живых точно не оставят. Но я и не помышлял о побеге. Прямо сейчас так точно. Лодку утопил, а вторую вряд ли найду. Без посторонней помощи на тот берег не перебраться. Да и следить теперь явно за мной станут в оба глаза. Так что придется для начала осмотреться.

Я кивнул, давая понять, что внял предупреждению. Сохраняя суровую мину, туземец кивнул в ответ, завязал потуже остатки бинтов вокруг раны на моей левой ноге, поднялся и вышел из хижины.

Я же откинулся на ложе и опустил веки. Хотелось обдумать, что делать дальше и как поступить, но истощенный организм взял верх. Не успели мысли совершить первый виток, как мозг отключился, и я погрузился в сон.

***

Ночью лихорадка вернулась. Жар усилился. Меня сильно трясло, и мучила жажда, правда что-то останавливало всякий раз, когда хотел попросить воды. Словно угрызения совести не утихли до конца и, подобно углям в очаге, тлели где-то глубоко внутри. Потому я решил терпеть и не падать до просьб о снисхождении.

Я не видел, когда вернулись хозяева хижины, и кто сейчас был в доме, но почему-то был уверен, что не один.

Закрыл глаза, постарался уснуть, однако озноб да стук сердца в висках то и дело вырывали из болезненной дремы. Я не выдержал и тихо застонал. В какой-то момент все же удалось ненадолго провалиться в сон, но затем приступ кашля вернул в реальность.

Моргнув, я сбросил слезы с ресниц и с изумлением увидел сидящую рядом с ложем Цацке. Девушка держала в руках глиняную миску, очень похожую на ту, что она принесла, когда я ударил ее бутылкой по голове. Ассоциации пробудили неприятные воспоминания, и я почувствовал себя совсем плохо.

– Что?.. – только и смог выдавить я, отведя взор.

– Га’ – тихо произнесла она.

Я вспомнил – тоже самое слово сказал туземец, забравший очки, и что протягивал мне бурдюк с водой.

«Как же давно это было… вчера? Или позавчера?».

– Вода, – прохрипел я и заглянул в миску.

Да, там и вправду была вода. Обычная, чистая, без следов кукурузы или чего-либо еще.

Цацке улыбнулась. Широко и открыто. И от этого стало только хуже.

Она поднесла миску к моим губам. Дабы скрыть смущение, я припал к краям.

Внутрь полилась живительная влага, я стал жадно глотать. Жар отступил, жидкость принесла облегчение. Однако через секунду горло сдавил дикий спазм. Я отпрянул и хватанул ртом воздух. Сильно закашлялся. Только сейчас осознал, что вода была просто ледяной.

– Да ты что… – просипел, морщась от боли, – ахренеть…

– Га’ мак’ – прошептала Цацке, с беспокойством глядя на меня.

– Какой еще, нахрен, гамак?.. – я с трудом восстановил дыхание, горло чуть отпустило. – Кто ангину ледяной водой лечит?!..

– Га’ мак’ – с легкими нотками обиды повторила Цацке.

– Ладно… ладно… только потихоньку… ну вы даете…

Я вновь приник губами к миске, но на этот раз делал небольшие глотки и не пил сразу, прогревая воду во рту. После таких манипуляций, она уже не столь сильно обжигала горло. Спазмов больше не было. В итоге я осушил миску до дна и даже почувствовал себя немного лучше. Словно ледяная жидкость подействовала как заморозка и притупила боль.

– Спасибо, – искренне поблагодарил.

– Майнг, – светло улыбнулась Цацке, убрала посуду и покинула комнату.

Я проводил ее взглядом. На место отступившего жара пришла надежда, что еще есть шанс выбраться из этого дерьма.

Часть II. Предназначение. Глава 1

Взгляни на отражение, и увидишь, кто ты есть.

Пословица майя

Следующие два дня были изнуряющими и прошли, как в тумане. Днем еще худо-бедно ничего, но вечером и ночью лихорадка возвращалась, не давая покоя. А я по-прежнему не решался попросить воды.

«Га’… надо запомнить».

Однако Цацке продолжала носить мне холодную воду с улицы. Я очень надеялся на то, что она чистая или кипяченая. Не хотелось вдобавок еще подхватить кишечную инфекцию или того хуже. В очередной раз погоревал об утонувшей аптечке. Пусть там и не было антибиотиков.

Когда девушка кормила меня, я старался отводить взор. Ее чистые глаза и светлая улыбка вызывали дурноту. До сих пор ощущал жгучий стыд похлеще жара от температуры. Будто с той разбившейся бутылкой что-то треснуло и внутри меня.

Рацион составляли те же самые кукурузные лепешки…

…чим…

…и кукурузная вода…

…поцоле…

…вечером – кусочек жареной крольчатины.

Развязывать меня не спешили, руки и ноги так затекли, что в какой-то момент мне стало казаться, будто их и нет вовсе. Иногда, правда, Цацке или «очкарик» выводили меня по нужде – вот и все передвижение. Ноги волочились с трудом, и поход до кустиков казался настоящим подвигом. Тяжелым и изнурительным. Однако душу грел один факт – раз кормят и лечат… ну или хотя бы делают вид, что лечат… то и убивать не намерены. Иначе на кой-хрен весь этот геморрой? Хотя кто знает, какие мыслишки придут в туземные головы… Потому расслабляться не спешил и, несмотря на жар, старался подмечать все, что происходит вокруг.

Цацке всегда вставала рано. Еще до того, как первые лучи солнца освещали улицу за порогом. Она выходила на кухню и раздувала угли в очаге. Толкла кукурузу и, сварив ее в золе, готовила лепешки, чтобы отдать в дорогу туземцу, который умыкнул мои очки. Тот вежливо забирал еду и, обменявшись напутствием, уходил. Видимо, на промысел, ибо возвращался всегда ближе к вечеру с корзиной, полной либо тушек кроликов, либо какой-то рыбы. Ел здесь же, лишь изредка бросая на меня холодный и неприветливый взгляд. Так и не простил, что я поднял руку на его…

«Жену? Сестру? А кто она ему, кстати?».

Только сейчас я задался этим вопросом, но понятия не имел, как узнать на него ответ. Да и не так важен он был, честно говоря.

Куда важнее был аппетит индейца, уминавшего за один присест с дюжину лепешек. Точнее, его последствия. Всю ночь туземец пердел так, что вполне мог заменить двигатель внутреннего сгорания. Вкупе с душными ночами испорченный воздух в хижине вызывал дикие приступы астмы.

«Уж лучше кормить комаров в джунглях, чем нюхать кукурузные газы очкарика».

После ужина туземец скрывался в соседней комнате, а Цацке брала веретено и садилась ткать возле порога. И работала до тех пор, пока на улице не стемнеет так, что уже невозможно ничего разглядеть.

В такие моменты невольно ощущал себя настоящим нахлебником.

«Ничего, у меня есть уважительная причина – связанные руки и ноги. И вообще я к ним в гости не набивался».

С наступлением темноты Цацке убирала ткацкие принадлежности, поила меня напоследок холодной водой, потом скрывалась в соседней комнате. И так повторялось каждый день. Никто больше не приходил. Детей, что я видел при первой встрече с очкариком, я тоже не замечал. Лишь временами днем с улицы доносился их смех. Ну или других детей, они ж все на одно лицо… то есть голос.

А на четвертые сутки жар спал, лихорадка, наконец, отступила. И я был искренне рад этому, ибо теперь по мою душу точно не придет местный лекарь с проколотым носом, чтобы добить своеобразными методами лечения.

Горло еще слегка побаливало, но не так сильно. Оставались только затекшие члены да зудящие комариные укусы. Хотя возможно зуд был не только от них. Душные ночи, жаркие дни и болезнь заставили неплохо пропотеть, и теперь вся кожа жутко чесалась. По крайней мере там, где я ее все еще чувствовал. И что-то подсказывало – баньку приму нескоро.