Ваниль и Сталь. Книга I. Пепел и Корни

Воздух здесь был холодным, разреженным и звенел от далёких, странных звуков: сухого стрекотания гигантских пещерных сверчков, гулкого капанья сталактитов и еле слышного шёпота сквозняков в тысячах тоннелей.

В этом бирюзовом фосфорном полумраке фигура Хельги в глухом чёрном облачении с прямыми глянцевыми волосами и ярко горящими зелёными глазами выглядела почти мистически — словно древняя богиня ночи, сошедшая в чертоги теней.

Она опустилась на одно колено у подножия цепи и прикоснулась пальцами к серому мху.

След Бледного читался отчётливо: глубокие, неровные вмятины сапог (он прихрамывал на левую ногу после прыжка с большой высоты) и редкие чёрно-фиолетовые капли на светящемся лишайнике. Там, куда падала эта капля из-под его шейной повязки, живой подземный мох мгновенно сворачивался и чернел, испуская тонкую струйку пара с приторным ванильным душком.

— Наш клиент торопится, — вполголоса сказал Мика, присаживаясь рядом и доставая из нарукавного крепления пару тонких метательных ножей взамен погнутого стилета. — И смотрите, куда он свернул, госпожа Хельга. Он не пошёл к обжитым рынкам сумеречных эльфов на западе. Он двинул прямо через Паучью Теснину к старому подъёмнику под Кузнечным бастионом гномов и дворцом Торговой Палаты.

Из-за ворота Хельги тут же высунулась возмущённая голова Барона Корнеплода:

— Как ты сказал?! «Паучья Теснина»?! Вы вообще слышите названия мест, куда мы ходим?! «Слепой Горн», «Старый Коллектор», теперь «Паучья Теснина»! Почему мы ни разу не пошли в «Долину Мягких Подушек» или «Переулок Бесплатного Чернозёма»?! Хельга, я официально заявляю протест! Там водятся восьмиглазые твари размером с карету графини! Они плетут паутину из стальной проволоки и высасывают соки из путешественников! У меня в себе девяносто процентов благородного картофельного сока, я для них — ходячий пакетик с напитком! Мы там точно сдохнем!

— Паучья Теснина сокращает путь до вертикальных шахт Верхнего города на два часа, — холодно ответила Хельга, поднимаясь и поправляя ремень двуручной секиры. Её взгляд скользнул по криво висящему дорожному фонарю на древнем каменном столбе у входа в расщелину; подойдя к столбу, она машинально поправила фонарь, чтобы он висел строго вертикально. — Если Бледный пошёл через гнездовья прядильщиков, значит, у него приказ заложить капсулы до вечерней смены караулов. И у него есть чем отпугнуть пауков — его кровь для них ядовита.

— А наша кровь для них — первоклассный аперитив с кизиловой настойкой и ванильным десертом, — мрачно заметил Мика, но всё же решительно шагнул следом за ней в узкое ущелье между двумя нависающими скалами. — Ладно, живём один раз. Только держитесь центра тропы, госпожа Хельга, и не задевайте белые нити на камнях. Если дёрнем сигнальную струну — с потолка свалится вся семейка вместе с бабушкой-маткой, а рядом с этим Бледным они уже наверняка растревожены…

Они вошли в Паучью Теснину.

Своды здесь смыкались высоко вверху, образуя узкий каменный каньон, затянутый густым белёсым туманом. И повсюду — от стены до стены, переплетаясь с древними корнями деревьев — тянулись толстые, в палец толщиной, серебристо-серые канаты паутины. Они не походили на обычную липкую сеть: это были упругие, прочные как корабельный такелаж нити глубинных пауков-прядильщиков, покрытые мельчайшими каплями парализующей росы. В коконах, подвешенных под потолком на высоте десяти саженей, угадывались высохшие силуэты диких пещерных гоблинов, слепых оленей и даже нескольких неосторожных рудокопов в ржавых кольчугах.

Хельга шла первой, ступая своими высокими ботинками с абсолютной, хищной беззвучностью. Секира уже была в её руках.

Пройдя около сотни шагов по извилистому дну ущелья, они увидели то, что заставило даже бывалого Мику остановиться и перекреститься по старому речному обычаю.

Посреди тропы лежал разрубленный пополам молодой паук-прядильщик размером с крупного волка — его хитиновый панцирь был не пробит оружием, а буквально разорван голыми руками и сожжён изнутри чёрно-фиолетовой гнилью. Бледный прошёл здесь не больше десяти минут назад. И, убив разведчика стаи, он специально оставил разорванную тушу на виду, зная, что на запах убитого сородича со всех верхних ярусов каньона сейчас сбегутся взрослые особи — прямо навстречу тем, кто идёт по его следу.

Сверху, из густого тумана под сводами каньона, донёсся сухой, ритмичный, леденящий душу звук — словно десятки костяных молоточков одновременно застучали по камню:

Клац-клац-клац… Ш-ш-ш-ш…

По серебристым канатам паутины сверху вниз побежала мелкая дрожь.

— Ох, я же говорил… — обречённо пискнул из кармана Барон Корнеплод, прячась глубже за пазуху Хельги. — Сейчас нас будут пеленать!

— Мика, к скале спиной ко мне! — скомандовала Хельга, перехватывая двуручную секиру широким хватом, и в её зелёных глазах отразился блеск первых восьми пар голодных рубиновых глаз, проступивших сквозь туман прямо над их головами. — Огонь береги для паутины. Сейчас будет долго.

Бег по лезвию и стальная жатва

Стоять на месте в Паучьей Теснине означало верную смерть. Стая глубинных прядильщиков никогда не атаковала в лоб поодиночке — они брали жертву измором, сплетая вокруг неё многослойную клетку из клейких канатов, пока добыча не задыхалась в собственном поту и парализующем яде.

— Мы не держим оборону, Мика! — крикнула Хельга, и её голос разорвал сухой шелест сотен лап, спускающихся с потолка. — Мы прорываемся вперёд на бегу! Держись в двух шагах за моим правым плечом, поджигай нижние сети и режь всё, что проскочит мимо моего лезвия!

— Бежать вперёд навстречу неизвестности в компании прекрасной дамы — это моё любимое занятие после покера! — отозвался Мика, перехватывая в левую руку просмолённый факел, а в правую — длинный метательный клинок, и тут же выдернул зубами пробку из фляжки с крепчайшим гоблинским спиртом, закреплённой на поясе. — Ваше Корнеплодное Сиятельство, пристегните корни, мы взлетаем!

— Я сейчас вас обоих прокляну! — заверещал из нагрудного кармана Барон Корнеплод, вцепившись одной лапкой в воротник водолазки Хельги, а второй отчаянно прижимая через ткань боковой карман сумки со своей драгоценной розовой картофелиной. — Там спереди вообще стена из лап! Мы бежим прямо к ним в желудок!

Хельга не ответила — она сорвалась с места в стремительный, хищный рывок.

Сверху, прорывая густой белёсый туман, прямо перед ней на упругих серебристых тросах рухнули сразу три взрослых паука-прядильщика. Каждый был размером с боевого жеребца: раздутые чёрно-серые брюха, покрытые жёсткой, как проволока, щетиной, восемь длинных суставчатых лап, заканчивающихся зазубренными костяными серпами, и массивные жвалы-хелицеры, с которых капал мутный желтоватый яд, шипящий на камнях.

Первый паук выбросил вперёд две передние лапы, рассчитывая наколоть бегущую женщину на костяные крючья.

Хельга даже не сбавила шага. На полном бегу она ушла в низкий, скользящий подкат по мокрому сланцу — когти твари просвистели в вершке над её глянцевыми чёрными волосами, — а её двуручная секира, разгоняемая импульсом скрытой кинетики, описала снизу вверх чудовищную восходящую дугу.

Лезвие из метеоритного железа с глухим, сочным хрустом вошло пауку точно в сочленение головогруди и развалило тварь надвое от челюстей до брюха! Вонючая зеленовато-бурая гемолимфа брызнула фонтаном во все стороны, заливая каменные стены и края её чёрной куртки, но Хельга уже пружиной взмыла с колена вверх, используя инерцию первого удара для разворота.

Второй прядильщик прыгнул на неё справа со скального выступа, на лету выплёвывая из прядильных желёз плотный веер липкой серебристой сети.

— Огонь, Мика! — скомандовала Хельга.

Мика, бегущий за её плечом, набрал в рот полный глоток гоблинского спирта из фляжки и с выдохом выплюнул его сквозь пламя своего факела — прямо навстречу летящей паутине.

В узком ущелье взметнулся ревущий огненный шар! Спиртовое пламя в долю секунды сожгло липкую сеть в воздухе, опалив мохнатые лапы летящего паука. Ослеплённая огнём тварь с визгливым шипением промахнулась и рухнула на камни в шаге от Хельги.

Девушка не дала монстру подняться: она в прыжке приземлилась каблуками своих высоких ботинок прямо на хитиновый панцирь паука и двумя руками с размаху вогнала широкое полотно секиры вертикально вниз — прямо между восьмью рубиновыми глазами. Хитин треснул, как ореховая скорлупа под кузнечным молотом; лапы твари судорожно подогнулись, но прежде чем паук издох, третий хищник достал Хельгу с левого фланга.

Зазубренный серп паучьей лапы со скрежетом чиркнул по древку секиры и прошил кожу на её левом предплечье, оставив глубокую, рваную борозду от запястья до локтя. В рану тут же попала капля жгучей паучьей слюны — руку от локтя до пальцев прострелило ледяным онемением.

Хельга глухо рыкнула сквозь стиснутые зубы, перехватила тяжёлую секиру одной правой рукой и, крутанувшись на каблуке, обратным ударом обуха с такой нечеловеческой силой впечатала паука в скалу, что у того лопнул панцирь на спине, а саму тварь размазало по базальту кровавым месивом.

— Не останавливаться! — крикнула она, хотя левая рука слушалась через силу, а из рассечённого предплечья по чёрному рукаву стекала алая кровь, смешиваясь с бурой паучьей жижей. — Впереди сужение!

Они неслись сквозь ущелье, превратившись в единый смертоносный вихрь из тёмной стали, огня и крови.

Сверху и из боковых расщелин на них сыпались всё новые и новые твари. Узкий каньон кишел ими: казалось, сами стены Паучьей Теснины ожили и сомкнулись вокруг беглецов шевелящимся хитиновым ковром.

Хельга шла в авангарде, как ледокол сквозь торосы. Эликсир Архимагистра Щура, кипевший в её крови вместе с яростью симбионта, заставлял её сердце биться с пулемётной частотой. От её разгорячённого тела в сырой воздух ущелья валил густой, горячий пар, пропитанный запахом сладкой ванили и свежей человеческой крови.

Её секира не знала пощады: удар справа — отрубленные суставчатые лапы летят в пропасть; шаг вперёд с полуоборотом — широкое лезвие сносит жвалы очередному хищнику; короткий толчок кинетической волной с левой руки — и два паука, пытавшиеся зажать их в клещи, с грохотом сталкиваются лбами в воздухе, ломая друг другу панцири.

Мика за её спиной работал на пределе человеческих возможностей. От его обычной пьяной вальяжности не осталось и следа: мокрый от пота, с окровавленным лицом и безумным блеском в карих глазах, вор крутился волчком, отсекая кинжалом паутинные лассо, которые тянулись к ногам Хельги, и меткими бросками ножей выбивал глаза тварям, прыгающим сверху.

— Семь! Восемь! — задыхаясь, считал на бегу Мика, выдергивая свой нож из глазницы очередного издыхающего паука и чудом уворачиваясь от костяного серпа, который распорол ему рукав бордового дублета до самого мяса. — Госпожа Хельга, у меня спирт в фляжке кончился, а эти многоногие ублюдки даже не думают заканчиваться!

А из кармана Хельги, перекрывая лязг стали и шипение монстров, неслось яростное боевое командование Барона Корнеплода, которого при каждом взмахе секиры мотало из стороны в сторону, как матроса в двенадцатибалльный шторм:

— Правее бери, Картошечка, там урод с кривой лапой примеривается! Мика, сзади ползёт мелкий пакостник, руби ему усы! Ох, моя бедная кожура, если меня сегодня не сожрут, я точно превращусь в крахмальный кисель от такой тряски!

И в этот момент впереди замаячил выход из узкой теснины — широкая каменная арка, за которой виднелась круглая подземная зала. Но путь через арку был полностью перекрыт тройной завесой толстенных серебристых канатов паутины, а сверху на них уже пикировали сразу четыре огромных паука-стража, отрезая любую возможность проскочить с ходу!

Факел Мики потух, залитый густой паучьей кровью. Поджечь преграду было нечем.

Хельга на полном бегу поняла: если они сейчас врежутся в эту стальную сеть без огня, они увязнут в ней, как мухи, и через три секунды будут разорваны в клочья.

— Нагни голову, Мика! — крикнула она, не сбавляя скорости за пять шагов до липкой стены.

Хельга перехватила двуручную секиру обеими руками за самый конец древка и на бегу начала раскручивать её вокруг себя, одновременно срывая все внутренние предохранители со своего симбионта.

Сумеречная Орхидея под её сердцем вспыхнула ослепительным импульсом. Тёмная сталь секиры запела низким, вибрирующим басом, покрываясь густым серебристо-белым сиянием сжатого кинетического эфира.

Хельга сделала последний отчаянный прыжок вперёд прямо перед стеной паутины и четырьмя падающими сверху монстрами — и выпустила накопленную кинетическую бурю круговым взмахом!

Раздался звук, похожий на удар колокола, от которого со сводов каньона посыпались сталактиты. С лезвия секиры сорвалось широкое светящееся кольцо режущего воздуха. Оно прошло сквозь тройную завесу паутины и четвёрку летящих пауков, как раскалённая струна сквозь масло: канаты толщиной в руку лопнули со звоном порванных тетив, а разрубленные пополам хитиновые туши отшвырнуло обратно в теснину!

Пробив брешь, Хельга и Мика на полном ходу влетели под своды огромной круглой залы, кувырком прокатившись по каменному полу.

И тут же замерли, тяжело хватая ртом воздух.

Потому что из теснины мелких охотников они ворвались прямо в сердце гнезда.

Торнадо в логове Матки и жертва во имя любви

Это был древний, заброшенный перегрузочный зал гномьих рудников. Где-то на противоположной стороне огромной пещеры, за сотню шагов от них, темнели массивные кованые ворота с выбитыми рунами Кхалдаров — тот самый спасительный вход в вертикальные шахты под Кузнечным бастионом. Ворота были приоткрыты на узкую щель: Бледный проскочил туда совсем недавно, успев активировать за собой древний запорный ворот, который теперь с медленным, неумолимым скрежетом сводил полуметровые стальные створки вместе!

До полного закрытия ворот оставалось не больше двух минут.

Но между героями и спасительной щелью возвышался Курган Коконов — и то, что сидело на его вершине.

С потолка пещеры медленно, грузно, заставляя дрожать каменные плиты под ногами, спустилась Прародительница Глубин — чудовищная Паучья Матка.

По сравнению с ней те полуторасаженные твари в ущелье казались безобидными котятами. Матка была размером с двухэтажный купеческий флигель во Вратах Ворон. Её раздутое, бугристое брюхо пульсировало тусклым багрово-фиолетовым светом — казалось, за сотни лет жизни на стыке подземных рудников и Споровых Кущ она впитала в свой хитин саму породу аметистовых жил. Панцирь на её головогруди, усеянный обломками старых гномьих копий и мечей, застрявших в нём десятилетия назад, был толщиной с крепостную плиту. Двенадцать мутных глаз разного размера смотрели сверху вниз с холодным, древним голодом, а когда её полуметровые жвалы с лязгом гильотины сомкнулись, по залу прокатился порыв зловонного ветра.

Увидев это чудовище, даже Мика потерял дар речи, судорожно крестясь рукоятью ножа:

— Матерь всех воров… Госпожа Хельга, скажите мне, что это галлюцинация от потери крови! Да её даже осадной баллистой не пробьёшь!

А из-за пазухи Хельги высунулся бледный как мел Барон Корнеплод. Увидев двенадцать глаз гигантской паучихи, клубень нервно икнул:

— Знаешь что, Хельга… Я беру свои слова обратно! В «Слепом Горне» было мило! У Бабена в лавке было уютно! А вот теперь нам точно конец! Если эта штука на нас сядет, от нас даже мокрого места для анализа не останется!

Матка не стала ждать. С оглушительным визгом, похожим на скрежет тормозов целого поезда рудовозных вагонеток, многотонная туша рванулась на них, перебирая колоннами лап с ужасающей для своих габаритов быстротой!

Убить эту древнюю гору хитина двоим израненным бойцам было невозможно — на ней зазубрилась бы любая сталь. Единственным шансом было прорваться сквозь неё к закрывающимся гномьим воротам!

Начался настоящий ураган — безумное, кровавое «торнадо» на выживание.

Передняя лапа Матки — толщиной с вековой дуб — с гулом обрушилась сверху, метя раздавить Хельгу в лепёшку. Девушка метнулась вправо, и в том месте, где она стояла долю секунды назад, каменные плиты пола разлетелись вдребезги, подняв тучу каменного крошева!

Не давая чудовищу выдернуть застрявшую в полу конечность, Хельга взлетела по её бугристому коленному суставу вверх, как по ступеням, и со всего размаху обрушила светящуюся эфиром двуручную секиру на сочленение второй боевой лапы Матки.

Раздался оглушительный треск! Скрытая кинетика и метеоритная сталь пробили вековой хитин на стыке сустава, вырвав кусок панциря с тарелку величиной, но лезвие увязло в густой, липкой как смола чёрной плоти!

Матка взревела от ярости и боли и резким взмахом лапы стряхнула Хельгу вместе с секирой.

Девушку протащило по воздуху через ползала. Она жёстко ударилась бедром и раненым плечом о каменную колонну, чудом удержав древко оружия в окровавленных пальцах. Из уголка её полных губ потекла тонкая струйка алой крови, в глазах на миг потемнело от боли, а безупречная чёрная одежда была в нескольких местах распорота острыми камнями и залита чужой сукровицей.

А Матка уже неслась прямо на неё, разевая чудовищные хелицеры, чтобы перекусить оглушённую воительницу пополам!

— Эй ты, восьминогая тёща! Сюда смотри! — отчаянно заорал Мика, бросаясь наперерез гигантской твари с другого фланга.

Вор на бегу сорвал со стены старый, но ещё полный кожаный бурдюк с гномьим ламповым маслом, висевший у разбитого подъёмника, раскрутил его и швырнул прямо в пасть Матки, а следом метнул свой последний нож с зажатым в рукояти кремнем!

Кремень ударил о камень на зубах паучихи, выбив искру. Масло вспыхнуло прямо в пасти чудовища!

Матка взвизгнула, ослеплённая вспышкой пламени во рту, и на секунду сбилась с курса, но слепым махом боковой лапы достала самого Мику. Острый костяной отросток прошёл по касательной вдоль груди вора, разрывая кожаный дублет и оставляя длинную кровоточащую рану на рёбрах. Мику отбросило к самым закрывающимся воротам гномов, где он рухнул на колени, зажимая окровавленную грудь рукой.

До смыкания стальных створок ворот оставалась узкая щель шириной в два плеча!

Хельга поднялась у колонны, опираясь на секиру. Она видела, что Мика ранен у самых ворот и не уйдёт без неё, а разъярённая, объятая пламенем у пасти Матка перекрыла весь проход между ними.

Нужно было всего одно мгновение — одна секунда, чтобы заставить эту несокрушимую тварь отшатнуться и открыть коридор для последнего рывка к воротам! Но все двенадцать глаз паучихи были прикованы к Хельге, а жвалы уже занеслись для броска.

И тут из разорванного ворота куртки Хельги на её здоровое плечо вскочил Барон Корнеплод.

Он понял: никаких камней или склянок под рукой больше нет. Остался только один снаряд подходящего калибра и идеальной обтекаемой формы.

Маленький клубень сунул обе корневые лапки в боковой карман сумки и вытащил оттуда бережно завёрнутую в кружевной платочек гладкую розовато-жёлтую картофелину из помойки. На долю секунды Барон прижал «подружку» к своей груди, трагически зажмурился и всхлипнул:

— Прости меня, любовь моя! Наш роман был коротким, но ярким! Мы не созданы для этой грязной жизни — лети к звёздам и спаси мою бестолковую хозяйку!

С этими словами Барон Корнеплод размахнулся со всей своей отчаянной картофельной силушки и с криком: «Подавись моей личной жизнью, чудовище!» — запустил розовую картофелину прямо в морду нависшей над ними Матки!

Попадание вышло ювелирным. Картофелина со смачным чавкающим звуком влетела точно под костяной надбровный гребень самого крупного центрального глаза паучихи и намертво застряла между жёсткими хитиновыми шипами-ресницами, как пробка в бутылке, полностью перекрыв твари обзор и пустив по роговице едкий крахмальный сок!

У пауков не было век, чтобы проморгаться. Ослеплённая на главный глаз и совершенно сбитая с толку тем, что в её древнее чело прилетел неведомый корнеплод, исполинская Матка издала оглушительный визг ярости, вскинула передние лапы к морде, пытаясь выковырять застрявшую в шипах картофелину когтями, и отшатнулась на полшага в сторону — ровно настолько, чтобы под её брюхом открылся спасительный коридор к закрывающимся воротам!

— Ничего себе я попал! — сам обалдел от своей меткости Барон, хватаясь лапками за щёки. — Хельга, беги, пока она глаза трёт, а то сейчас она нас точно на атомы расщепит!

Дважды повторять Хельге не требовалось.

Собрав в кулак последние капли кинетической энергии симбионта, она сорвалась с места пулей. Земля под её высокими ботинками размылась в серую полосу.

Она пролетела прямо под нависшим, содрогающимся брюхом гигантской Матки! На бегу, не останавливаясь ни на долю секунды, Хельга провела поднятым вверх лезвие двуручной секиры вдоль нижней, самой мягкой части паучьего брюха, вспарывая его, как парус, на три локтя в длину!

Сверху хлынул настоящий водопад горячей паучьей крови и несплетённого жидкого шёлка, но Хельга уже выскочила из-под туши взбешённого монстра к самым воротам!

Створки из кованого железа с грохотом сходились — оставалась щель едва в полтора локтя!

Одной рукой Хельга на бегу подхватила за воротник окровавленного Мику, перебросила его через порог за ворота, как котёнка, и в последнюю долю секунды боком влетела в узкую щель сама, на ходу подтянув за собой древко секиры!

БАМ-М-М!

Многотонные гномьи ворота сомкнулись за её спиной с таким чудовищным звоном, что из стен посыпалась вековая пыль. А уже через секунду с той стороны в стальные створки со страшным ударом врезалась туша Паучьей Матки! Толстые железные листы выгнулись внутрь, затрещали пудовые заклёпки, из-под дверной щели брызнула ядовитая слюна, и донёсся яростный, бессильный скрежет когтей о непробиваемую гномью сталь.

За воротами было темно, сухо и пахло каменным углём и машинным маслом.

Хельга и Мика лежали на холодном гранитном полу старого шахтного шлюза, тяжело, с хрипом дыша.

Оба были с ног до головы покрыты грязью, копотью, собственной алой кровью и зелёной паучьей слизью. Левый рукав Хельги был превращён в лохмотья, но взгляд её зелёных глаз, устремлённый в сводчатый потолок, горел диким, несломленным торжеством выжившего хищника.

Мика с трудом повернул голову на каменном полу, сплюнул кровь, посмотрел на содрогающиеся от ударов ворота, а затем перевёл взгляд на Барона Корнеплода. Маленький клубень сидел на груди Хельги, скорбно опустив зелёный чубчик, и комкал в лапках пустой кружевной платочек.

— Слушай, Барон… — сипло, но с глубочайшим мужским сочувствием произнёс Мика, прижимая ладонь к окровавленным рёбрам. — Я снимаю шляпу. Отдать собственную женщину на съедение гигантской паучихе ради спасения друзей — такой жертвы я не видел даже в рыцарских балладах. Клянусь тебе памятью этой великой розовой героини: с сегодняшнего дня я больше ни кусочка жареной или варёной картошки в рот не возьму! Перехожу строго на репу и макароны. А по твоей молчаливой подружке я, честное слово, сам буду скучать как по родной!

— Не смей произносить её имя всуе, алкоголик бессердечный! — трагически шмыгнул носом Барон Корнеплод, вытирая глаз пустым платочком. — Она ушла непобеждённой! Прямо в глаз этому чудовищу! Эх… а ведь у нас могли бы быть чудесные мелкие клубеньки к весне… Всё из-за твоих походов по пещерам, Хельга! Теперь ты обязана носить траур! Хотя погоди… ты и так вся в чёрном!

Хельга медленно села на полу, морщась от боли в десятке новых ссадин и глубоком порезе на предплечье, и посмотрела вперёд, вдоль уходящего вверх ступенчатого тоннеля гномьей шахты.

Там, на первой каменной ступени, темнел свежий отпечаток подошвы Бледного. А рядом валялся оброненный в спешке кусочек свинцовой пломбы от его ларца.

— Отдыхать будем потом, — тихо сказала Хельга, поднимаясь на ноги при помощи древка своей верной секиры. — Этот тоннель ведёт прямо под главную плавильню гномов-Кхалдаров и нижние склады Торговой Палаты. И Бледный опережает нас всего на десять минут.

Глава 5