Свет под снегом

Она на мгновение замолчала. Воздух словно сгустился.

– А потом он ушёл. Просто исчез. И началась зима. Три круга солнца снег лежал. Три весны прошло, прежде чем распустился первый цветок. Люди варили кору. Гибли старики. Младенцы не рождались. Всё замерло. Будто мир выдохнул – и не вдохнул.

Я не шевелилась. Только смотрела на неё.

– Потом всё стихло, – продолжила она. – Будто ничего и не было. Люди перестали говорить. Только в сторону леса больше не глядели. А теперь… платок. Ты. Его взгляд. Снова зима.

Она повернулась ко мне. В её глазах – не страх. Не гнев. Только усталость. И знание.

– Всё возвращается, – сказала она. – Но не случайно.

– А волк? – спросила я. – Он… это дух? Или что-то другое?

Мать вздрогнула. Губы стянуло в нитку. – Я не знаю, – выдохнула она после долгой паузы. – Может, он его тень. Или наказание. Его называют по-разному. Иногда – страж. Иногда – кара. Но никто не знает точно. Я сделала шаг ближе.

– Почему он пришёл тогда? Почему пришёл сейчас? Что ему нужно? – слова срывались торопливо, как будто я боялась упустить что-то важное.

Мать посмотрела на меня устало. В её глазах – боль и что-то ещё: глубокое, упрямое.

– Не всё нам дано понимать, девочка. Лес… он хранит свои тайны крепче, чем люди держат слово. И иногда ответы хуже самих вопросов.

Я не отступала.

– Но почему я? Почему он выбрал меня?

Мать отвела взгляд. Пламя в печи дрогнуло, осветив её лицо – потемневшее от мыслей.

– Я не знаю, – сказала она тихо. – Правда не знаю. И это пугает меня больше всего. Она замолчала. Долго смотрела на огонь, словно искала там поддержку или совет. Потом подняла глаза.

– Бабушка, – произнесла она вдруг. – Только она может знать больше. Мы не ходили к ней… с того дня, как…– голос дрогнул, но она быстро собралась. – Она всегда знала. Больше, чем показывала.

Я всмотрелась в мать, и что-то дрогнуло в груди – страх и надежда вперемешку.

– Я схожу к ней, – сказала я почти шёпотом.

Мать кивнула, но в её лице промелькнула тревога.

– Не с пустыми руками. Возьми хлеба, мёду… гостинцы. Старики всегда видят больше, когда к ним идут с добром.

Она сжала моё запястье чуть крепче, чем обычно.

– И слушай. Всё, что она скажет. Даже если не поймёшь сразу – слушай.

Я снова кивнула, чувствуя, как сердце забилось чаще.

В комнате стало совсем тихо. Пламя потрескивало, и казалось, оно тоже ждёт.

Мать замолчала, и в доме снова повисла тишина. Но это уже не была та вязкая, удушливая пустота, что стояла все полгода после смерти отца. В этой тишине дрожало нечто новое – словно невидимая нить натянулась между мной и тем, что ждало впереди, скрытое в глубине леса и времени.

Я сидела неподвижно, сжимая платок. Мысли клубились в голове, как испуганные птицы, не находящие выхода. Бабушка… Я почти не помнила её. Лишь обрывки воспоминаний: запах сушёных трав в избе, тёплые морщинистые руки, тяжёлый взгляд, в котором строгая суровость смешивалась с чем-то надёжным, почти ласковым. Когда отец был жив, мы навещали её чаще. Пешком – по длинной тропе, что вилась за деревней и уводила нас всё глубже в чащу. Потом – всё реже. А с тех пор, как отца не стало, мы больше не ходили вовсе. Полгода. Полгода глухого молчания и нескончаемой зимы, что так и не уходила, будто мир застрял в одном бесконечном сне.

Почему? Почему мать избегала бабушку всё это время? Почему теперь вдруг решилась послать меня? И почему одну?

Я посмотрела на мать. Она сидела по-прежнему – сгорбившись у печи, глаза впились в огонь, будто разговор давно завершён, и теперь всё, что должно было случиться, уже происходит. Я поняла: дальше не будет ни вопросов, ни ответов. Теперь путь – мой.

Я снова посмотрела на платок. Символ на нём казался странно живым: лёгкая дрожь – словно он дышит в такт моему сердцу. Я прижала его крепче – как оберег, как память, как вызов.

За окном стояла ночь. Густая. Глухая. Лес по-прежнему был неподвижен и безмолвен, как и все эти месяцы. Но теперь я смотрела на него иначе. Лес не просто ждал. Он звал. И вместе с ним – зима, что всё ещё держала землю в холодных объятиях. Тропинка к бабушкиному дому была длинной и уходила туда, где деревья стояли гуще, а снег лежал толще и тяжелее.

Мне было страшно. Но что-то внутри уже проснулось. Что-то, что больше не даст спрятаться. Будто сама зима вделала в меня новую жилку, натянула её, чтобы вести туда, куда суждено.

Я встала. Завтра я пойду. К бабушке. По снегу, по забытой тропе. За ответами. За правдой. И знала: что бы там ни ждало меня – пути назад уже не будет.

Глава 6

Я проснулась задолго до рассвета.

Впервые за долгое время проснулась легко, без того привычного тяжёлого чувства, что обычно давило на грудь, стоило лишь открыть глаза. Внутри пульсировало что-то новое – тихое и непонятное, похожее на предчувствие. Я встала и подошла к окну. Сквозь покрытое изморозью стекло пробивался слабый свет – лишь намёк на приближающийся день. Но даже этого было достаточно, чтобы понять: сегодня всё изменится.

Я оделась быстро, накинула на плечи тёплую шубу и аккуратно спрятала платок в складках одежды. На столе уже стоял небольшой свёрток – гостинцы для бабушки. Хлеб, немного сыра, сушёные ягоды и травы, собранные матерью ещё осенью. Я взяла узелок и уже направилась к двери, когда голос матери остановил меня:

– Подожди.

Я обернулась. Мать стояла у печи, её лицо в отблесках огня выглядело ещё более усталым, чем обычно, но в глазах сверкало что-то тёплое. Что-то, чего я давно не видела.

– Иди сюда, – сказала она тихо.

Я шагнула к ней. Она взяла мою руку, задержала её на мгновение в своих ладонях. Затем подняла голову и внимательно посмотрела на меня.

– Путь неблизкий. Будь осторожна. Лес знает тебя, но помни: он не всегда дружелюбен.

Её пальцы быстро скользнули по моему лбу, щекам и плечам, выводя древний защитный знак. Я видела его раньше, но никогда не испытывала на себе. Это был ритуал, знакомый ей с детства. Движения матери были лёгкими и уверенными, будто сама память вела её руки.

– Пусть духи предков хранят тебя, а дорога будет прямой, – прошептала она, заканчивая ритуал. Затем, помедлив, добавила: – Подожди ещё.

Она подошла к сундуку в углу и осторожно подняла крышку. В её руках появился знакомый предмет. Сердце пропустило удар, когда я узнала охотничий нож отца. Рукоять из потемневшего дерева, клинок – потёртый, с тонкими насечками. Она протянула его мне, и в глазах её блестела влага.

– Возьми. Это нож твоего отца. Он всегда приносил ему удачу. Теперь он твой. Пусть напоминает тебе, какой крепкой и решительной может быть сталь. Такой же будь и ты. Я взяла нож, ощущая его тяжесть в руке. Глаза защипало от слёз, но я быстро моргнула, прогоняя их.

– Спасибо, мама, – сказала я тихо, но твёрдо.

Мать коротко кивнула. Мы обе знали: слов больше не нужно. Я спрятала нож за пояс, глубоко вдохнула и шагнула за порог, в утреннюю тишину.

Передо мной простирался лес – молчаливый, бескрайний, зовущий. Я чувствовала: он ждёт. Бабушка ждёт. Ответы, которых я так боялась и желала, тоже ждут меня там – впереди, в глубине леса.

И я пошла навстречу.

Холод обжигал кожу даже сквозь плотную одежду, воздух был вязким и тяжёлым. Первые минуты я шла уверенно, с чувством почти забытой лёгкости. Путь до бабушкиного дома казался простым и ясным, а деревья – молчаливыми стражами, что не причинят вреда.

Но лес менялся с каждым шагом. Деревья становились всё плотнее, ветви переплетались над головой, и вскоре солнечный свет почти перестал достигать земли. Я ощутила, как темнота незаметно подкрадывается, обволакивая меня плотным, влажным холодом.

Вдруг, словно вспышка, в голове возникла картина: снег, окрашенный кровью, крик отца, волчий взгляд. Сердце забилось чаще, виски пульсировали от паники. Я остановилась, пытаясь глубже вдохнуть, но воздух застревал в горле. Стиснула зубы, сжимая рукоять отцовского ножа так крепко, что костяшки побелели.

Паника не отступала. Картинки прошлого мелькали перед глазами с пугающей ясностью. Я сорвалась с места и побежала, не разбирая дороги. Лес стал враждебным: деревья казались живыми – вытягивали ветви, царапали лицо и руки. Я не смотрела, куда бегу, лишь бы подальше от воспоминаний, от ужаса, от вины.

Когда дыхание сбилось, я упала на колени в снег. Воздух обжигал лёгкие, перед глазами темнело. Оглянувшись, я поняла, что не узнаю это место. Вокруг – только деревья: высокие, чёрные, чужие. Я вглядывалась в стволы, надеясь найти хоть какой-то ориентир, но всё казалось одинаковым, безликим.

Закрыв глаза, я заставила себя успокоиться, глубоко вдохнуть. «Это всего лишь лес, – повторяла я про себя. – Я найду дорогу». С трудом поднявшись на ноги, я наконец заметила вдали знакомый силуэт старого дуба. Сердце забилось спокойнее, я шагнула вперёд, чувствуя, как постепенно возвращается контроль.

И тут боковым зрением я уловила движение.

Я резко повернула голову и застыла. Из-за деревьев, как чёрные струи дыма, выплывали тени. По форме они напоминали людей – худых, скрюченных, но пустых изнутри, словно сотканных из сажи и мрака. Они двигались бесшумно, будто плыли по воздуху, и с каждым их шагом страх приближался ко мне – ледяной, безжалостный.

Я замерла. Не могла пошевелиться, не могла закричать. Тени были уже близко, я ощущала их дыхание – холодное, мёртвое. Протянутая рука почти коснулась меня, и мороз обжёг кожу. Я поняла: это конец.

Но в тот же миг деревья, будто очнувшись, зашумели. Их ветви резко сомкнулись, образуя живую преграду, заслонив меня от теней. Ветки трещали, шипели, прогоняя чёрные силуэты обратно вглубь чащи.

Это был шанс. Я резко развернулась и бросилась бежать. Не чувствуя усталости, не оглядываясь, я мчалась сквозь лес, который теперь сам открывал мне путь.

Бабушкина изба возникла внезапно – тёмный силуэт избы на краю поляны. Я почти врезалась в дверь, дрожащими руками постучала, чувствуя, как страх и облегчение сливаются в одно. За спиной молчал лес. Ладонь легла на холодную древесину, словно ища опоры. Я постучала – сначала тихо, неуверенно, потом громче, настойчивее.

– Бабушка! – крикнула я в тишину, но мой голос растаял в лесу, не отозвавшись даже эхом. Никто не отвечал.

Я упёрлась плечом в дверь и резко толкнула её. Дверь поддалась с тяжёлым скрипом и отворилась.

Внутри царил хаос. Стол лежал на боку, разбитая посуда валялась на полу, рядом опрокинутый сундук и сорванные с петель полки. Я шагнула внутрь, настороженно, боясь увидеть худшее.

– Бабушка? – позвала я снова, почти шёпотом. Тишина. Изба словно затаила дыхание, храня молчаливую тайну того, что здесь произошло.

Я сделала несколько шагов, внимательно осматривая пол и стены. Грязные следы, вперемешку со снегом, явно принадлежали нескольким мужчинам. Они ворвались сюда быстро, не снимая обуви, не задерживаясь. Я присела, пытаясь понять, куда они направлялись.

Отец всегда говорил: следы расскажут всё, если смотреть внимательно.

Я двинулась дальше. Сундук был распахнут и перевёрнут, одежда бабушки валялась на полу – её не забрали. Кто-то искал что-то другое. Мой взгляд метался по светлице в поисках подсказки. На миг он задержался на пустом месте, где всегда лежали бабушкины берестяные записи. Их не было.

Продвигаясь осторожно, словно могла нарушить чей-то сон, я дошла до самого дальнего угла. Сердце сжалось.

На полу лежала разорванная одежда бабушки. Я подняла её, пальцы дрожали. В складках застрял густой клок чёрной шерсти – грубой, колючей, будто медвежьей, но ещё более жёсткой. В груди похолодело.

Волк.

Мысли вихрем неслись в голове, пытаясь связать воедино ворвавшихся людей, разорванную одежду и шерсть. Что произошло? Почему волк был здесь? Пытались ли люди помочь? Но где тогда бабушка?

Я рванулась наружу, в ледяной воздух. Глаза лихорадочно искали следы – волчьи, человеческие, кровь, любые знаки. Пусто.

– Бабушка! – закричала я изо всех сил, но голос сорвался, переходя в хриплый стон. Я кричала снова, яростно, отчаянно, пока голос не осип.

– Ты слышишь меня, тварь?! – закричала я в сторону леса, в тёмную стену деревьев. – Я найду тебя! Я прикончу тебя!

Злоба накатывала волнами, закипала в крови, сжигая остатки страха. Я стояла на поляне, одна среди тишины, сжимая кулаки так крепко, что ногти впились в ладони до боли.

И тогда я пообещала – и себе, и лесу, и волку: больше я не буду жертвой.

Эти слова, сказанные вслух, отозвались во мне эхом – громким, твёрдым, безжалостным. Я почувствовала, как что-то внутри меня окончательно сломалось – та часть, что верила в защиту, в добрые сказки у очага, в крепость родных рук и тёплый голос матери. Всё это рухнуло, словно старый мост под тяжестью снега, который не переставал падать.

Теперь во мне осталась только ярость. Чистая, обжигающая, глубокая – словно впитавшая в себя весь холод и мрак этой бесконечной зимы. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Но эта боль стала моей первой победой – болью, которую я контролировала сама.

Я посмотрела на лес – молчаливый, застывший, равнодушный. Я больше не чувствовала себя ребёнком, потерянным в его чаще. Этот лес стал моим врагом и моей ареной, местом, где теперь я буду решать, кто охотник, а кто – добыча.

В голове вспыхнул образ волка – его глаза: холодные, бесстрастные и в то же время живые, будто видевшие насквозь всё, что было у меня внутри. Он был не просто зверем – он стал моей судьбой, моим кошмаром, моей ненавистью. Я вспомнила отца, его последний крик, кровь, впитавшуюся в снег; бабушкин дом, перевёрнутый и опустошённый. Сердце забилось так сильно, что казалось – готово разорвать грудь.

Я больше не плакала. Вместо слёз меня наполняло чёткое, острое ощущение цели. Месть не казалась чем-то далёким или чужим – теперь это был смысл моего существования. Каждый шаг, каждое дыхание, каждый удар моего сердца отныне принадлежали только ей.

Я стояла посреди снега, ощущая, как мороз пробирается под одежду, но впервые за долгое время мне не было холодно. Я больше не была беспомощной девочкой, не была жертвой, сломленной страхом и утратой.

Теперь я была охотником.

Волк забрал у меня детство, отнял отца, похитил бабушку. Но вместе с этим он подарил мне кое-что взамен – силу, рождённую из боли, и волю, закалённую в огне утраты.

«Я найду тебя», – прошептала я, и мой голос прозвучал в лесу низко и уверенно, не оставляя места сомнениям. – «И когда это случится, я буду смотреть тебе в глаза так же, как ты смотрел мне. Ты увидишь в них всё: свою вину, мою боль и мою победу»

Я повернулась и направилась обратно к деревне. Мой путь был ясен, и впервые я знала, куда иду. Эта зима стала началом моей битвы – битвы, что завершится лишь тогда, когда я отомщу.

Я шагала вперёд, оставляя за спиной страхи, детские сны и призраков прошлого.

Теперь впереди был только путь.

И на этом пути меня ждал волк.

Глава 7

Семь лет прошли – и деревня вокруг меня изменилась так же сильно, как и я сама. Зима, что когда-то казалась бесконечной, наконец отпустила нас. Весна сначала боялась возвращаться, тянула время и прислушивалась к чему-то невидимому. Но потом – пришла. Осторожно, по капле, возвращала земле цвет, запах, а вместо с ним и жизнь.

Жители, пережившие суровые месяцы голода и страха, охотно позволяли себе забыть пережитое. Память о страданиях быстро сменилась привычными заботами и повседневными хлопотами. Улицы снова наполнились детским смехом, женщины оживлённо переговаривались у колодца, делясь новостями и слухами, а мужчины отправлялись в лес – сперва с опаской, затем всё увереннее, словно недавние ужасы были всего лишь дурным сном. Всё вновь верили в светлое будущее.

И только старейшина больше не верил в спокойствие. Он изменился навсегда: та страшная зима высекла на его душе глубокий след. Теперь его голос на сходах звучал резко, уверенно и сурово. Он настаивал на том, что зима была не случайностью, а предупреждением, знамением, к которому нужно готовиться. Поначалу люди отмахивались от его слов, считая, что старец слишком впечатлителен. Но постепенно тревога поселилась и в их сердцах.

С его наставлениями деревня изменилась до неузнаваемости. Вокруг деревни выросла крепкая стена из брёвен. Были построены просторные амбары, куда жители старательно складывали зерно и припасы на случай новой беды. Мужчины, прежде мирные охотники и землепашцы, теперь всё чаще держали в руках оружие и проводили дни в изнурительных тренировках, готовясь защищать деревню от невидимого врага.

Старейшина с каждым днём будто вырастал в глазах деревни. Прежде – мудрый наставник, к которому шли за советом. Теперь – вождь. Его слово уже не обсуждали, а исполняли. В нём было меньше мягкости, но больше силы. Он умело использовал страхи о волке и зиме, превращая деревню из тихого мирного поселения в укреплённый лагерь.

Но были и те, кто сомневался. В полголоса, опасаясь быть услышанными, они говорили, что старейшина зашёл слишком далеко, что власть начала менять его, превращая некогда уважаемого человека в жестокого и бескомпромиссного лидера. Однако эти голоса быстро затихали, подавленные общим настроением решимости, которое сам старейшина поддерживал с завидным упорством.

Лес, окружавший деревню, за эти годы тоже изменился – и эти перемены ощущал каждый, кто осмеливался ступить за край поля. Сначала казалось, будто всё вернулось в норму: тропы снова открылись, птицы пели, дичь попадалась охотникам почти так же часто, как прежде. Но под этой видимой жизнью что-то незримо шевелилось.

Охотники, возвращаясь с вылазок, всё чаще обменивались тревожными взглядами. Они замечали странные вещи: деревья с корой, будто обугленной изнутри; тёмные пятна на земле, где больше ничего не росло; и главное – тишину, которая временами становилась гнетущей. Казалось, сам лес иногда затаивал дыхание. Даже старые тропы начали исчезать: пути, знакомые с детства, вдруг обрывались в никуда или заводили так глубоко, что возвращение превращалось в настоящее испытание.

Особенно настораживали встречи с хищниками. Волки и медведи, прежде избегавшие человека, теперь вели себя иначе. Они наблюдали открыто, и в их глазах читалась не просто настороженность, а осознанная злоба. Несколько раз охотники рассказывали, что чувствовали чей-то взгляд за спиной, но, обернувшись, никого не видели.

Семь лет… это была как другая жизнь. Та девочка, что стояла у окна с дрожащими руками, глядя, как отец уходит в лес, осталась где-то далеко – в памяти, в снах. Теперь я ощущала в себе силу, напряжённость, что-то дикое и стальное, как натянутая тетива.

Я не пошла по пути, который от меня ждали. Не стала помощницей матери, не пряталась за печкой. После исчезновения бабушки я знала: возвращения в прошлое не будет. Я выбрала иной путь. Стала добытчицей, которая любой ценой хотела найти то зло, что скрывалось в лесу и изменила жизнь моей семьи.

Поначалу деревенские смотрели на меня с недоверием. Девчонка с луком и ножом… для них это казалось нелепым. Но я была упряма. Долгими часами сидела одна в лесу, наблюдала за движениями зверей, вслушивалась в дыхание леса, училась понимать его язык по запахам и шорохам. Я просила охотников взять меня с собой. Смеялись. Громко, открыто, так, что слова звенели, будто плевки в лицо.

– Девчонка с луком? Что ты сделаешь, если медведь выйдет? Сказку расскажешь? – осклабился Пахом.

– Домой иди, к матери, – бросил другой. – Тут не прялка.

Я стояла, не опуская взгляда. Только пальцы сводило от напряжения – ногти впивались в ладони, оставляя лунки. В груди жгло. Сердце стучало одно: я должна. Не ради них. Ради себя. Ради отца. Ради бабушки. Ради той девочки, что когда-то боялась зайти в лес после заката.

Каждый день я возвращалась. Не словами – упорством. Училась одна: бегала по лесу, ставила самодельные ловушки, стреляла из лука в вырезанные на коре силуэты. Била до синяков. Когда кровь выступала на пальцах – сматывала тряпкой и продолжала. Страх жил во мне, но больше не командовал.

Иногда в тишине я вспоминала, как пряталась под одеялом, когда ветер завывал за стенами избы. Как боялась собственной тени. И злилась. На себя – прежнюю. На всех вокруг. На этот мир, который дарит только боль, если не хватает сил стоять прямо.

Главный охотник, Григорий, долго отводил глаза. Но однажды, когда я снова встала у костра – мокрая и уставшая, с луком за спиной – он посмотрел прямо в меня. Долго. Словно искал трещины. Не нашёл.

– Ладно, – сказал. – Придёшь завтра. Груз таскать будешь. Готова?

Я кивнула. Готова была уже давно.

Первые недели были адом. Меня не щадили. В спину летели насмешки:

– Косуля наша опять мешок тащит!

– Осторожно, чтоб юбка не порвалась!

Я молчала. Стирала руки до крови. Таскала сети. Отдирала грязь с ножей. Спала в обнимку с холодом и болью. Тело горело, будто меня выворачивали изнутри. Но каждый раз, когда хотелось сдаться, я вспоминала лицо отца. Его руки. Последний взгляд – и этого было достаточно.

Лес казался чужим, но я училась слышать его заново. Замечала, как меняется дыхание под корой деревьев, как трещит земля под лапами зверя. Он говорил со мной. Не словами – тишиной, скрипом, ветром. Я начинала понимать: это не просто место. Это испытание. И союзник, если сумеешь договориться.

Со временем насмешки стихли. Потом исчезли. Они видели: я не ломаюсь. Лес меня не пугает. Я слушаю его – так, как не каждый из них. Я стояла в этих холодных, полных ожидания взглядах, и всё чаще ловила ощущение: я становлюсь своей среди чужих.

Григорий иногда бросал короткий взгляд через плечо, когда мы возвращались с охоты. В этих взглядах было признание. Молчаливое, но твёрдое. Я знала: он начал верить. И это была та вера, ради которой я шла сквозь насмешки, боль, испытания.

И вот однажды он бросил мне колчан стрел: – Попробуй. Завтра идёшь с нами не просто таскать. Сама будешь на тропе.

Я поймала колчан, пальцы скользнули по древкам стрел, ощутив холод металла и шероховатость перьев. Сердце дрогнуло – не от страха, а от странной, плотной тишины внутри. Я сжала ремень, поднесла стрелу ближе к лицу, вгляделась в её гладкость, силу, остриё. В этот миг я поняла: принятие – это не дар. Это вызов. И я его приняла.

Я чувствовала: завтра начнётся новая тропа. Не просто охота – дорога, где придётся доказать право быть. Право выбирать. И быть готовой. Всегда быть готовой.

В тот вечер, возвращаясь домой, я замедлила шаги у порога, позволяя взгляду скользить по вечернему небу. Мысли всё ещё кружили вокруг леса, стрел и той тяжести, что не отпускала после тренировки. Я не сразу зашла в избу; сердце подсказывало: нужно свернуть к соседнему двору. Там жил Ванечка – единственный человек, с кем я могла говорить по-настоящему. Ему было всего девять лет, худенький, с вечно растрёпанными тёмными волосами и глазами-чистыми лужами после дождя. Упрямый, любопытный, с задорной искоркой в голосе. Он был светлым пятном в этом хмуром, настороженном мире. Я вспомнила, как пару лет назад он притащил мне тряпки, когда я порезала руку в лесу, и как стоял перед ребятами, защищая меня от насмешек. Тогда он был совсем малыш, но глаза горели тем же светом, что и сейчас – искренним и сильным. Эта связь между нами была чем-то большим, чем просто соседством: чем-то настоящим, надёжным, как старая верёвка, на которой можно висеть, не боясь сорваться.

Я постучала, но, не дождавшись ответа, обошла дом. Ваня сидел на крыльце, сосредоточенно вырезая что-то из дерева. Завидев меня, он взвился, как ужаленный, и птичка выпала из рук.

– Дарина! – заорал он так громко, что где-то залаяла собака. – Ты где была? А я тебя ждал! Ты слышала, как старейшина сказал, что теперь амбар надо строить в два раза больше? А ещё у нас козлёнок родился – белый-белый, как снег! Хочешь покажу? А ещё я видел, как Семён чуть не упал в реку – смешно было, он как жаба выскочил!

Он не давал мне вставить и слова – сыпал фразами, перебивая самого себя, подпрыгивал, бегал по ступенькам крыльца, будто в нём бушевали искры. Его глаза сияли, как будто в них отражалось всё солнце. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Только он мог заставить меня это сделать – легко, как будто никакой боли и не было.

– Я ненадолго, Ваня, – всё же успела вставить я. – Завтра иду с охотниками. Уже по-настоящему.

Он резко замолчал. На мгновение. Глаза распахнулись, челюсть отвисла.

– Правда?! – выдохнул он. – Прямо с ними? Не просто смотреть? Ты пойдёшь? С луком? А копьё дадут? А шкуру потом принесёшь? Я всегда знал, что ты будешь охотницей! Я им всем говорил! А они – «нет, она же девчонка», а я говорил – вы просто не видите!

Он прыгал на месте, раскидывал руки, кружился, и вдруг – резко остановился. Посмотрел на меня снизу вверх. Губы поджаты. Брови хмурые.