Свет под снегом

Вечерами деревня становилась похожа на замерзший улей – тёмная, безмолвная, лишь слабые огоньки лучин пробивались сквозь маленькие окна, бросая на снег дрожащие отблески. Собаки, обычно поднимающие лай на каждый шорох, теперь лежали тихо у дверей, сжавшись в комок и поджав хвосты, будто знали: их лай может призвать что-то, чему не место среди людей. Тишина становилась почти осязаемой, а каждый скрип снега под ногами звучал так, словно за ним следили.

Зима становилась всё суровей. Мороз сжимал дома так, что стены начинали потрескивать под его хваткой. Снег застывал твёрдой коркой, а небо, серое и низкое, будто нависло над деревней.

С каждым днём росло ощущение, что зима никогда не закончится. В людях появлялся страх, тихий и гнетущий, как тяжёлое дыхание леса. Запасы еды уменьшались быстрее, чем планировалось. Никто не говорил об этом вслух, но все знали: если зима не отступит, весны может и не быть.

Однажды ночью я проснулась от тишины. Не той, к которой привыкла в деревне, когда ветер прячется между стенами и в печи томно дышат угли. Эта была иной – глухой, неподвижной. Даже дерево не скрипело. Даже тень не шелохнулась.

Очаг догорал. Угли потрескивали, шепча едва слышно.

За стеной – голос матери. Низкий, сдавленный.

Я замерла, не двигаясь, и даже одеяло вдруг стало тяжёлым – словно само время легло мне на грудь. Голос матери был еле слышен. Она боялась, что её услышит не только муж, но и кто-то другой. Кто-то – за стенами.

– Мы должны что-то сделать, – продолжала она. – Ты чувствуешь? Это холод заберёт нас всех. Это – знак.

Пауза. Долгая. Тягучая. А потом – резкий, короткий звук. Отец встал резко со скамьи. Он не сказал ни слова, но тишина, наступившая после, была громче любого крика.

Я представила, как он смотрит в окно. Его глаза – тёмные, измотанные, когда-то уверенные – теперь ищут не ответ, а подтверждение. Подтверждение тому, что он сам боится признать. За стеклом – те же ели, те же сугробы… но в них что-то изменилось. Что-то затаилось. На миг стало страшно, что он молчит. Что даже он, с его молчаливой стойкостью, не знает, что делать.

Я лежала, глядя в потолок, и слушала – как мать сдерживает дыхание, как потрескивает дерево, как молчит лес. Сон не приходил. Мысли петляли по тем же тропам, что и мои страхи. В голове звучали обрывки: голос старейшины, сгусток страха в словах матери, и тот взгляд отца, который я никогда раньше не видела. Он был не просто встревожен – он узнал зиму. Узнал её, как узнают старого врага.

Я пыталась закрыть глаза. Но даже в темноте я видела лес. Его тени проникали в меня, как дым – медленно, неумолимо. Они больше не прятались. Они смотрели. Ждали.

И я знала: что-то приближается.

Не день. Не буря.

Что-то, у чего нет имени.

Глава 3

В тот день утро ничем не отличалось от других – серое, плотное, сжимавшее избу изнутри. Очаг потрескивал, не столько грея, сколько напоминая: дрова на исходе. Я в который раз перевела взгляд на связку хвороста у двери – её почти не осталось. С каждой щепкой исчезало ощущение безопасности, как с треском уходящего жара.

Мать стояла у стола. Лезвие ножа быстро и глухо врезалось в капусту. Ни слов, ни взгляда. Только её спина – прямая, неподвижная, как ствол дерева, пережившего бурю.

– Я ненадолго, – сказала я, надевая шаль. – Соберу немного веток у опушки и вернусь.

Рука её замерла на секунду, потом снова пришла в движение. Голос стал резким, отрывистым:

– Не ходи. Подожди отца.

– Мне нужно совсем немного, – я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. Упрямство сжалось внутри тугим клубком – если я останусь, просто сойду с ума. – Я не уйду далеко.

Она не ответила. Только нож ударил сильнее. И это молчание было хуже любого запрета. Она уже знала, что я пойду – и боялась этого больше, чем мороза.

Я натянула валенки. Воздух за дверью ударил в лицо ледяной стеной. Мороз вцепился в щёки, пробежался по запястьям, заполз под ворот. Но мне стало легче.

Свежесть – даже такая, кусачая, злая – рвала пелену, в которую заворачивала домовая тишина.

Лес встречал пустотой. Ни следов. Ни звуков. Зима выгнала всё, что дышало. Только я – живая, тёплая – стояла на границе, где кончалась деревня и начиналось иное.

Я шла по узкой тропе, утопая в снегу по щиколотку. Шаги звучали так громко, будто их слышал весь лес. Ветви деревьев, укутанные снегом, были тяжёлыми и неподвижными. Лишённый привычной живости, лес не вызывал у меня тревоги. Я всё ещё хотела верить, что это мой лес. Тот, в котором я выросла. Тот, что знал моё имя. Упрямо держалась за это чувство – как за последний осколок детства, не желая признать, что что-то изменилось.

Собирая ветки, я напевала себе под нос. Мелодия – простая, деревенская, та самая, что звучала на праздниках. Тихий напев заполнял пространство, вытесняя нарастающее ощущение одиночества. Пальцы немели, тяжесть в руках росла, но это было лучше, чем снова сидеть дома в застывшем воздухе тревоги.

И всё же – лес слушал. Я чувствовала это кожей.

Когда я наклонилась за очередной веткой, что-то изменилось. Ветер, которого не было, вдруг пробежал по шее, как холодная игла. Я выпрямилась, и всё вокруг стало другим. Линии обострились, будто мир затаил дыхание. Свет – тусклый, холодный. Тени вытянулись, как если бы солнце сдвинулось на несколько часов вперёд, хотя оно едва успело подняться над горизонтом.

И в этом странном замедлении – я ощутила взгляд.

Он не касался кожи. Был глубже. Как будто кто-то не просто смотрел, а заглядывал внутрь. Без разрешения. Без слов.

Я замерла. Не шевелилась. Только глаза двигались, выискивая в бело-серой тишине то, чего быть не должно.

И тогда я увидела его.

Он появился без звука – не из тени, не из ветра, а из самого зазора между вдохом и выдохом леса. Один миг – пустота. Другой – он уже стоял. Там, где снег был девственно нетронут. Будто сама земля раскрыла ладонь и выпустила его наружу.

Он больше не прятался. Облик был ясен, но от этого не становился понятнее. Черты зверя – да. Но с каждым взглядом в нём раскрывалось нечто иное. Не хищник. Не дух. Не человек. Он стоял как равный – как существо, чья природа слишком стара, чтобы её можно было назвать. Шерсть уже не казалась просто густой и тёмной. В её движении пробегали тени, будто сам лес скользил по его спине. Хребет – всё тот же острый изгиб, но теперь он не пугал. Он напоминал мне что-то… что-то забытое. Из сна? Из крови? Из древней сказки, которую бабушка когда-то шептала на грани сна – и тут же обрывала, будто боясь, что её услышат не те уши.

Его глаза.

Не было вспышки. Не было неожиданности. Только встреча – мгновенная и глубокая. Это был не взгляд, а прикосновение. Его глаза больше не были просто углями. Они мерцали, как угасающее небо перед бурей. В них был вопрос. Было знание. И, возможно, было сожаление.

Он смотрел не на меня – а сквозь. Вовне и внутрь сразу. Словно искал не лицо, а то, что прячется за ним. И то, что он там находил, заставляло его оставаться.

Я почувствовала странное движение под кожей – не страх, не желание убежать, а зов. Признание. Он был частью мира, в который я когда-то вступила босыми ногами по росе. Он был там – ещё до меня.

И тогда я услышала:

«Ты должна знать».

Слова не пришли голосом. Не мыслью. Они просто были – во мне. Отзвучали внутри, как зов, которому не нужно объяснение.

Я не ответила – не могла. Только сердце сжалось, потому что часть меня действительно ждала ответов.

«Путь уже начался».

Он шагнул вперёд. Всего один шаг – и этого оказалось достаточно, чтобы пространство между нами стало другим. Мир сдвинулся. Как во сне, когда всё вроде бы на месте, но ты уже знаешь: за гранью привычного что-то изменилось.

Запах его не был звериным. Не лесным. В нём был дым древних костров, влага пещер и что-то ещё – первобытное, щемящее, как память о времени, которого никогда не было.

«Но есть выбор», – голос продолжил. Резко. Бескомпромиссно. Волк сделал ещё шаг, и снег под его лапами заскрипел. Лес замер. Ждал.

Я хотела закричать – но звук застрял в горле. Хотела убежать – но ноги будто вросли в землю. Он был слишком близко.

Он наклонил морду и медленно обнюхал меня. Его дыхание касалось лица – обжигало холодом, как ледяной ветер. Он не искал запаха тела. Он искал суть.

Сердце билось так громко, что, казалось, разорвёт грудь.

Волк чуть отстранился, словно собираясь сказать ещё что-то, но тишину разорвал резкий звук. Треск веток. Быстрое, тяжёлое дыхание.

Я обернулась.

Из-за деревьев выбежал отец. Его лицо перекосилось от смеси гнева и ужаса, а в руках он крепко сжимал топор. Глаза горели решимостью – он уже принял выбор и был готов защищать меня любой ценой.

– Прочь! – закричал он, и его голос был громче, чем я когда-либо слышала. Казалось, крик прокатился эхом по всему лесу.

Волк обернулся. Его спина выгнулась, шерсть встала дыбом, а глаза, которые до этого смотрели на меня с пугающей осознанностью, вспыхнули, как раскалённые прорехи. Он не издал ни звука, но воздух между ними наполнился таким напряжением, что его можно было почти ощутить.

Отец рванул вперёд с топором, разрывая морозную тишину своим криком, но волк стоял неподвижно, словно высеченный изо льда. Когда лезвие почти настигло его, зверь молниеносно метнулся в сторону. Движение было настолько быстрым, что казалось – он растворился в воздухе. Отец потерял равновесие, но, как загнанный в угол зверь, снова кинулся в атаку.

Я оторвала ноги от земли, сделала шаг назад, но не могла уйти дальше – происходящее парализовало. Это был не просто бой. Это был танец смерти, в котором каждая ошибка могла стать последней.

Волк бросился на отца с рёвом, что сотряс сам воздух. Отец вскинул топор, отразив удар, и на миг показалось, что он берёт верх. Лезвие скользнуло по плечу зверя, оставив глубокий порез. Кровь капнула на снег – алая, неестественно яркая. В сердце вспыхнула надежда.

– Давай же, тварь! – выкрикнул отец, стиснув зубы.

Волк снова прыгнул, но отец, двигаясь с отчаянной ловкостью, сумел отбить удар. Каждый взмах топора сопровождался свистом, шаги – треском снега. Но зверь был быстрее. Он исчезал, появлялся, кружил, заставляя отца метаться и менять позицию.

– У него получится… – прошептала я, не осознавая своих слов.

Вдруг волк остановился. Его горящие глаза впились в отца. Тот понял, что зверь готовится к решающему броску, и крепче сжал топор, перехватив обеими руками.

– Давай, попробуй! – проревел он, лицо пылало яростью.

Волк прыгнул. Отец шагнул в сторону, выкрикивая что-то бессвязное, и на этот раз лезвие рассекло бок зверя. Тот рухнул на снег, и его вой разнёсся над лесом – низкий, древний, исполненный боли и силы. От этого звука всё внутри сжалось, а дыхание сбилось.

Зверь поднялся. Его шаги были тяжёлыми, из раны текла густая кровь. Отец шагнул вперёд, занося топор для последнего удара.

– Это конец! – крикнул он, готовясь добить зверя.

Но волк внезапно рванул вперёд. Всё произошло слишком быстро. Он увернулся от удара и в одно мгновение оказался рядом. Мощным движением сбил отца с ног – падение отозвалось глухим эхом в лесу.

Я закричала, но голос утонул в зверином рёве. Топор выскользнул из руки и утонул в снегу, как последняя надежда. Волк навис над ним, пар из пасти стелился белыми клубами. Его взгляд снова встретился с моим. В нём не было злобы. В нём была… печаль.

Но милосердия не было.

Клыки вонзились в грудь отца. Крик был коротким, пронзительным. Я видела, как руки его обмякли, как жизнь покидала тело. Хруст костей разорвал тишину. Этот звук останется со мной навсегда.

Я хотела закричать, но не могла. Лес сковал меня своей волей. Волк обернулся. Его морда была окровавлена, но глаза оставались осознанными. Долго он смотрел на меня, будто ждал. А потом, словно услышав чей-то зов, исчез в глубине леса.

Я бросилась к отцу. Его глаза были открыты, но пусты – как если бы вместе с кровью ушло и всё, что делало его живым. Я трясла его, звала, но всё было тщетно. Последнее тепло уходило, растекаясь по снегу алым, как зарево.

Лес молчал.

Всё застыло. Даже время, казалось, остановилось, чтобы сохранить этот миг.

Я подняла голову и посмотрела в чащу. Деревья стояли безмолвно, но их тени вытягивались склоняясь ко мне. В их изгибах сквозило нечто волчье – древнее, голодное, вечное.

Я осталась на коленях, сжимая окровавленные пальцы отца.

И тогда поняла: лес забрал его. Как забирает всё, что считает своим.

Волк был не просто зверем. Он был голосом леса. И он уже не отпустит меня.

Глава 4

Я не помню, как оказалась дома. Не помню дороги, как открывала дверь, как переступала порог. Всё будто исчезло – растаяло в вязкой и липкой темноте. Это была не просто тьма. Тьма бывает разной. Иногда – мягкой, как ночь, когда дышит огонь в печи и мама шепчет тебе сказку. Иногда – тревожной, как шаг по настилу, когда не знаешь, провалится ли он под тобой. Но это было нечто иное. Это была пустота. Без дыхания. Без звуков. Без ожидания. Как комната, в которой всё живое ушло.

Меня словно вынули из жизни и забыли вернуть обратно.

Говорят, меня нашли. Кто – не помню. Мать? Соседка? Старейшина? Их голоса проходили мимо, как вода сквозь сито. Что-то говорили, укладывали, поили чем-то горьким. Я слышала их сквозь толщу стены – не открывая глаз, не двигаясь.

Иногда казалось, что я и не дышу. – Она не плачет, – сказал кто-то. И правда – не плакала. Я просто смотрела в потолок пытаясь отыскать смысл между закопчёнными пятнами. Так тянулись дни. Или недели. А может, целая жизнь.

Но что было до этого…

Я помню.

Он шёл впереди, раздвигая ветки. Смеялся, когда я запиналась в сугробе. Его рукав пах смолой и кожей. Когда он брал меня за руку, ладонь была тёплой. Крепкой. Как у тех, кто любит – и защищает. Он говорил, что лес надо слушать. Что деревья помнят. Что если долго молчать рядом с ними – они ответят. Я смеялась. Не верила. Теперь – верю.

Всё произошло слишком быстро, чтобы понять. И слишком сильно, чтобы забыть. Я помню, как он обернулся. В его взгляде промелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее – удивление. Будто он увидел то, чего не ждал. Или понял – слишком поздно.

А потом – крик. Резкий. Глухой. Такой, что будто треснуло небо. Это был не крик боли. Это был крик утраты. Крик конца. Мир рухнул. Сразу. Навсегда. Снег под ним стал тёплым и тёмным. Капли крови вспыхнули на белом, как ягоды рябины. Я стояла. Не могла сдвинуться. Тело застыло. А сердце билось – рвано, дико.

А потом – глаза.

Волчьи. Не звериные. Не злые. Глаза судьи. Смотрящие сквозь и видящие сразу всё: кем я была, кем стану, и то, что уже не вернут. Я не кричала. Просто стояла. А внутри – только мысль: если бы я осталась. Если бы не ушла. Если бы послушалась мать… А за ней – другая. Холодная. Тянущаяся медленно, как талая вода под льдом.

Вина.

Не жгла. Не давила. Просто вползла. И осталась. Тихо. Навсегда.

Я была всего лишь ребёнком.

Я знала, где искать малину, как отличить съедобный гриб от ядовитого, и как переждать ливень под широким лопухом. Маленькие, нужные знания – такие, что делают тебя почти взрослой. Я гордилась ими. Думала, что умею быть сильной. Что этого – достаточно. Но всё, чему я научилась, не могло спасти меня тогда. Никто не учит, что делать, когда умирает тот, кто был твоим миром. Я умела держать в руках тёплый хлеб. Умела ждать отца с охоты. Умела верить, что если что-то уходит, оно обязательно вернётся. Но я не умела терять.

Иногда мне казалось, что всё это – не со мной. Что сейчас я проснусь. Он будет шуметь у печи, звать меня. А я – встану. Побегу. Улыбнусь. И всё будет, как прежде. Будто ничего не случилось.

Но случилось.

Я боялась спать. Потому что сны возвращали меня туда. В лес. К хрусту снега. К повороту головы. К тому моменту, где он не успел. Я не кричала тогда. Но потом – да. Тихо. Беззвучно. В подушку. Так, чтобы никто не услышал. Потому что если закричишь – он услышит. Не отец.

Он.

Я знала: волк ушёл. Но он остался. В тенях. В шорохах. В зеркалах. Он больше не охотился. Он ждал. Он вползал в мои сны. В страхи. В саму тишину. Он говорил – не словами. А временем. Дыханием. Памятью.

Он знал.

Что я видела. Что я осталась. И только одно не отпускало: Почему – не я? Иногда казалось: это не он убил отца. А я. Моим шагом. Моим смехом. Моим упрямством. В тот день, когда всё ещё было целым.

Я прокручивала это снова и снова.

И каждый раз пыталась что-то изменить – взгляд, слово, направление. Но всё оставалось так же. Он боролся. Он кричал. А я – стояла. Всегда. И я не могла ничего сделать.

Я пыталась вычеркнуть тот день. Стереть его – из памяти, из тела, из дыхания. Заменить другим. Где мы просто вернулись. Где он не сражался. Где снег оставался белым. Я выдумывала, как всё могло быть. Как я могла пойти другой тропой. Могла остаться дома. А он мог выжить. Но день не уходил. Он оставался. В теле – как чужой след. Во сне – как замкнутый круг. В тишине – той самой, что прилипает к коже.

Я не могла дышать.

Не могла спать. Не могла забыть. Я не чувствовала ни времени, ни себя. Лишь пустоту забравшую всё. Всё, что могло гореть, – сгорело. Слова. Память. Сердце. И теперь там только чёрная зола. Ещё тёплая. Но мёртвая.

Глава 5

Дни сливались в одно бесконечное мгновение – без начала, без конца. Я жила, как вялый призрак, в доме, где всё остановилось. Время. Слова. Тепло. Я не знала, куда деваться. Куда спрятать себя и свою вину. Своё нежелание быть.

Я хотела найти поддержку. Хоть какую-то. Тянулась к матери. Но она почти не подходила ко мне. Не спрашивала, как я. Не гладила по голове. Не говорила ничего.

Каждое утро она вставала до рассвета, закутывалась в выцветшую шаль и начинала день – словно всё было по-прежнему. И ничего не случилось. Она месила тесто. Мыла полы. Кидала поленья в очаг. Не глядя. Почти не дыша.

Иногда накрывала стол на троих. Тарелка, ложка, чаши – аккуратно, как прежде. Словно он должен вернуться. Вот-вот. С минуты на минуту. Словно этот вечер – просто ещё один из многих. Но я видела: это не надежда. Это – память, застывшая в жестах. Тело помнило привычку жить, даже когда жизнь уже кончилась.

Я пыталась понять. Может, она винила меня. Может, не могла смотреть в лицо, в котором слишком многое – от него: его глаза, его складка бровей, его тишина. А может, её боль была слишком глубокой, чтобы прикоснуться хоть к чьей-то другой. Даже к моей.

Я хотела подойти. Заговорить. Спросить хоть что-то. Обнять. Но не могла. Между нами выросло молчание – не как стена. Как бездна. В неё нельзя было сделать шаг. Только падать. Без звука.

Каждый вечер она садилась у очага. Поджимала ноги. Смотрела в огонь. Долго. Неподвижно. И её уже не было здесь. В её взгляде не было ни злости, ни печали, ни надежды. Только тишина. Тяжёлая. Усталая. Живая. Та, к которой не подступиться. Не дотронуться. Не крикнуть. Не вернуть.

Иногда её губы шевелились. Без звука. Словно она разговаривала с кем-то… но не со мной. И этот безмолвный шёпот, пробирался под кожу. Холодил. Пугал. И заставлял меня затаиваться, словно я – лишняя в собственном доме.

Мне было больно. Иногда – обидно. Иногда – страшно. Потому что я осталась одна. Не просто без отца. Без матери – тоже.

Я перестала выходить из дома. Порог стал границей между жизнью и чем-то иным. Не смертью. А пустым, беззвучным существованием. А снаружи – шёл снег. Горели окна в соседних избах. И жизнь продолжалась. А я – не могла. И именно это было невыносимо. Не тьма. Не боль. А то, что жить – можно, даже когда у тебя всё оборвалось.

Я долго не верила, что что-то ещё способно нарушить это молчание. Но однажды… оно дрогнуло. Сначала – в самой глубине. Не снаружи, не в доме. А во сне.

Он пришёл не как раньше. Не тяжёлый, с тенями и шепотом волка. Этот был другим. В нём не было страха, не было холода. Только мягкий, приглушённый свет – неяркий, молочный, словно разлитый по воздуху дым от утреннего костра.

Мне снился лес, но не тот, что уносил. Лес тихий, дышащий. Я стояла среди деревьев босиком. Под ногами – влажный, тёплый мох. Ни снега, ни ветра. Только тишина, как дыхание самой земли. В ней звучал пульс – ровный, глубокий.

Из глубины леса, где прежде жила только тьма, донёсся голос. Не совсем голос – шёпот. Женский.

– Предназначение… Спасение…

Слова не рвались сквозь воздух – они струились, расходясь кругами, как от капли в воде. Я не понимала смысла, но чувствовала, как эти звуки ложатся на сердце тяжестью. Они предназначались мне. Только мне.

И вдруг я увидела платок. Он висел на ветке, чистый, белый, с той самой вышивкой. Только теперь символ светился изнутри – мягким, ровным светом, как дыхание живого существа. Я протянула руку… и проснулась.

Сделала резкий вздох. Комната оставалась во власти ночи, но теперь тьма ощущалась иначе. В ней больше не было тяжести. Я лежала и прислушивалась к себе. К биению сердца. К тишине.

Платок… Я знала, где он. Я хранила его – в сундуке, под сложенными рубахами, в самом дальнем углу. Там, где никто не смотрит.

Я поднялась. Осторожно, почти беззвучно. Колени подогнулись, но я не остановилась. Подошла к сундуку, открыла. Он лежал там. На ощупь – такой же, как всегда. Но теперь я ощущала: что-то в нём изменилось. Я провела пальцами по вышивке. Символ стал чётче, глубже, будто ткань вбирала в себя нечто новое. Или раскрывала старое. Не думая, я сжала платок в руке и вышла в главный покой.

Мать сидела у печи. Не спала. Не шевелилась. Смотрела в огонь. И в её лице впервые было не только горе. А что-то ещё – ожидание. Я протянула платок.

– Мама… посмотри.

Её взгляд скользнул по ткани. В следующую секунду она побледнела.

– Откуда он у тебя? – голос сорвался. —Ты что, вспомнила?

Я кивнула. Пламя в печи дрогнуло – будто знало: назад не повернуть.

Мама не сразу взяла платок.

Сначала она просто смотрела на него. Лицо – неподвижно. Только глаза – живые и тревожные. Они задержались на символе – той самой женской фигуре с венком. В этот миг в ней что-то дрогнуло. Я это почувствовала. Будто холод вдруг сменился тёплым ветром.

– Нашла его… – выдохнула она наконец. Голос прорвался сквозь глухую тьму – слабый, сдавленный, усталый.

Я кивнула.

Она опустила взгляд. Пальцы коснулись ткани, провели по вышивке – медленно, осторожно, будто от этого зависело нечто большее, чем просто разговор.

– Это… знак, – прошептала она. —Лесной. Его не все видят. Не всех он слышит. Он не злой, нет. Но древний. Старше нас. Старше самой земли под ногами. Его по имени не зовут.

Я забрала платок и сжала его в ладонях. Мать устремила свой взгляд на пламя в печи ища в нём ответы. Лишь спустя несколько дыханий она продолжила:

– Если он дал тебе этот знак… значит, просит. О чём-то. Может – о помощи, а может хочет предупредить. Лес не делится дарами просто так. И не с каждым.

–Это он меня выбрал? —голос предательски дрогнул. Казалось, если сказать громче – всё рассыплется. – Почему?

Мать не ответила сразу. Лишь вздохнула – так, будто из груди вырывалась не просто боль, а сама память.

– Я не знаю, – наконец сказала она. – Может, потому что ты слышишь. Чувствуешь. С самого детства. А может… – она запнулась. – А может, потому что тебе придётся.

Я крепче сжала платок.

– Но за что? Я ведь ничего не сделала. Я просто… ребёнок.

Мать повернулась ко мне. В её взгляде не было укора – только усталость. И страх.

–Так в том и суть. Ребёнок чище. Не врёт себе. Не прячется. Он – как есть. Дух таких и слышит.

Я опустила глаза. В груди росло странное чувство – и тепло, и холод одновременно. Будто меня окликнули по имени, которого я ещё не знала.

– Ты… видела его? – я с трудом подняла глаза. – Или слышала? Почему ты молчала?

– Потому что с этим рано встречаться. Пока время не пришло, – почти шёпотом. – Я хотела, чтобы ты жила… по-другому. Без этого.

Она умолкла. Огонь снова притянул её взгляд.

– Мама… зима, волк… всё это уже было?

Она молчала, и я уже подумала, что она не ответит.

– Эта зима… – наконец заговорила она, глухо. – Она уже приходила. Не такая, но… слишком похожая. Это было перед тем, как ты родилась.

Я напряглась, ловя каждое её слово.

– Всё началось с огня. Пожар вспыхнул ночью, в центре деревни. Мы тогда жили у бабушки, на краю, и ничего не слышали. Но в том пожаре появился он. Не крался. Не прятался. Вышел к людям, будто точно знал, кого ищет. Прямо на площадь.

Мать сжала руки на коленях. Пальцы побелели от напряжения.

– Он не просто нападал… Он выбирал. Тех, кто не успел убежать. Говорили – рвал, как будто искал что-то под кожей. После него осталась только тишина и кровь на земле. Нас не пустили на площадь, только пересказали. И то – шёпотом. Все говорили одно: это был не зверь. И не человек.