Свет под снегом

Павел NeVSkий

Свет под снегом

Часть I

«Тише, дитя.

Не зови свет— коли не готова узреть тьму.

Лес слышит. Лес помнит. Лес не прощает позабытых имён.

Ты думаешь, это просто деревья? Просто мхи да звериный след?

Нет, милая. Это – тело. Это – кровь. Это – воля.

Ты не случайно явилась на свет.

Ты – продолжение.

Ты – звено, что должно было порваться, да устояло.

Глаголю с тобой – ибо лес выбрал.

Не для покоя. Не для радости.

А для того, что приходит, когда сказ окончен.

Запомни:

Судьба не просит согласия.

Вплетается в тебя – что корень в землю, что голос в песню.

Услышишь зов – не отворачивайся.

Ощутишь боль – не отступай.

Это – начало.

А всё, что грядёт…

уже ждёт.»

Глава 1

Лес всегда был моим домом.

Когда я была ребёнком, он встречал меня шелестом листьев и шёпотом ветра, который проскальзывал между ветвями, словно делился своими тайнами. Я бежала босиком по мягкой земле, мимо стволов, тёплых от солнца, и ощущала, как мох пружинил под ногами. Каждая тропинка была мне знакома: вот здесь валун, на котором я любила сидеть, а там – упавшее дерево, превратившееся в мостик над ручьём.

Иногда я пряталась в густых зарослях малины и слушала, как вдалеке перекликаются птицы. Солнце просачивалось сквозь листву, оставляя на моих ладонях золотые пятна, будто тёплые бабочки игрались со мной. Лес окутывал меня большим зелёным плащом: прохладный в жару, и тёплый в ненастье.

Деревья стояли вокруг молчаливо и неподвижно. Я любила подходить к самому большому из них, прикладывать ладони к его шероховатой коре и шептать свои секреты. Мне всегда казалось, что он слушает и понимает. Лес был живым. Он щедро угощал меня сочными ягодами и орехами, а его тишина была такой глубокой, что я могла слышать даже дыхание ветра.

Здесь я была невидима для всего остального мира – только я и лес, его дыхание и мои шаги по прелым листьям. Я не просто жила рядом с ним – я росла вместе с ним, как ещё одна его ветвь. Лес давал мне ощущение легкости и свободы, заботясь и поддерживая меня.

Наша семья обосновалась в этих краях уже давно. Деревня наша прижималась к самому краю леса, словно искала у него защиты. Небольшие избы с покатыми крышами теснились друг к другу, дымили трубами, и казалось, что весь воздух пропитан запахом печного дыма и свежего хлеба. Утром слышался стук топоров, крики петухов и голоса женщин, которые выпускали скотину во двор. Каждый знал своё дело: мужчины уходили в лес с рассветом – кто за дровами, кто на охоту, – а женщины хлопотали по хозяйству.

Днём жизнь текла размеренно: у колодца встречались молодицы, обменивались новостями, а дети носились босиком по пыльным тропам, громко смеясь и пугая кур. Даже самый тяжёлый труд здесь делался сообща: если кому-то требовалось починить крышу или собрать урожай, соседи приходили на помощь, не дожидаясь просьбы.

По вечерам деревня оживала иначе. Кто-то подбирал мелодию на балалайке у самого крыльца, кто-то выходил на улицу с жареными пирожками и звал соседей к себе. Иногда на площади, под светом масляных фонарей, собирались все: старики в тёплых шапках, бабы с платками, молодёжь, что смеялась и кружилась в танцах. Люди приносили с собой что могли – кто кувшин молока, кто горсть ягод или хрустящих пирогов. Всё сливалось в один большой пир, где каждый был и гостем, и хозяином.

Праздники в деревне не были просто забавой. Это были дни, когда весь люд, словно по велению невидимого ритма, дышал в унисон – как одно сердце, одна душа. Воздух наполнялся дымом костров, ароматом хлеба и мёда, а над избами витал гул голосов, пений и смеха, будто сама земля, уставшая от молчания, начинала петь вместе с нами. Мужчины, раскрасневшиеся от пива и гордости, громко хвастались удачной охотой, шумно обсуждая, чей кабан жирнее. Девушки пели в венках из полевых цветов, и голоса их, лёгкие и древние, взмывали к самым верхушкам деревьев, зовя солнце к земле. А старики… они, словно хранители памяти, рассаживались ближе к огню и начинали говорить. Их хриплые, обветренные временем голоса казались мне тогда древними заклинаниями – такими, в которые можно не верить, пока не окажешься один в ночном лесу.

Я помню, как сидела у костра, поджав под себя ноги, прильнув к маминым коленям. Ветер шевелил мой сарафан, потрескивали смоляные поленья, и мне казалось, что сам лес слушает вместе со мной. А может быть, даже шепчет в ответ – сквозь шелест листвы, треск сучьев, завывание ветра у опушки. Бывали моменты, когда один из стариков замолкал, и в наступившей тишине я почти слышала: где-то в глубине чащи лес рассказывал свою историю, старше любой сказки, которую мог бы выдумать человек.

Эта жизнь казалась мне незыблемой – прочной, как стены избы, тёплой, как хлеб на утро, и родной, как шум ветра среди деревьев.

Седьмое лето мне шло, как впервые я ощутила, насколько глубокой может быть моя связь с лесом. Тогда я ещё не понимала, что это значит, но тот день оставил во мне след, который не стёрли ни годы, ни страхи.

Едва свет зазолотился над избой и первый луч коснулся деревянного косяка, я уже была на ногах. Сквозь щёлку в ставне доносился не просто шорох ветра – это был тот самый, что звал, что знал моё имя. Он пробирался в избу, гладил щёки, касался ресниц, и в каждом его порыве чувствовалось нечто неотложное – как зов судьбы.

Не раздумывая, я босиком ступила на пол и в ту же минуту вышла за порог. Трава под ногами была влажной и прохладной, но мягкой – как дыхание самой земли. Я бежала по ней, не чувствуя холода, только зов – будто сердце знало дорогу раньше меня.

Мать крикнула мне в спину, чтобы я не уходила далеко, но её голос быстро затих, словно был поглощён деревьями. Даже эхо не отозвалось. Лес не терпел лишних слов. Я не оглядывалась. Позади оставалась деревня – тёплая, полная запахов дыма и хлеба, жизней и голосов. Но всё это в одно мгновение стало тихим, далёким. Я чувствовала, как оно остаётся позади – родное, но тесное. Я знала каждую тропинку, каждый забор, каждого человека. Но лес… лес был иным. Он дышал свободой. Он раскинулся до самого горизонта, и его дыхание было ветром. И этот ветер звал меня не как гостью, а как ту, что принадлежит ему по праву. Я неслась вперёд, чувствуя, как трава шепчет под ногами, как листья тянутся ко мне. И сердце билось от предвкушения.

Я перескакивала через мшистые коряги, пряталась в кустах, как лиса, уверенная в своей ловкости. Лес щедро расстилал мне дорогу, и я не замечала, как тени вокруг удлинялись, а свет мерк. Звуки – шёпот листвы, стрёкот кузнечиков, отдалённый стук дятла – становились всё тише, словно сам лес прислушивался.

Я остановилась, тяжело дыша, и вдруг поняла, что не знаю, где нахожусь. Огляделась – вокруг только одинаковые деревья, серые стволы, вырастающие из земли, как стражи. Тропинка, по которой я шла, исчезла, будто её никогда и не было.

– Лес не обидит меня, – пробормотала я, пытаясь улыбнуться, но звук собственного голоса показался странным, чужим.

Воздух стал холоднее. Я сжала кулаки, но пальцы дрогнули. Внутри разливалось чувство – странное, липкое, как прилипший паутиной страх.

А потом случилось это.

Всё вокруг замерло. Листья перестали шевелиться, птицы умолкли, даже ветра не было – как будто лес затаил дыхание. И тогда я услышала голос.

Это был не звук. Это было… что-то другое. Ощущение, будто кто-то шепчет мне в ухо, хотя рядом никого нет.

«Не бойся» – тихий, мягкий женский голос прозвучал, как дыхание

Эти слова проникли в меня, минуя уши, минуя разум. Я чувствовала их, как чувствуют тепло огня или холод воды. Я замерла, а сердце забилось так сильно, что отдавало в висках. На мгновение мне показалось, что голос не просто шепчет, а тянется ко мне, как протянутая рука.

Не понимая, что делаю, я шагнула вперёд. Мои ноги двигались сами, как будто лес сам вёл меня. Листья скользили по моим плечам, тонкие ветви трогали волосы, а впереди что-то светилось – мягко, приглушённо, как свет звезды, затерявшейся в ветвях.

Я вышла на поляну. Посреди неё стоял дуб. Огромный. Его корни поднимались из земли, будто вырвались на поверхность, а ствол был таким толстым, что казалось – он держит небо на своих ветвях. Древний. Неподвижный. Живой.

И там, на одной из его ветвей, висел мой платок.

Белый. С вышивкой по краю – древний символ, напоминающий женскую фигуру с раскинутыми руками и солнечным венком над головой. Я не помнила, чтобы видела его раньше, но он казался мне… знакомым. Будто из сна. Я чувствовала нечто запечатанное в нём – незримую силу, тихую, но глубокую.

Я замерла. Сколько так простояла – минуту, час, день – не знаю. Глаза не отрывались от платка. Как он здесь оказался? И откуда на нём этот символ?

Я шагнула ближе. Пальцы дрожали, когда я протянула руку и сняла его. Ткань была тёплой, словно её долго держали. Я прижала платок к груди, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

Дуб стоял молча. Но в его молчании слышался ответ.

Я подняла взгляд к его ветвям – и на миг почувствовала, как он смотрит на меня.

Взгляд был тяжёлым, но не злым. Он знал меня.

«Будь готова. Судьба уже рядом. Но не каждый путь, что ведёт через боль, – твой», – донёсся голос. Тот самый. Но теперь он звучал тише – как шорох листвы где-то наверху. Я закрыла глаза, вцепившись в платок. Голос не исчез – он просто растворился, стал частью воздуха.

Журчание ручья привлекло меня. Я пошла на звук, не думая, не сомневаясь. Лес расступался передо мной. Когда я вышла к воде, там уже была тропа. Узкая, петляющая – но знакомая. Это была дорога домой.

Я оглянулась. Лес молчал. Но в этом молчании чувствовалось обещание. Оно не давало покоя, но и не пугало. Я вернулась в деревню другой – с тайной, которую не могла никому рассказать.

С той поры лес начал меняться. Не сразу, не в одночасье – перемены подступали медленно, как иней на оконном стекле: незаметно, но неотвратимо. Они подкрадывались с каждым рассветом, с каждым шагом в чащу, словно тени, расползающиеся по земле с наступлением заката.

Сначала исчезли знакомые тропы – те самые, по которым я бегала в детстве, собирая землянику и ускользая от маминых окриков. Они не зарастали, не стирались – просто переставали вести куда-либо. Стоило свернуть, и ты уже не знал, где находишься. Даже старые деревья менялись: кора темнела, ветви изгибались иначе, а листья больше не шелестели. Шёпот леса становился тише, сдержаннее. Будто он больше не хотел быть услышанным. Будто прятал что-то.

Это ощущение – странное, липкое, тревожное – крепло с каждым годом. Его невозможно было объяснить – только чувствовать. Сначала оно жило на краю сознания, как комариный писк в тишине. А потом обвило деревню, как холодный болотный пар: невидимый, но ощутимый.

И тогда пришла та зима. Та, которую потом все называли Забирающей.

Она обрушилась внезапно – как если бы лес, долго копивший дыхание, наконец выдохнул. Снег валил сутками, будто небо решило скрыть землю под саваном забвения. Воздух стал плотным, вязким от холода. Мороз сковывал дыхание, крал слова до того, как они успевали родиться. Окна покрылись густым инеем, а огонь в печах горел тускло, не давая настоящего тепла.

Охота стала испытанием, но отец, как и многие мужчины деревни, не прекращал вылазки в ледяной лес. Все знали: зверя почти не осталось. Но сидеть сложа руки, наблюдая, как редеют запасы и холод проникает в самое нутро, было ещё страшнее. Ожидание медленно ломало изнутри.

Я стояла у двери и смотрела, как отец собирается.

Отец молча готовился к выходу. Он накинул шубу и принялся за застёжки – движения выверенные, точные, как у человека, давно знающего порядок. Но в этой отточенности чувствовалась скованность. Пальцы дрожали, когда он затягивал пояс. Он остановился у стены, проверил ремни с топором, провёл ладонью по рукояти. Жест был коротким, но слишком внимательным, задержавшимся – как если бы в этом прикосновении решалось больше, чем просто исход охоты. Он не торопился, хотя время поджимало – это ощущалось в каждом мгновении. Спина напряжена, взгляд опущен. Он не обернулся – ни ко мне, ни к матери.

Тишина тянулась, как тугая струна. очаг потрескивал, но звук не приносил уюта, только подчёркивал, насколько пусто и хрупко стало в доме.

Закончив, он подошёл ко мне.

– Вернусь к закату, – сказал он, сжимая моё плечо. В его голосе звучала уверенность, от которой на миг стало теплее. – Слушайся мать. Берегите друг друга.

Он обнял меня крепко – так, словно это было прощание, которого никто не хотел. Его улыбка, обращённая к матери, была спокойной, но глаза выдавали тревогу. Затем он сделал шаг за порог, и дверь закрылась с глухим стуком. Этот звук, тяжёлый и приглушённый, отозвался в стенах избы.

Мать подошла к двери. Не открыла, не выглянула. Просто провела ладонью по косяку, остановилась. Стояла так долго, будто что-то слушала. Потом опустилась на корточки и подняла с пола маленький обрывок бечёвки. Сжала его в кулаке. Не произнесла ни слова. Я не знала, зачем она это сделала. Но в том движении было что-то, что не требовало объяснений. Она всё поняла раньше меня.

Меня подбросило – ноги сами вынесли к окну. Я встала на носки, уцепилась ладонями за подоконник, лоб прижался к стеклу. Холод обжёг кожу, но я не отстранилась.

Отец шёл по тропе. Медленно. Уверенно. Шаг за шагом. Шуба колыхалась от ветра, снег ложился на плечи. Он не оборачивался. Когда он приблизился к границе леса, мне стало трудно дышать. Деревья впереди не шевелились. Они стояли слишком ровно. Ни малейшего движения. Он ступил на белую землю у самой кромки. Задержался. Что-то в этом мгновении изменилось. Внутри всё сжалось. Казалось, тропа ведёт не в чащу, а в нечто большее – в неизвестность, из которой не возвращаются прежними.

Он исчез между стволов.

Я стояла, не отрываясь от стекла, пока дыхание не запотело круг перед глазами. И даже тогда не могла отойти.

В те дни, когда отец уходил на охоту, я оставалась дома. По вечерам садилась у окна, смотрела в сторону леса, и в голове разворачивались картины: я представляла, как он пробирается сквозь густую чащу – бесшумно, как тень, – выслеживая оленя или кабана. Его движения – чёткие, уверенные; он будто становился частью леса, сливался с ним. В моих мыслях он был не просто охотником – он был героем. Тем, кто мог укротить даже самую дикую природу. Его сила и спокойствие были для меня примером, на который хотелось равняться.

Тот день не стал исключением. Я снова сидела у окна, не отрывая взгляда от края леса. Снег кружился за стеклом – тихий и беспощадный, заполняя собой всё пространство. За белой пеленой лес выглядел особенно зловеще: его силуэты вырисовывались отчётливо, как тёмные колонны на фоне белого покрова. Каждый изгиб ветвей, каждая неровность ствола казались частью странной, неведомой тайны.

Я продолжала вглядываться в эти тени, думая об отце. Где он сейчас? Не мёрзнет ли в таком холоде? Мысли кружились, как и снег за окном, но сердце каждый раз находило утешение в гордости за него – сильного, надёжного, того, кто всегда возвращался. Он говорил, что лес – это наш дом, что он знает его как свои пять пальцев.

Но в этот день лес молчал.

Мать сидела у печи, но её спицы почти не двигались. Она слушала тишину, как и я, но с другим выражением на лице. Её губы были плотно сжаты, а взгляд прятался в огне.

А затем — оно появилось.

Сначала – движение. Едва заметное, на границе леса, словно сама тень сгустилась и пошла. Я вгляделась, затаив дыхание. Тьма отделилась от деревьев и с пугающей осторожностью двинулась в сторону нашего дома.

Я шагнула ближе к окну, ладонь сама легла на косяк. Сердце застучало гулко, отдавая в горле. Свет луны скользнул между ветвей и осветил чужака.

Это был волк.

Но не тот, каких я знала. Не тот, кого можно отогнать криком. Он был выше любого зверя, которого я видела в жизни, и по спине у него тянулся хребет – острый, как шипы древнего древа, проросшие изнутри, как наказание. Он выглядел так, словно сам мрак земли вырастил его в тишине, чтобы однажды отпустить на волю. Шерсть – тёмная, густая, местами сбившаяся в колтуны.

Я не сразу увидела его морду – лес держал её в тени. Но потом он обернулся, и свет луны высветил его глаза. Всё вокруг застыло.

Он смотрел.

Пара глаз, горящих как раскалённые угли, остановилась на мне. В этом взгляде было нечто человеческое. Не мимолётное любопытство – внимательное изучение. Он не просто заметил меня. Он узнал.

И в полной тишине, в этой встрече без слов я почувствовала: передо мной – не просто зверь. И не посланник. Он пришёл с намерением. Он знал, зачем.

Я хотела отпрянуть от окна, но не могла, тело не слушалось. Я чувствовала, как он смотрит прямо на меня. Не на дом, не на огни – на меня. Эти глаза были не просто страшными. В них зияла бездна – глубокая, зовущая. От неё хотелось отшатнуться, но ещё сильнее – заглянуть внутрь. Даже если оттуда не будет пути обратно.

За спиной раздался стук. Мать бросила вязание и подбежала к окну. Она оттолкнула меня в сторону и дёрнула занавеску.

– Не смотри! – прошипела она, сжимая моё плечо так сильно, что стало больно.

– Мама… он там… – начала я, но она повернула меня к себе, заставляя смотреть ей в глаза.

– Уходи от окна, – повторила она. Её голос был хриплым, напряжённым.

В тот момент я поняла: она знала, что это было.

Я отступила, но сердце продолжало колотиться – громко, где-то в горле. Сквозь щель в занавеске я всё же успела увидеть: волк не ушёл. Он стоял там же, не двигаясь, всё так же глядя в сторону дома. Или в мою.

– Мама… – прошептала я, но она уже не слушала. Стояла у печи, стиснув руки так, что костяшки пальцев побелели.

В доме было тепло, но по спине пробегали мурашки. За окном стояла пугающая тишина. В ней не было ни ветра, ни скрипа снега, ни хруста. Только его дыхание.

Волк простоял там долго. А потом ушёл, растворившись в белой пустоте так же тихо, как и появился. Но даже когда я закрыла глаза той ночью, его взгляд не отпускал меня. Он ждал. Я знала это так же точно, как знала, что отец не вернулся к закату.

Глава 2

Отец вернулся с рассветом. Его тень легла на порог раньше, чем он сам появился в дверном проёме. Он шагнул внутрь – медленно, как человек, долго шедший сквозь бурю. Шуба свисала с плеча тяжёлым грузом: мокрая, потемневшая, покрытая пятнами, не требующими объяснений.

Он закрыл за собой дверь и замер, опираясь на стену. Плечи вздымались тяжело, дыхание рвалось наружу хрипами. Несколько секунд – тишина. Затем он двинулся к очагу, будто в уме отсчитывал каждый шаг. Под ногами хрустел застывший снег, принесённый на подошвах.

На лавку он опустился, не обернувшись. Руки бессильно повисли, лицо – выжженное, обветренное, бескровное – застыло без выражения. Только глаза… В них было что-то сломанное.

Я не узнавала его.

Раньше он всегда первым входил в избу и громко звал нас к очагу. Садился ближе к пламени, протягивал ладони к теплу и смеялся. Ветер, снег, охота – всё это было для него игрой. Он рассказывал, как следил за кабаном или как встретил лису, будто нарочно заманивавшую его в чащу. Он был силой, опорой, тем, кто возвращался с добычей – усталым, но целым.

А теперь он просто смотрел в огонь.

Мать бросилась к нему. Ткань её сарафана шуршала, как трава в сухую бурю. Она схватила его за запястья, затем за плечи – пальцы метались в поисках ран, не зная, где остановиться.

– Макар… – её голос звучал ровно, но внутри натянулась струна. – Что там случилось? Скажи.

Он молчал. Посмотрел на огонь и медленно протянул руку, подбросил несколько щепок в тлеющие угли. Движение – неосознанное, выученное. Как единственное, что ещё оставалось ему под силу.

С его рукавов капало. Одна капля за другой. На пол. На дерево. На полено, забытое у очага. Тёмные. Тяжёлые. Как память, которую не стереть.

Я стояла в стороне, и сердце билось медленно, но тяжело. Хотелось спрятаться, но тело не слушалось. Пальцы вцепились в подол рубахи, глаза не могли оторваться от отца.

Мать снова заговорила – тише, с надрывом. Но он не отвечал. Только дышал. И смотрел в огонь, как в ту точку, где, возможно, осталась часть его самого.

Её руки дрожали.

Я решила, что должна хоть чем-то помочь. Взяла чан с водой, тряпку, и села рядом с отцом. Мои руки были холодными, но я осторожно обмыла его пальцы, затем запястья. Кожа была грубой, но горячей, как будто всё тепло его тела ушло в ладони, чтобы удержать его здесь, в нашей избе, а не оставить где-то там, в глубине леса.

Мать металась по дому. Её шаги казались шумными, но я видела, как она всё время косится на отца. Она взяла старый кафтан, начав чинить оборванный край. Игла проскользнула мимо ткани, и я услышала, как она раздражённо выдохнула.

– Иди помоги мне, – вдруг сказала она, но её голос дрогнул.

Я подошла ближе, взяла ткань из её рук. Мы молча сидели бок о бок, но, между нами, будто выросла стена, за которой прятался страх. Её движения были быстрыми, почти нервными. Игла мелькала в её пальцах, а затем остановилась. Мать отложила работу и наклонилась ближе.

– Ты не должна спрашивать его, что случилось, – сказала она тихо, но в её голосе прозвучала просьба.

Я хотела ответить, но не смогла. Её взгляд, полный тревоги, говорил больше, чем слова. Она боялась. И теперь я это чувствовала.

За окном медленно растекался свет нового дня. В это время соседи уже начинали свою суету – стук топоров, шум лопат, но в нашем доме было тихо.

Позже мы узнали – с той охоты вернулись не все. Я слышала, как мать говорила с соседкой, приглушённо, настороженно – словно сами слова могли разбудить беду.

А потом пришёл старейшина.

Собрал народ на сходном месте – там, где летом звенели песни и играли дети, теперь стояли люди: сжав плечи, с опущенными головами. Я, притаившись у стены ближайшей избы, вжалась в холодное дерево и прислушалась.

– Зверь, – произнёс он.

Слово, простое и страшное, застыло в воздухе. Он выждал – дал каждому почувствовать, как оно звучит, прежде чем продолжить.

– Это не зверь, которого можно отогнать огнём. Не плоть, которую можно победить силой. Это… отголосок. Память. То, что забыли мы, но не забыл лес.

Он не кричал. Говорил негромко, хрипло, но его слышали все. Не ушами – изнутри.

Каждое слово ложилось в грудь, как груз.

– Зверь двигается без звука. Появляется там, где его не ждут. Не берёт всех. Берёт тех, кто не успел понять.

Оставляет тех, кто должен помнить.

Толпа замерла. Я видела, как одни прятали глаза, другие – искали его взгляд, надеясь найти в нём спасение. Но в нём не было ни утешения, ни страха.

Только знание. То самое, от которого не убежишь.

– Мы думали, что приручили лес. Но забыли – лес жив. И он видит.

Мы строили дома, жгли костры, вырубали тропы. Но не отдали то, что забрали.

А он не прощает. Он ждёт. Он возвращает своё.

Его взгляд медленно скользнул по лицам. Долго. Внимательно. Не с упрёком – с осознанием. Словно он знал каждого. Знал, кто когда солгал, кто отвернулся, кто затаил в себе тьму.

– Мы сами впустили эту тьму.

– По капле, по крошке – страхом, жадностью, молчанием.

– Теперь она растёт. Не снаружи – в каждом из нас.

– Вы боитесь зверя.

– Но зверь – не враг.

– Он – судья.

Толпа не шелохнулась. Кто-то едва заметно молился. Кто-то застыл с приоткрытым ртом.

Я смотрела на старейшину и чувствовала: от его слов не становилось легче. Не было ни надежды, ни плана – только признание.

– Пришло время расплаты.

И каждый знал, хоть и молчал: что-то было сделано не так. Много лет назад. Или ещё раньше.

Он говорил ещё – про следы, про кровь на снегу, про сломанные деревья… Но я уже не слышала. Я смотрела на лес. И знала: он слышал каждое слово.

Когда люди начали расходиться, делали это быстро, поодиночке, будто старались не шуметь. Кто-то сжимал кулаки. Кто-то прижимал к груди детей – словно телом можно было заслониться от взгляда леса. Но и дома уже не казались спасением. Даже огонь в очаге не грел по-настоящему. Потому что теперь все знали: лес больше не спит.

А старейшина был первым, кто услышал, как он просыпается.

С того злополучного случая вылазки в лес стали редкостью. Даже самые отчаянные охотники теперь дважды думали, прежде чем ступить за порог деревни. Лес больше не был просто местом. Он стал границей, которую никто не хотел пересекать.

Как только солнце опускалось за горизонт, люди спешили запереть двери, заколотить ставни и зажечь лучины. Темнота больше не была укрытием. Она была угрозой. Никто больше не рассказывал вечерних историй у огня, не пел песен и не приглашал соседей на ужин. Всё реже можно было увидеть, как кто-то стучится в чужой дом.