Свет под снегом

На следующее утро мы пошли в лес. Не как охотники. Как двое. Просто шли – рядом. Не спеша, без цели, будто сам лес нас позвал.

Я шла чуть впереди. Всеволод не догонял, но и не отставал. Шёл уверенно, но шаги его были мягкие. Он не вторгался в мой ритм. Просто держал рядом – как тень, как ствол дерева, к которому можно прислониться, но который не требует этого.

Мы молчали. Но тишина не тяготила.

Тропинка петляла. Где-то пели птицы, но глуше, чем обычно – как если бы и они чувствовали: тут надо тише. Тут чужого быть не должно.

– Этот лес не любит ложь, – вдруг сказал он. Его голос прозвучал спокойно, но будто из самого воздуха, из ветра. Я обернулась. Он смотрел не на меня, а вглубь леса.

– Ты никогда не врёшь, – добавил он. – Даже когда молчишь.

Я ничего не ответила. Только кивнула. И шагнула дальше.

На спуске, где корни вылезали наружу, нога соскользнула. Я пошатнулась. И тут же его рука – крепкая, горячая – схватила меня за локоть. Я дёрнулась. Резко. Отдёрнула руку. Он отпустил.

– Осторожно, – сказал он тихо. Без упрёка.

Через шаг я сама протянула ладонь. Неуверенно. Пальцы едва касались его. Но он не сжал. Не схватил. Просто шёл рядом, принимая мою ладонь, как что-то естественное.

И мы молчали. И это было… легче, чем всё, что я знала до этого.

Первые капли упали почти неслышно. Листья лишь чуть дрогнули. Запах изменился – лес стал влажным, терпким, с примесью сырой земли и молодой коры. Дождь не просил разрешения. Он просто начался.

– Сюда, – Всеволод указал на разлапистую ель. Под ней было относительно сухо. Навес из старых веток и мха – охотничий, кем-то устроенный ещё ранней весной – всё ещё держался.

Мы спрятались. Я прижала колени к груди. Мокрые волосы прилипли к вискам. Всеволод сел рядом, чуть сбоку. Не навязчиво. Но близко.

– Мокнем, – сказал он. Не жалоба. Констатация.

Он собрал в пригоршню мох, сухую щепу из кармана, тонкие веточки. Разжёг костёр. Ловко. Тихо. Без слов. Огонь вспыхнул мягко – как дыхание.

Я протянула ладони к теплу. Он молчал. А я чувствовала – вот оно. Не разговор, не ласка, не объяснение. Просто – быть рядом, когда идёт дождь.

– Тебе не страшно? – вдруг спросил он.

Я повернулась.

– Здесь?

– Вообще.

Я замялась. Сердце ёкнуло. Потом выпрямилась. Не по привычке – по-настоящему.

– Мне было страшно быть… слабой, – выдохнула я. – Не в лесу. Среди людей.

Там, где ждут, что ты будешь мягкой, удобной. Где, если ты девочка – значит, не злись, не дерись, не ходи в лес с луком.

Он слушал. Молчал.

– Я пряталась за злость, – продолжила я. – За силу. Чтобы не тронули. Чтобы не смотрели, как на траву у дороги – растоптать и забыть. Мне было легче быть резкой. Грубой. Не красивой. Не нужной. Так я оставалась свободной.

Дождь усилился. Пахло дымом и мхом.

– Быть женщиной – не значит быть слабой, – тихо сказал Всеволод. – Ты сильнее многих, Дарина. Но это не значит, что ты не имеешь права быть другой. Не только силой. А тем, кем хочешь быть.

Я замерла. Пламя прыгало в его зрачках. Лицо – спокойное. Без жалости. Без желания "исправить".

– А если я раскроюсь… – прошептала я. – Что, если не смогу собрать себя обратно?

Он не ответил сразу. Только подбросил ветку в костёр.

– Тогда я буду рядом, – сказал. – Пока ты не соберёшься. Или не найдёшь себя заново. Может, ту, которой ты и должна быть.

Молния вспыхнула где-то далеко. Гром перекатился по небу.

Я не плакала. Но сердце дрожало.

– Я не знаю, какой хочу быть, – честно призналась я.

– Это и хорошо, – ответил он. – Значит, можно выбирать.

Мы замолчали.

И в этом молчании не было пустоты. А было что-то тёплое. Протяжное. Как дождь. Как огонь. Как шаг в сторону – туда, где нет дороги. Но есть путь.

Дождь шёл уже тише. Лес словно укрылся туманом, приглушив каждый звук. Костёр потрескивал, бросая тёплые отблески на его щёку, плечо, ладонь. Я сидела, поджав ноги, укутанная в запах дыма и сырой хвои – и впервые в тишине, которая не давит.

Всеволод молчал. Потом, не глядя на меня, как будто просто думал вслух:

– Она умерла весной. Мать.

Я вскинула взгляд. Он не искал ответа. Просто смотрел в огонь, будто там горело не только дерево – что-то другое, глубже.

– Я знал, что конец близко, – продолжил он. – Сидел у её постели, когда она уже не могла говорить. Только пальцы двигались – будто тянулась. К кому-то. К нам, наверное. А может – к тем, кого уже нет.

Он тихо выдохнул. Как будто только сейчас позволил себе это.

– Я остался. А Григорий – нет. Он ушёл давно. В деревню, к жене, когда та ещё была жива. Хотел своего. Свободы. Может, он прав. А я… просто остался. Делал, что мог. Брал воду, поддерживал очаг, отгонял страх.

Я смотрела на его профиль. Строгий. Сдержанный. И всё же – в нём жила боль. Но не та, что жалит. Та, что учит молчать.

– Ты её хоронил? – спросила я.

Он кивнул. Глухо.

– Сам шёл с телегой. Сам копал. Никого не просил. Не потому что гордый. Просто… так было нужно. Ей. И мне.

Он помолчал. А потом, неожиданно спокойно:

– Она всегда говорила: семья – это не кровь. Это те, кто остаётся, когда всё остальное уходит.

Я сжала пальцы.

– Я… не умею быть рядом, – прошептала. – Только убегать. Или драться. Или молчать.

– Это тоже рядом, – ответил он. – Если не из страха.

Он перевёл взгляд на меня. Дождь почти стих, но капли всё ещё шептали сквозь ветви.

– Я не прошу тебя быть тёплой. Или ласковой. Или жить по-моему. Я прошу… быть. Хоть немного. Не как броня. А как ты. Та, что в лесу слушает корни.

Сердце глухо ударило. Раз. Второй.

– Это… страшнее, чем бой, – выдохнула я.

– Знаю, – сказал он.

Я смотрела на него – и чувствовала, как под ногами что-то меняется.

Как будто всё, что было до – лишь подготовка. К этой фразе. К этому костру.

К этому «рядом».

Молния сверкнула за деревьями. На мгновение мы оба стали силуэтами, вырезанными светом.

– Не сейчас, – сказала я, глядя в огонь.

– Я и не жду «сейчас», – ответил он. – Я просто… здесь.

И в этом «здесь» было больше, чем в любом обещании.

Дождь к утру утих. Лишь капли стекали по веткам, шепча прощание ночи. Мы шли медленно, молча, будто каждый шаг – возвращение. К себе. Друг к другу.

Деревня встретила запахом печей и сырой земли. Кто-то уже топил баню. Куры суетились в пыли у дворов, петух закричал невпопад, будто опоздал. Всё было как раньше – и всё уже по-другому.

– Дальше ты сама? – спросил он у калитки.

Я кивнула.

Он не стал настаивать. Только задержался на миг, всматриваясь в моё лицо, словно запоминая. И ушёл. Не обернувшись.

Я постояла немного. Потом толкнула дверь. Скрипнула. Запах полыни и хлеба ударил в нос. Мать сидела у очага, не глядя, разминала тесто.

– Ты где была? – не спросила. Сказала.

– В лесу.

Она не подняла глаз.

– Не одна, – добавила тихо.

Я молчала. Потом кивнула, хотя она не смотрела.

– Хорошо, что не одна, – прошептала она, почти себе. И добавила: – Только не теряй себя, дочка. Даже если кто-то рядом.

На окне капля стекала по стеклу. И вдруг я поняла: внутри – стало тише. Не потому что боль ушла. Нет. Просто я больше не была одна с этой болью. И это уже было началом.

Я встала, подошла к окну. За мутным стеклом – знакомая дорога, кривые изгороди, дымки над крышами. Люди копошились, как всегда. Жили. Ждали весну.

И вдруг мне показалось – там, за соседним домом, мелькнула фигура. Широкие плечи. Медленный шаг. Он не оглянулся. Не помахал рукой. Но я знала – это он.

Я коснулась стекла пальцами. Будто хотела дотянуться до тёплого воздуха между нами.

Мать за спиной тихо сказала:

– Он ровный. Спокойный. Как вечерняя река. Но и у такой – глубина пугающая.

Я обернулась.

– А ты не боишься воды, Дарина?

Я посмотрела на неё. И впервые за долгое время – улыбнулась. Невпопад. Нечаянно. Но – по-настоящему.

– Боюсь, – сказала я. – Но хочу войти.

Мать кивнула. Без слов. Только мука на её ладонях вдруг показалась мне белее снега. Чище.

И я поняла: страх – не повод отступать. Иногда он – просто граница. Между тем, кем ты была. И кем можешь стать.

Глава 12

Дни с Всеволодом становились частью моего быта – но не тихой привычкой, а чем-то живым. Как дыхание рядом, которого раньше не было. Я всё чаще ловила себя на мысли, что хочу идти с ним в лес, собирать вместе хворост, спускаться к речке. Он никогда не мешал. Просто был рядом. И я чувствовала – рядом с ним мне дышится легче.

Он любил смотреть, как я стреляю. Молча. Не хвалил, не поправлял – только изредка кивал, если попадала особенно метко. А я ловила этот кивок как награду.

В один из таких дней мы возвращались из леса с корзинами, полными ягод. День был жаркий, травы пахли терпко, птицы пели лениво. Всеволод молчал. С самого утра – напряжённый, будто несёт в себе что-то и не может выговорить. Я не спрашивала. Знала: захочет – скажет.

У опушки он остановился. Снял с плеча мешок, поставил на землю. Постоял, глядя в траву. Я уже собиралась пройти мимо, но он мягко задержал меня за руку. Осторожно, почти несмело.

– Подожди.

Я замерла.

Он медленно развернул свёрток. На тёмной ткани лежал кусочек бересты. На ней – вырезанный ножом узел: круглый, плотный, из трёх линий. Одна – грубая, как тропа. Вторая – тонкая, как нить. Третья – едва заметная, но именно она стягивала всё воедино. Судьба. Дом. Мы.

Он подержал свёрток в руках. Потом протянул мне – твёрдо, отдавая что-то важное.

– Я не мастер языком чесать. Не пою, не кланяюсь. Но вот ты – стоишь передо мной, и я не хочу, чтобы уходила. Ни вечером, ни завтра, ни через год.

Он выдохнул, будто выковал это не из слов, а из железа.

– С тобой мир – не тише. Но яснее. Прямей. Будто знаю, зачем дышу.

Он взглянул на меня. Глубоко. По-настоящему.

– Если скажешь "да" – буду рядом. По-простому. До конца. Без обещаний, что не смогу выполнить. И одно навсегда: я тебя не оставлю.

Я сжала свёрток.

– А если скажу «нет»? – прошептала я.

Он посмотрел прямо. Глаза – без страха. Без ожидания.

– Тогда всё равно буду рядом. Пока не выгонишь.

Я не смеялась. Не плакала. Просто шагнула ближе. Встала перед ним и сказала:

– Не выгоню.

В этот момент солнце вышло из-за тучи, и его лицо стало мягче. Он кивнул. Один раз. Как тогда, когда я попала в цель с первого выстрела.

– Значит, завтра, – сказал он.

– Завтра, – повторила я.

И впервые это слово стало тёплым. Как дом. Как весна. Как его ладонь.

На следующее утро Всеволод пришёл не один. Вместе с ним – Григорий. Одеты не пышно, но опрятно: чистые рубахи, у Всеволода – на груди вышитый круг, знак рода. За поясом – не нож и не топор, а прутик калины, перевязанный льняной нитью. Дар весны, символ чистоты помыслов.

Я услышала, как мать открыла дверь. Тихий голос Всеволода, затем – глухой голос Григория. Потом – долгая пауза.

Я стояла у печи, будто забыла, как дышать. Пальцы теребили край полотенца. Сердце билось ровно, но тяжело – как колотушка по ободу ведра.

Мать вернулась в избу. Остановилась у порога. Посмотрела на меня.

– За тобой пришли.

Я кивнула.

Она не улыбнулась. Но в её взгляде было что-то – как в огне: тепло, скрытое под золой.

– Пойдёшь сама. Как положено.

Я вышла.

Всеволод стоял на дворе, не опуская взгляда. Григорий молчал, руки за спиной. Между ними, на пеньке, – берестяная чаша с мёдом, хлеб и, главное, лапоть, набитый пеплом. По обычаю, если девушка отказывает – она подносит именно его.

Я подошла. Не спеша.

Всеволод слегка склонил голову. Не сказал ничего лишнего.

Я взяла хлеб. Надломила. Окунула в мёд. Поднесла ко рту – и откусила.

Слева вздохнула мать. Справа коротко хмыкнул Григорий.

А я всё ещё стояла с куском хлеба в руке и смотрела на Всеволода. Он улыбнулся – впервые за всё утро.

– Значит, теперь всё как должно быть, – сказал он. – Осталось только свадьбу сыграть.

– Осталось, – кивнула я.

И вдруг небо показалось выше, а ветер – тише. Потому что слово было сказано. Потому что мы – были сказаны друг другу.

– Раз решено, тогда давай в избу, да обсудим всё, – произнесла мать.

В избе пахло мёдом и древесной золой. Мать постелила на стол простую скатерть, положила краюху хлеба, поставила чашу с настоем и немного солонины. Гости не ждали угощения – ждали слова.