Свет под снегом

Мы медленно двинулись в сторону деревни, неся добычу. Всеволод шёл рядом. Молча, но не отстранённо. Я чувствовала, как напряжение понемногу спадает с плеч, как тело начинает отзываться на усталость – глубоко, до ломоты в ключицах.

Но мысли не отпускали.

Когда мы свернули с главной улицы и я немного отстала, мне вдруг захотелось остановиться. Ветер тянулся сквозь просеки, шевелил подол охотничьей куртки, и в этом движении было что-то лёгкое – как первый вдох после долгой, гулкой тишины.

Я снова подумала о Всеволоде.

Он был не такой, как другие. Не пытался подчинить. Не смеялся. Не злился. Он стоял, когда другие бросались. Говорил, когда другие кричали. И в его голосе было что-то, от чего внутри становилось тише. Он не был трусом, но и не был тем, кто лезет в драку ради звука. Он выбирал… другое. И то, как он посмотрел на меня, когда копья опустились, – в этом не было ни сожаления, ни жалости. Было тепло. Настоящее. Словно я – не просто часть отряда. Не просто охотница. А кто-то. Кому есть место. Кого видят.

Я не привыкла к такому взгляду.

С тех пор как умер отец, исчезла бабушка, а мать замкнулась, я жила внутри щита. Всё – через силу. Всё – сдержанно. Даже боль. Даже гнев.

Но этот человек, пришлый, с голосом как сталь и руками, пахнущими углём, – он что-то во мне сдвинул.

Я коснулась края колчана – шершавая кожа, тёплая от тела. Я охотница. Я сильная. Я умею быть одна.

Я вошла в избу неслышно. Мать сидела у окна – с прялкой, но не пряла. Просто держала нить в пальцах, будто она могла связать всё, что давно развалилось. На секунду показалось, что она меня не заметила. Но её взгляд чуть дрогнул, не отрываясь от тусклого стекла.

– Ты вернулась, – сказала она. Не вопрос. Не упрёк. Просто факт.

Я молча кивнула и поставила у стены свёрток с добычей. Запах лося – тёплый, железистый – смешался с ароматом старых досок и пряных трав под потолком.

Она обернулась. Долго смотрела. В её взгляде не было ни мягкости, ни тревоги. Но что-то изменилось. Будто искала меня – ту, прежнюю. И не находила.

– Вся в дыму, как из печи, – заметила она. – И запах крови от тебя… лосиный. Ты стрелу пустила?

Я снова кивнула. Молча. А потом вдруг села прямо на лавку, не снимая ни колчана, ни куртки. Просто опустилась. В первый раз с тех пор, как мы вышли в лес, позволила себе не держать спину прямо. Вся тяжесть дня – лес, волки, взгляд Всеволода – обрушилась разом.

– Значит, настоящая теперь, – произнесла мать тихо. И добавила, почти шёпотом: – Только в глазах у тебя чужой огонь. Не тот, что был.

Я не ответила. Я и сама его чувствовала. Неугасимый, упрямый, как искра в сухой бересте. Но был ли он моим? Или остался от волка?

Мать вздохнула. Оторвалась от окна и подошла ближе. Не касаясь, но рядом. Ближе, чем обычно.

– Осторожнее будь с этим огнём, дочка. От него легко сгореть. Особенно если рядом тот, кто раздует.

Я не сразу поняла, о чём она. Или не захотела понять.

Молчание повисло между нами. Неловкое. Я вдруг захотела что-то рассказать – про охоту, про то, как целилась, про жар в груди, когда всё получилось. Но слова застряли. Глупо. Я, охотница, и не знаю, как подойти к матери.

– Он… помог, – сказала я вдруг. Тихо. – Один человек. В лесу.

Мать взглянула внимательно. Но не спросила. Только кивнула. Будто знала: спешить не стоит.

– Всё нормально, – добавила я.

Она перевела взгляд на свёрток у стены.

– Его надо переработать, пока мясо не испортилось, – сказала спокойно. – Лось – не заяц. Тут возни на весь вечер.

Я кивнула, благодарная за смену темы. Встала, закатала рукава. Мать уже доставала нож, глиняные миски, солёные травы и сушёную мяту. В доме запахло дымом и чем-то настоящим.

Мы работали молча. Я обрабатывала мясо, вспоминая, как бабушка учила натирать солью и вешать под потолком – там, где воздух сухой. Мать двигалась точно и быстро – видно, рука набита. Даже в этом была забота: строгая, несловесная.

– Ты уже не та, – вдруг сказала она, не глядя. – Но и прежней быть не можешь. Может, это и хорошо.

Я замерла на мгновение. Потом продолжила дело.

– А помощник тот… хороший? – спросила она небрежно. Будто про погоду.

Я пожала плечами.

– Не знаю ещё.

Мать хмыкнула.

– Узнаешь. Время всё расставит по местам.

Я не ответила. Но впервые за долгое время мне не хотелось уходить в себя. Этот вечер был другим. И, может быть, в этом действительно была правда. Или то, что я хотела бы ею назвать.

Глава 10

Новый день встретил меня болью в мышцах – но и приятным ощущением новой себя. Той, что может быть охотницей, может преследовать и добывать. Я медленно потянулась на скамье, готовая к новым открытиям.

В это утро я не успела даже умыться, как в избу вихрем ворвался Ваня.

– Дарина! – заорал он с порога. – Ты спала? Правда? А я думал, ты уже в лесу кого-нибудь выслеживаешь! – Он, не дожидаясь ответа, подскочил ко мне, глаза сияют, волосы торчат во все стороны. – Ты знала?! Дядя приехал! Настоящий! Наш, лучший!

– Знала, – сказала я, сдерживая улыбку. – Он вчера меня… спас. В лесу.

Ваня застыл.

– Спа-а-ас? – протянул он, вытягивая слово, как струну. – Так это ты была? Папа сказал, что кто-то из охотников попал под волков, но я не думал, что это ты! Ого!

Он замахал руками и, не дожидаясь подробностей, заговорил снова:

– А знаешь, дядя Всеволод – он кузнец! Не просто, а настоящий! У него такие руки – может подкову согнуть! А ещё он шутит! Вот так! – он выпятил грудь, сжал кулаки, нахмурился, – и говорит: «Эй, Ваня, хватит у очага греться, иди помогай!»

Я рассмеялась – не удержалась. Этот мальчишка всегда умел вытянуть из меня улыбку, даже если душа каменела.

– Так зачем ты пришёл? – спросила я, когда он на миг умолк.

– А? А! Я… – он почесал макушку. – Подожди… Да! – подпрыгнул. – Ты же теперь охотница! Расскажи! Правда убила лося? Ты не испугалась? А волк? Он был страшный? У него зубы были… ну такие?! – Он развёл руки, словно описывал медведя.

Я вздохнула. С ним невозможно быть серьёзной. Но тепло внутри расползалось.

– Не такой уж и страшный, если прицелиться хорошо.

– Вооот! – восторженно закивал он. – Я же знал! Ты самая-самая! Я ещё вчера папе сказал: «Дарина лучше всех охотников!» Он мне ухо чуть не оттянул, но я не отступил.

Он говорил быстро, перескакивая с темы на тему, и вдруг резко остановился:

– А дядя… он вчера вечером сидел у очага и молчал. Долго. Прямо как каменюка. Даже папа к нему не лез. А я вот думаю: может, он кого-то потерял? Или нашёл? Или ты ему понравилась!

Я поперхнулась.

– Ваня!

– Что? – пожал плечами. – Ну, ты же красивая. И смелая. И не боишься крови. Я бы тоже в тебя влюбился, если бы был постарше.

Я уставилась на него. Он был абсолютно серьёзен.

– Прекрати, – пробормотала я, чувствуя, как щеки вспыхивают.

– Не-а! – он подпрыгнул. – А вот и нет! Тебе он нравится! Ему ты нравишься! – закричал он и принялся бегать кругами по избе. – Дарина и дядя! Дарина и дя-я-я-дя!

Я вскочила.

– Сейчас получишь!

Он увернулся, засмеялся и упал на пол, закрыв голову руками:

– Всё-всё! Сдаюсь! Но ты всё равно приходи! Вечером! Праздник будет, ужин, всё такое! Дядя сам просил! И папа тоже! Он сказал: «Зови Дарину, пусть не выдумывает!»

Я закусила губу. Хотела отказаться. Но язык не повернулся.

– Скажи, что подумаю, – буркнула я.

– Ты уже думаешь! – хихикнул Ваня. – Значит, придёшь!

Он подбежал к двери, обернулся, подмигнул – и исчез, оставив за собой вихрь слов, смеха и весны.

А я осталась стоять. И думать. О том, как легко он смеётся. И как он, может быть, прав. Иногда не надо бояться. Даже себя.

Я села, где стояла. Не на лавку – прямо на пол, у стены. Подогнула колени, обняла их. Пальцы дрожали – не от холода, не от страха. От чего-то другого. Нового. Непривычного.

Словно в груди появилось второе сердце. Тихое, упрямое. Не то, что билось в ритм охоты, а то, что просыпается ночью – когда никто не видит.

«Дарина, ты должна прийти!» – слова Вани звучали в голове, как звон медных колец. Не приказ, не просьба – а будто кто-то внутри повторял: ты можешь быть не только той, кто идёт по следу, кто бьёт первой, кто держит нож.

Я встала, пошатываясь, подошла к старому зеркалу у двери. Его почти не видно за связками сушёных трав. Стекло мутное, тронутое временем, с трещиной по углу – как шрам. Я почти никогда не смотрелась в него. А сейчас – посмотрела.

Лицо. Знакомое и чужое. Скулы острые. Губы сжаты. Брови хмурые, как всегда. Волосы растрёпаны, один локон прилип к щеке. Я была… некрасивая? Нет. Не страшная. Просто… не из тех, кого гладят по волосам. И я этого не ждала. Никогда. Я не умела ждать нежности.

Я села на корточки, продолжая смотреть в тусклый овал зеркала. Кожа на пальцах – шершавая от дерева, от верёвок, от крови. Ногти обломаны. Плечи – жилистые, не тонкие, как у других. Я не румянила щёк, не вышивала платков, не ходила смотреть на парней в дни хороводов. Я – не они.

И всё же… в этом отражении дрожало что-то. Что-то, что хотело быть не только сильным. Хотело быть живым.

Я открыла сундук почти не глядя. Тот самый – с дном, обитым мягкой тканью. Там лежал мой лен. Лучший сарафан. Почти белый, с синими ветвями по подолу. Его шили руки матери. А я не надевала – ни разу. Слишком бережно. Слишком не про меня.

Я провела пальцами по вышивке. Ветви – переплетённые, как корни под землёй.

«Чтобы буря не тронула», – шептала мать, когда вручала его. А мне тогда было всё равно. Я думала, что стану волком, а не веткой.

Я прижала ткань к лицу. Запах остался – старой лаванды, золы, зимы.

И вдруг стало невыносимо: захотелось надеть. И тут же – страшно. Что подумают? Что увижу сама?

Я быстро спрятала сарафан обратно. Словно кто-то мог увидеть.

В груди что-то било крыльями. То ли птица. То ли страх. То ли – я сама.

Я стояла над сундуком, как над капищем. И никак не могла заставить себя открыть его снова. Ноги отказывались двигаться. В голове спорили две Дарины.

Одна – с луком за спиной, с кровью под ногтями, в рубахе, пропитанной дымом.

Другая… я даже не знала, как она выглядит. Может, её и не было вовсе. Может, я придумала её, чтобы забыться.

И я, не зная зачем, снова открыла сундук.

Пальцы дрожали. Лен был прохладным и мягким. Я подняла сарафан, развесила его на двери. Смотрела долго. Словно не на одежду – на обет. На предательство. На мечту.

– Глупо всё это, – произнесла я вслух. Голос прозвучал чужим.

Но руки уже разматывали косу. Волосы падали на плечи – тяжёлые, как вода. Я провела по ним ладонью. Как в детстве. Как делала мама. Ладонь задержалась на щеке. Тепло. Живое. Я и забыла, как это – касаться себя без цели.

Переодевалась медленно. Неуверенно. Каждая завязка будто задавала вопрос – уверена ли ты? А я не знала, что ответить. Когда ткань коснулась кожи – стало неловко. Будто надела чужую плоть. Гладкая, нежная. Беззащитная. Ни ножа на поясе. Ни ремня через грудь. Я чувствовала себя… открытой. Слишком.

Зеркало не врало. Я выглядела не как воительница. Не как охотница.

А как девушка. Простая. Но… будто что-то светилось внутри. Или это просто солнце заходило так? Я почти отпрянула от собственного взгляда. И в то же время – не смогла отвернуться.

В груди всё дрожало. Как перед прыжком в воду – когда уже не остановиться.

Если сейчас не пойду – потом не смогу, – подумала я.

Я глубоко вдохнула, перехватила волосы тёмной лентой. Простой, чтобы не казаться нарядной. Ладно. Впереди ещё день и много забот. Ещё будет время подумать.

День тянулся вязко, будто воздух густел от ожидания. Я взялась за привычные дела – перебрала стрелы, проверила лук, помогла матери растереть сушёные травы, даже убралась в сенях. Сарафан, пусть и нарядный, не мешал. Только поначалу ткань ложилась непривычно. Казалась чужой. Я нарочно не переодевалась – хотела привыкнуть. Хотела понять: могу ли быть в нём собой.

Мать заметила, как я суетилась в праздничной одежде. Остановилась в дверях. Посмотрела.

– Косынку надень, если пойдёшь. Вечером сыро будет, – сказала она просто. Без осуждения. Без вопроса.

Я кивнула.

Ближе к вечеру, когда солнце коснулось верхушек деревьев, я подошла к зеркалу. Тому самому – с мутным стеклом и сетью трещин. Остановилась.

Из глубины отражения на меня смотрела незнакомая. Но всё же – я. Волосы распущены, волной спадали на плечи. Щёки румяные, как после бега. Губы – чуть приоткрыты, будто хотели что-то сказать, но не решились. Пальцы поправили ворот сарафана.

Словно в первый раз я увидела: можно быть и другой. Не только охотницей. Не только гневом и болью.

И не знала – бояться этого… или учиться принимать. Пора было сделать ещё один шаг навстречу себе. Я глубоко вдохнула – и вышла из избы.

Воздух был тёплым, пахло печёной репой и дымом. Сумрак поднимался от земли. Деревня была живой – и я вдруг ощутила, как этот живой организм начал замечать меня.

Я шла, не поднимая головы. Спина – прямая. Руки сжаты в кулаки.

«Это просто ужин», – повторяла я себе. Но внутри знала: для меня он будет другим.

Я шла навстречу той, кем ещё не была. Той, что только начинала просыпаться во мне – и пугала не меньше, чем манила.

На крыльце показалась женщина – жена Пахома. Увидев меня, она прищурилась, не пряча удивления. Следом вышла девушка. Бросила взгляд – быстрый, колючий – и тут же отвернулась. Щёки у неё налились краской.

– Глянь-ка… – донёсся мальчишеский шёпот. – Сначала не узнал.

Я сделала шаг. Подол сарафана зацепился за доску. Нога споткнулась. Взмахнула руками, едва удержалась, чтобы не упасть. Жар прилил к щекам. Жарче, чем у костра.

Дверь распахнулась.

– Дарина! – Григорий стоял на пороге. Голос, как всегда, громкий, но взгляд – мягче. – Ну, заходи, чего как не своя?

Я вошла.

Внутри – жар, гомон, запахи еды. Столы полные. Люди. Смех. Весёлый Ваня. Я шагнула вперёд – и разговоры стихли. Все обернулись. Ваня поднял глаза и тут же вскочил:

– Дарина пришла! – закричал он.

Всеволод сидел у очага. Повернулся. Увидел меня – и замер. На миг. Но этого было достаточно.

Я смотрела, как он встаёт. Подходит.

– Ты пришла, – сказал он. Без улыбки. Но взгляд – тёплый. Слишком тёплый.

– Пришла, – прошептала я.

– Правильно, – произнёс он. – Здесь тебе место.

Внутри всё сжалось. И стало светлее. Но ноги всё равно дрожали. Не от страха – от непривычности. Я чувствовала, как каждый взгляд обжигает. Кто-то смотрел с удивлением, кто-то – сдержанно, кто-то слишком уж долго. Девушки у окна шептались, одна – скривила губы. Старуха у печи смерила меня долгим взглядом и вернулась к своей миске. Подросток, сын ремесленника, хмыкнул и подмигнул – неловко, но с намерением. Я отвернулась.

Сарафан казался чужим. Руки не знали покоя. Я привыкла сжимать лук, а не обнимать чашку с травами. Места за столом мало, а на душе – теснота ещё больше. Я села рядом с Ваней. Он засиял:

– Ты видела, как я поймал пирог? Сам! А ещё дядя сказал, что я могу помочь в кузнице. Представляешь? Серьёзно!

Я кивнула, благодарная ему за эту бурю. Он тянул меня обратно в жизнь, в свет. Я попыталась улыбнуться.

– А ты чего такая серьёзная? – Ваня прищурился. – Ты же пришла. Всё хорошо!

– Хорошо, – кивнула я. Почти поверила.

– А тётка Дуня сказала, что ты изменилась. Сказала – как девушка выглядишь. Это… это хорошо, да?

– Я… не знаю, – прошептала я.

Всеволод подсел ближе. Молча. Просто рядом. Его плечо не касалось моего – но я чувствовала тепло.

– Не ешь? – спросил он.

– Хочу. Но не лезет.

Он не стал настаивать. Только подвинул мне тарелку. Я взяла ложку. Сделала вид, что ем.

Смех, разговоры, кто-то что-то рассказывал. Всё – как в тумане. Только Ваня рядом – живой, настоящий, без притворства.

Он вскочил:

– Дарина, а покажи, как ты волка подстрелила! Ну как ты его? Один выстрел, бац! И он упал? Покажи! Пожалуйста!

Он размахивал руками, изображая охоту. Глаза горели восторгом.

– Ваня… – я попыталась его остановить, но он уже был в роли.

– Вот так, да? А потом ты такая: «Не подходите!» А они все: «Ого!»

Он хохотал. И с этой лёгкостью, с этим искренним восторгом мне стало легче дышать.

– Ваня…

– Ну ладно, потом! Но ты должна! Ты теперь самая настоящая! – закричал он и, не успев замолчать, повернулся к Всеволоду. – А ты, дядя, расскажи, как ты медведя один выследил! Или как посох твой молнии пускает! Правда же, Дарина, ты не знала, что у него есть такой посох?

Я чуть не поперхнулась.

– Ваня, хватит нести чепуху, – тихо сказала я, но он уже подбегал к Всеволоду, сияя, как лампада на праздник.

– Расскажи! Ну пожалуйста! Только не молчи, как вчера! Все же хотят знать, кто ты!

Всеволод усмехнулся краем губ и бросил на меня взгляд – короткий, будто спрашивал: «Спасать тебя – или дать утонуть?»

– Не всё, что про меня рассказывают, правда, – сказал он наконец. – Особенно то, что придумывает твоя голова.

– Ага! Но ты же сильный, правда? У тебя руки как у дуба!

– Дуб – он неподвижный. А я, вроде, хожу.

Смех прокатился по столу. Кто-то хлопнул себя по колену. Всеволод откинулся на лавку, облокотившись, и я вдруг поняла: смотрю на него иначе. Не как на спасителя. Не как на брата Григория. А как на мужчину, который умеет молчать, когда остальные говорят – и оттого его слышно громче.

– А ты, Дарина, знаешь, как дядя железо гнёт? – Ваня заговорщицки зашептал. – Говорят, он один раз подкову пальцами согнул! Правда, дядя?

– Если согнул – значит, она была мягкой, – усмехнулся Всеволод.

– Всё равно! Я вот помогу тебе, а ты мне меч выкроешь! Маленький, но острый!

– Настоящее оружие требует не только металла, – серьёзно ответил Всеволод. А ты пока – оттачивай терпение. И снова я ощутила это странное: он говорил с Ваней – но и со мной. Будто каждое слово бросал в воздух, а оно цеплялось за меня.

Смех, еда, разговоры – всё слилось в один тёплый, шумный поток. За столом вспоминали, как весной паводок унёс мост, как Семён однажды заблудился в собственном огороде, как кузнец порвал штаны, чиня ворота. Смех укрывал тревоги, как одеяло – мягко, не отпуская.

Я поднялась.

– Мне пора.

Григорий приподнял брови:

– Уж так скоро?

Я кивнула. Всеволод встал.

– Я провожу.

– До избы две минуты, – буркнула я.

– Вот и хорошо. Не успеешь устать.

Я посмотрела на него. И впервые – не оттолкнула заботу. Просто кивнула:

– Пошли.

Мы вышли в сумерки. Воздух был влажным, пах молодыми листьями и вечерним дымом. Тропинка блестела в лунном свете, шаги наши были едва слышны.

– Тебе было неуютно, – сказал он после паузы.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Откуда ты…

– Я знаю это чувство. Когда на тебя смотрят – не так, как ты сам себя видишь. А как будто ждут, чтобы ты стал кем-то другим.

Я кивнула. Не сразу. Но кивнула.

– Но ты не растерялась, – продолжил он. – Это редкость. Много силы уходит, чтобы не отвернуться. А ты не отвернулась.

– Я хотела.

– Но осталась. И это – важнее.

Мы шли ещё немного молча. Моя изба уже виднелась впереди, но я не спешила. Он – тоже.

– Дарина… – тихо сказал он. – Я знаю, ты привыкла быть одна. Но если когда-нибудь захочешь, чтобы кто-то шёл рядом… просто скажи.

Я не знала, что ответить.

Мы остановилась у порога.

– Спасибо, – сказала я. – За то, что не спрашиваешь слишком многого.

– Только то, что важно.

Он не тронул руки. Не склонился в прощании. Только задержал взгляд – прямой, как стрела. И развернулся. Я долго стояла, глядя ему вслед. А потом вошла в дом, не зажигая лучины. Мне хотелось побыть в этой темноте. Не от страха. От полноты.

Я знала: с этого вечера всё изменится. Но впервые – я не боялась перемен.

Глава 11

С того вечера, когда Всеволод проводил меня домой, что-то сдвинулось.

Не вокруг – внутри.

Он стал появляться чаще. Сначала – будто случайно: раз – у колодца, с вёдрами, «проходил мимо». Потом – возле мастерской плотника, где помогал чинить телегу. А на третий день – сидел на завалинке у нашей избы, просто грелся на весеннем солнце. Но я знала: это не было случайностью.

Он не навязывался. Просто был рядом. Говорил немного – но каждое слово попадало точно. Приносил то, что действительно нужно: вязанку бересты, когда очаг начал дымить; обрубок лозы – «на завязки»; мёд в крынке – «остался после заливки». Как-то раз принёс смолёную паклю – «на случай, если крыша снова потечёт». Всё – будто невзначай, но вовремя. А однажды… принёс лук.

Я вышла на крыльцо, когда он стоял у изгороди. В руках – свёрток, обмотанный льняной тканью.

– Тебе, – сказал он, протягивая. – Сам делал. Лёгкий. Гибкий. Под руку.

Я развязала ткань. Лук лежал, как ветка – живой. Гладкий, чуть тёплый, словно уже знал мои ладони. Спинка – дубовая, тетива – из сыромятной жилы, туго натянута, но послушна. На рукояти – крохотный узор, как волна: не для красоты, а чтобы не скользил.

– Я… – выдохнула я, не зная, что сказать.

– Твой старый тяжёлый. У тебя запястье уходит чуть вправо при натяжении. Я видел.

Я вскинула голову. Он заметил? Он наблюдал?

– Спасибо, – сказала я глухо. – Он… красивый.

Он не улыбнулся. Только внимательно посмотрел.

– Этот – не для красоты.

И в этом было всё. Уважение. Понимание. Не попытка украсить. Не «подарок девушке». А оружие – охотнице. Под стать.

Я провела пальцами по древку. Лук лёг в руку, как продолжение меня самой.

– Хочешь – обстреляем за изгородью? – спросил он.

Я кивнула. Уже не могла не кивнуть.

Мы вышли за изгородь – туда, где начинался склон и трава ещё держала утреннюю прохладу. Пахло сырой землёй, пеплом и молодой листвой.

Всеволод нашёл поваленную сосну, отломал ветку и воткнул её в землю – мишень.

– Попробуй, – сказал он.

Я взяла лук. Он лёг в руку надёжно. Натянула тетиву. Она пела – тонко, натянуто, точно. Сделала вдох. Прицелилась. Выдох. Стрела полетела. Вонзилась чуть ниже центра. Не идеально, но точно.

Всеволод не сказал ни слова. Только кивнул.

Я сделала второй выстрел. Потом третий. Все – в цель.

– Мягче работает, – пробормотала я. – Но держит крепко. Не гуляет.

– Я же сказал – под руку.

Он стоял в пол оборота, глядя не на мишень – на меня. Испытывал не лук, а то, как я с ним обращаюсь. Не комментировал. Просто наблюдал. И это волновало больше, чем любые слова.

Я выпрямилась. Откинула волосы с лица.

– А сам ты стрелять умеешь? – спросила я, чтобы заглушить молчание.

– Не моё с расстояния. Рука к металлу ближе, чем к перу.

– А к слову?

Он прищурился. В глазах промелькнуло что-то тёплое.

– К слову – если надо. Но чаще молчание точнее.

Я усмехнулась. Поставила новую стрелу. Натянула.

– Твой лук говорит много.

– Он просто говорит твоим голосом, – тихо сказал он.

Я выстрелила. В яблочко.

Мы оба замолчали.

Потом он подошёл, поднял стрелу с земли и протянул мне.

– Береги его. Он под тебя. Если сломаешь – придётся делать новый. А я не люблю переделывать то, что уже легло в руку.

– Я не сломаю, – ответила я, глядя ему в глаза.

Он кивнул. Спокойно. Уверенно. Но в его взгляде было то же напряжение, что и в тетиве – сдержанное, но живое.

– Тогда всё правильно, – сказал он. – Значит, подходит.

Я вернулась домой поздно. Лук висел на плече – не просто как оружие, а как напоминание. О подарке. О нём. О том, как он смотрел.

Мать подняла глаза, но ничего не сказала. Только кивнула на хлеб – мол, не забыла ли поесть. Я села, сделала вид, что ем, но вкус будто исчез. Пища просто исчезала в пустоте.

В голове крутилось одно: зачем он так смотрел? Не как охотник на напарника. Не как человек, выковавший добрый лук. А будто… видел во мне что-то другое.

И я не знала – радоваться этому или бояться.

Я не привыкла быть под взглядом. Я привыкла к лесу. К тени. Там, где никто не ждёт, что ты будешь улыбаться. Где важно: метко ли стреляешь, умеешь ли выжить, дышишь ли с лесом в одном ритме.

Я подошла к зеркалу. Провела пальцами по коже щеки. Тепло ещё хранилось. Щёки пылали – не от ветра, не от бега. От его взгляда.

– Глупо, – прошептала я. – Всё это… глупо.

Я опустилась на край скамьи. Уткнулась лбом в ладони. Думала, что устала. Но внутри бурлило что-то другое. Что-то, от чего хотелось спрятаться.

Что-то, что не имело формы – но жгло.

Я не знала, как быть рядом с ним. Он – покой. Я – тревога. Он – озеро. Я – сухой куст в степи, готовый треснуть от любого ветра. А рядом с ним – хочется замолчать. Разрешить себе… быть. Не воевать. И это пугало. Очень.