Пепел. Книга первая. Паутина

– И это тоже. Но однажды я уже сталкивался с подобным. Колхозники создали миф. Из достоверной информации до нас дошел только вывод о том, что деревни захлестнул религиозный психоз. Но мы с вами выяснили, что этот психоз имеет под собой отнюдь не религиозную подоплеку. И должен быть тот, кто смог увязать разрозненные события и распустить, по сути своей, чудовищные слухи. Но это уже зацепка!

– Согласен с вами, – кивнул Пресняков. – Я могу допросить остальных в другом кабинете. Теперь я знаю, о чем именно спрашивать. А вы занимайтесь Чащиным.

– Да, мы так и поступим. Думаю, удастся вытянуть из него еще много интересного. Вопрос в другом, если они, не таясь, рассказали подоплеку неповиновения, как это могло быть неверно интерпретировано местными коллегами? Я опасаюсь, что дело может оказаться еще сложней, чем предполагал. Но мы все выясним! Сейчас я схожу на доклад к Николаю Ефимовичу. Охрана! – громко сказал он и добавил, когда конвойный появился: – До моего прибытия глаз с подозреваемого не спускать!

Он стремительно вышел из кабинета.

3. Стая

Лосик пронзительно свистнул и улыбнулся. С балок, с высокого потолка опрокинулся иней. Он сеялся в воздухе невесомым полотнищем и вскоре покрыл бетонный пол белоснежным покрывалом. Здесь за ветром было намного теплей. А еще он мимолетно подумал, что вслед за ними прилетят прирученные гавриками голуби. По утрам они будут стремительной стайкой кувыркаться над ангаром, будут сидеть на перекрытиях под крышей, будут ласково переговариваться в вечерних сумерках, гадить, драться и добивать своих. Как это делают люди. Он нахмурился, увидев все это так отчетливо, словно побывал в будущем и оглянулся на приоткрытую дверь.

В его жилах текла русская и польская кровь. Но со временем славянского в чертах лица почти не осталось. Узкие темные глаза и прямые волосы, которые с годами стали иссиня-черными. Широкие скулы, волевой подбородок, четко очерченный, короткий вздернутый нос и длинный почти безгубый рот. Он словно сошел с небрежных и тонких азиатских рисунков на рисовой бумаге с лицом неподвижным, бесстрастным и хищным, как у плотоядной птицы.

Сегодня его поиски летнего пристанища закончились. Он еще раз окинул ангар взглядом и свистнул. Но уже по-другому, не от избытка чувств, а коротко и требовательно. Сел на деревянный ящик и закурил. Он был доволен.

– Вот это берлога! – голос вошедшего раскатился по ангару и отскочил от высоких сводов.

– Химик, – улыбнулся Лось. – Мы все-таки не зря притащились сюда!

Один из появившихся в ангаре был его ровесником. Если бы не светлые волосы, выбившиеся из-под спортивной шапочки, их трудно было различить. Только когда Лосик поднялся с ящика, стало заметно, что он ниже и тщедушнее своего товарища. Второй, пацаненок лет одиннадцати, грязный, худенький оборванец доедал ватрушку с творогом.

– Лось, покурим, – он заискивающе улыбнулся и несколько раз подпрыгнул на месте, сбивая с ботинок налипшие комья снега.

– Не докурить, как бабу не допихать, – вполголоса заметил Химик, внимательно оглядывая ангар.

– Жмоня, – Лосик притянул к себе оборванца. – Сколько раз тебе говорить: не торопись, пережевывай, не глотай еду кусками. Двести грамм хорошо пережеванного хлеба – как двести грамм мяса.

Химик скептически усмехнулся и пошел вдоль стены. Повадками он напоминал дикую кошку.

– Покурим, – Жмоня снова подергал Лосика за рукав.

– Ватагу Рябчика в этих местах замели! – зычно произнес Химик.

– Рябчик всегда дураком был, – отозвался Лосик. – А дерьмо к нему само прилипало.

– Почему «был», почему «нарывался»?

– Ты не слышал?!

Жмоня сидел на ящике возле стены и осоловело смотрел на узкие окна под потолком, в его пальцах курилась почти дотлевшая сигарета. Его быстро сморило в тепле и в тишине. Бешеный ветер и яркое солнце остались за стенами ангара. Он изредка затягивался, слушая гул ветра снаружи.

– Что тут делали интересно? – Химик с Лосиком присели на корточки. – Гараж или мастерская?

– Гараж с мастерской…

Химик выгодно отличался от своих спутников, был одет по погоде, выглядел сытым и ухоженным. Он был вором-карманником и с беспризорниками путался только из-за Лосика. Они со времен детского дома считали друг друга братьями.

– Держи, Жмонька! – он бросил оборванцу пакетик леденцов, вынул из-за пазухи плитку шоколада и половиной угостил Лосика. Тот разломил свою долю и часть убрал в карман. Химик усмехнулся: – Зря ты с ней спутался. Кинет.

– Не кинет, – Лосик сплюнул. – Она верная.

– Весь мир – бардак, все бабы – бляди.

Лосик искоса посмотрел на него и тоже усмехнулся.

– Когда гавриков сюда приведешь? – спросил тот.

– Их сначала в кучу собрать надо.

– Чё ты с ними путаешься, братан? Тонну времени потерял! Займись реальным делом. Мы с тобой горы свернем и карманы баблом набьем!

– Не могу, – Лосик постучал себя по груди. – У меня вот здесь так много всего. Не могу я пацанов бросить, отвечаю за них.

– Ты только за себя отвечаешь, – Химик сплюнул и поднялся. – Херово это: спасать засранцев и самому становиться засранцем.

Он прошелся по хрустящему инею, попыхивая сигаретой. И сказал так громко, что из сумеречных углов снова выскочило гулкое эхо:

– Мы накажем их, Лось! Обнесем бобров19, нычки жомкнем!.. Бля буду, фартанет… – Химик посмотрел на Жмоню. – Да, Жмонька?!

Тот очнулся от полудремы и рассмеялся дробным старческим смехом. И лицо у него вдруг тоже сделалось старым. А Химик теперь улыбался так, словно на самом деле видел счастье воровское. Смех в этом богом забытом месте казался звериным плачем.

Лосик подошел к воротам и с трудом приоткрыл вмонтированную в них дверь. Ослепительный солнечный луч взрезал сумеречную темноту ангара. Снаружи крутилась снежная круговерть. Он вышел на улицу и на мгновение захлебнулся от яростного ветра. Но все же сделал несколько шагов навстречу бешеной снежной круговерти. За его спиной высился огромный, вросший в сугробы ангар. А перед ним раскинулось поле в кипящей кисее снега. На горизонте бледное небо и поле сливались, а справа и слева темнел лес.

– Это будет, брат, будет, – прошептал Лосик и рассмеялся. Его лицо стало мокрым от растаявшего снега.

В последних числах марта, когда кодла обустроилась на новом месте, зима пуганула холодом. За ночь крепкий морозец сковал оттаявшую землю, и под грубо сколоченными нарами потянуло стылым сквозняком. Первым в то злополучное утро не выдержал Рубик. Шелестя мешком за пазухой, спрыгнул с нар и, лязгая от холода зубами, побежал разводить костер. Проснувшиеся гаврики наблюдали за ним из-под старых одеял и ветоши. Рубик навалил в костровище щепы с хворостом, запалил бересту и раскурил безобразный, засаленный окурок сигары.

Костер занялся ярко и дружно. Дым призрачным веретеном вытянулся к открытому на крыше люку. После этого на нарах зашевелились. От потревоженного тряпья и одежды поднялся удушливый смрад.

Лосик проснулся от шума за стеной. Он с подругой занял небольшую биндюгу в дальнем конце ангара. Лосик потянулся и осторожно сел, стараясь не потревожить ее. Отблески костра солнечными зайчиками играли в окне из стеклоблоков.

Он несколько мгновений заворожено смотрел на волшебную игру света. А потом, словно очнувшись, погладил подругу по мягким коротко остриженным волосам. Она вздрогнула от прикосновения и грациозно, возбуждая юные чресла, перевернулась на спину. Лосик прикоснулся губами к ее теплой щеке.

И в этот момент за стеной страшно со скрежетом грохнуло, и вслед за этим раздался оглушительный обезьяний вопль. Аня с головой ушла под одеяло, а Лосик по-кошачьи прыгнул от кровати к дверям биндюги.

Воздух в ангаре был серым и удушливым от поднятых взрывом золы и пепла. А на нарах кто-то обгадился со страху.

Гаврики орали и визжали, как компания развеселившихся школьников. Лизавета хохотала так, будто в нее вселилась тысяча чертей. В углу тускло мерцали язычки пламени. Одна из головешек попала в кучу хвороста, и через минуту он грозил превратиться в гигантский костер.

Сбивая с ног встречных, Лосик подбежал к воротам. Навалившись всем телом, сначала откатил одну створку, потом другую. Из ангара потянуло чадом и застоявшимся смрадом. Теплый воздух плотной волной тек поверху ворот, растворяясь в безоблачной синеве неба. Лосик отошел в сторону. Он только сейчас заметил, что ночью был мороз, что уже начался рассвет, и солнце вот-вот поднимется над горизонтом.

– А-а, холодно! – заорали в ангаре.

Лосик бешено глянул в черную пропасть открытых ворот и, разминая на ходу кулаки, зашел внутрь.

– Смешно?! – крикнул так дико и страшно, что на нарах сразу же притихли, а кто-то еще неразличимый в сумерках полез под них. – Кто это сделал?!

– Не я, Лось! – взвизгнул подвернувшийся под руку Басик.

– Кто, я спрашиваю?!

Вскоре воздух стал заметно чище, хотя пепел все еще летал под потолком. Возле дверей биндюги, обхватив плечи руками, стояла Аня и смотрела на него темными испуганными глазами.

– Кто бросил взрывпакет, сволочи?! – заорал Лосик и схватил Буньку, крепыша-коротышку в рваной курточке из кожзаменителя и в ватных штанах.

– Не я, не я это! – Бунька забился, стал отрывать его руку от ворота, и через пару секунд наверняка вцепился бы в нее зубами.

Но в этот момент Лосик заметил то, что заметить должен был сразу. Он отпустил Буньку и бросился к лежавшему посреди ангара, тлеющему синеватыми дымками тряпичному кулю. Перевернул Рубика на спину и горестно покачал головой, его лицо исказила гримаса боли.

– Нет. Нет, Рубик…

Маленький бродяга с собачьей кличкой был убит мгновенно, как могут убивать только шальные пули. Нелепая, непоправимая случайность. Осколок, выброшенный взрывом из костра, пробил его висок. Левый глаз у него вытек, а правый был спокойно закрыт.

Первой подбежала Аня, зарыдала в голос и схватила Лосика за рукав. На нарах снова зашевелились, стали подходить ближе. Лосик обнял подругу. Так и стоял на коленях, одной рукой придерживая мертвого, а другой ее.

– Отмучился гаврик, – произнес он, чувствуя слезы в уголках глаз. – Ничего, это ничего. Не надо, не плачь, милая.

Он осторожно опустил Рубика на пол и поднялся. Беспризорники равнодушно переговаривались. Смерть они видели не впервые.

– Приберите здесь, – сказал Лосик и отвел Аню в биндюгу.

За его спиной вырастал своеобычный хор голосов:

– Я к нему не притронусь!

– Холодно, блин…

– Как грохнет!!!

– Его душа сейчас здесь летает. Летает, как голубь.

– А может он птичкой станет, да? – спросил совсем еще детский голосок.

И от этой наивной искренности у Лосика перехватило дыхание.

– Может, он уже превратился в голубя, – ответили девочке.

Лосик узнал голос Буньки, тот разговаривал со своей сестренкой.

– Он был хороший, да?

– Да. Он никого не обижал. Никогда.

И Лосика охватило отчаянье.

Он закрыл за собой дверь биндюги, уткнулся в волосы Ани и беззвучно расплакался. В последний раз он плакал от боли, когда на железнодорожном вокзале его сначала избили бомжи, а после патрульные. Но сегодняшняя боль была сильнее той, она разрывала на части сердце.

– Я больше не могу, – прошептал он. – Эти твари убивают своих. Набьют брюхо и начинают убивать своих.

– Я знаю, – сказала Аня и осторожно усадила его на кровать. – Покури, тебе станет легче, – она вынула из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой.

– Я не могу больше. Им же ничего не надо. Ублюдки ублюдками.

– Просто им нужно знать, что завтра и через неделю, и через год у них будет еда и крыша над головой. Ты же сам говорил об этом.

– Я устал.

– Я знаю, миленький.

Он наконец прикурил и вытер мокрое лицо. Сейчас он курил молча, гримасничая и избегая взглядом подругу.

– Надо послать за Химиком. Надо поговорить мне с ним.

– Нет, – покачала головой Аня. – Не надо его звать. Не нужен он нам.

– Аня, он поможет, он реальный пацан, – словно уцепившись за соломинку, уже с уверенностью сказал Лосик. Затушил недокуренную сигарету и, открыв дверь, крикнул в глубину ангара. – Жмоня, иди сюда!

Три недели назад его голос отпрыгнул бы от стен гулким эхом, а сегодня увяз в непередаваемом словами гуле и гомоне, висевшем под сводами ангара. Лосик посмотрел на то место, где несколько минут назад лежал мертвый, и в его глазах снова вспыхнуло бешенство. Он сделал головой судорожное, эпилептическое движение и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Гаврики не обратили на него внимания, только Жмонька отделился от хохочущей компании. И Лосик понял, что его авторитет в кодле иссяк. Еще неделя-другая и гаврики разбегутся, как тараканы. Нет у него больше ни сил, ни терпения держать их на подножном корму. Не удержал. Им стало скучно на свободе. Им стало голодно без подачек, без мелкого воровства и мелких унижений. Стало холодно без теплых и удушливых городских клоак. Он нечаянно подарил им свободу и скуку. «Бог им в помощь, – сказал сам себе Лосик, – но я туда не вернусь».

Он пропустил Жмоню и закрыл дверь на щеколду. Бросил на стол сигареты:

– Кури. Сходишь до Химы. Скажешь, Рубик умер. Без него хоронить не будем. Любил он Рубика, – добавил уже специально для Ани. – Пусть поторопится!

– Дашь пачку сигарет? – Жмоня не упустил возможности что-нибудь выпросить.

– Забирай. Кто «бомбочку»20 в костер бросил?

– Лосик, я не знаю. Я спал! – Жмонька молитвенно сложил руки перед грудью.

– Верю. Иди. К вечеру Химу жду!

– Дай хлеба!

– Шагай! – рявкнул Лосик. – Кусок дерьма, – с ненавистью процедил он, когда Жмоня вышел. – Уроды…

Аня лежала на кровати и задумчиво смотрела в потолок. Лосик посидел с минуту на краешке стола, потом вытянул из-под кровати наполовину пустой мешок картошки. Отсыпал из него в деревянный ящик, после короткого раздумья несколько штук бросил обратно в мешок. Выволок ящик из биндюги и крикнул:

– Гаврики, хавчик!

К нему подлетело несколько и тут же недовольно загудели:

– Опять картошка!

– А чё ты пустую-то даешь? Даже соли не дал!

Лосик вернулся в биндюгу и услышал, как они вполголоса, зло переговариваются:

– Сам тушенку трескает!

– Я видел, – торопился сказать кто-то из них. – Анька батонами голубей кормит!

– Пусть сам картошку жрет!

– А когда сварим, еще и Анька пожрать прибежит. Курица жадная!

К лицу Лосика прилила кровь.

– Вот что я вам скажу! – он бросил в ящик бумажный пакетик с солью. – У себя под нарами поройтесь! Пойло с клеем у вас не переводится, а вот хлеба нет!

Он с грохотом закрыл за собой дверь.

– Давай уйдем, – тускло, словно из-под земли, сказала Аня. – Документы у нас есть. Квартиру найдем, подрабатывать будем.

– Или подворовывать, – еле слышно отозвался Лосик.

– Или подворовывать, – кивнула она.

– Сначала дождемся Химика. Хорошо?

– Хорошо, – Аня снова кивнула. – А сейчас позавтракаем. Посмотри, там еще бутылка газировки должна остаться.

Она поставила на стол вместительную спортивную сумку, выложила из нее консервы, батоны и колбасу. Биндюга тут же наполнилась запахом съестного.

– Лишь бы Хима ничего не забыл, – сумрачно пробурчал Лосик, откусывая от бутерброда. – Деньги у него есть… Ну кто виноват, что они такие прожорливые?! Нам ведь с тобой хватает. А они все сожрут за два дня, а потом воруют у нас и друг у друга!

Химик появился ближе к вечеру, когда красноватое мартовское солнце медленно падало за горизонт, а в небе ноздреватой льдинкой уже обозначился серп ущербной луны.

Он шел по снежной целине, залитой солнечными лучами и длинными тенями, а рядом с ним, как уродливая маленькая обезьяна, семенил Жмонька. Предзакатное солнце слепило глаза путникам. Дорога давалась им тяжело, местами земля оттаяла и наматывалась на подошвы толстым слоем грязи.

Сначала со стороны дороги показались две размытые черточки-точки, временами они сливались с длинными тенями. Чек на крыше вдруг закричал благим матом, и с полдюжины оборванцев бросились навстречу гостю. Присмотревшись, Лосик заметил, что Жмонька идет согнувшись в три погибели. Когда он сгибался особенно низко, становился виден огромный рюкзак за его плечами. А Химик шел хотя и с трудом, но все же бодрей своего спутника, и даже помахал рукой, приветствуя подбежавших гавриков. И еще Лосик увидел, как Жмонька попытался сбросить рюкзак на растопленный солнцем чернозем. И как Химик отвесил ему за это крепкого тумака.

Когда они добрались до ангара, солнце уже село за горизонт. А в ангаре началась свалка из-за консервов, которые высыпал из рюкзака Жмоня. Гаврики дрались остервенело, одежда на них трещала, и со всех сторон летели матюги, а выброшенные из кучи с глухим стуком падали на бетонный пол. Лосик с Химиком курили на улице. Время от времени Химик заглядывал в ангар, смеялся и подбадривал драчунов. Смотреть на покойного он не стал. Сказал, что пришел вовсе не из-за Рубика, а потому что хотел увидеть Лося. Для начала показал ему два литра чистого спирта и пригрозил жестокой пьянкой.

– Что с Рубиком делать будете? – спустя какое-то время все же спросил он.

– Закопаем, – Лосик посмотрел в сторону заката.

– Его надо сжечь! – убежденно сказал Химик.

– Ты чё, Хима, совсем скололся?! У нас жмуриков не сжигают!

– Брат, закапывать его нельзя. Половина твоих гавриков шизанутые. Они же до чертей клей нюхают.

– Скоро здесь гавриков не останется, – пробормотал под нос Лосик.

– Не понял? – нарочито медленно переспросил Химик. – А я тебе о чем толковал все время? Ладно, идем в хату, перетрем.

Они вернулись в ангар, и Лосик увидел стаю обезьян, занятых пищей. Гаврики сидели по одному, по двое, реже втроем. Кто-то торопливо, а кто-то медленно и со смаком поедал отбитые в драке консервы и конфеты.

– Эй, шелупонь! – во всю глотку выкрикнул Химик. – Предадим Рубика огню, упокой Господь его душу?!

Некоторые заворчали, некоторые придурковато захихикали, но в большинстве своем равнодушно молчали, занятые едой.

– Общество одобряет, – ухмыльнулся Химик и прошел вслед за Лосиком.

– А это вам, – говорил он, выкладывая на стол продукты. – Анька, тащи воду!

Он поставил посреди консервов и полиэтиленовых мешочков двухлитровый баллон со спиртом.

– А соль почему не привез? – по инерции спросил Лосик.

– Ты это брось! – оборвал его Химик. – Как проспимся, свалим отсюда!

Пока они говорили о том, что делать следует, а что нет, Аня приготовила закуску, развела водой спирт и налила спиртное в одноразовые стаканчики.

– Помянем Рубика! – сказал Лосик, поднимая свой. – Путевый пацан был!

– И за него тоже выпьем, – кивнул Химик.

Когда выпили, Аня вытерла с глаз внезапно набежавшие слезы, а ребята выпили еще по одной и закурили.

– Да нормально все! – говорил Химик. – Скотина понимает ласку, но не заботу. Для них напожрать21 – это твоя личная забота и головная боль. А ты, Лось, этого никак понять не можешь. Братан, они и без тебя проживут. Да?

– Да, – кивнул Лосик.

– Анька, наливай еще. Братан мой с войны вернулся!

И пошло у них, поехало. Через час Лосик уже выплеснул отчаянье пьяными слезами. Вспомнили они жизнь свою непутевую, и в который уже раз за этот вечер поклялись в вечной дружбе. А когда дошли до той кондиции, когда русские перед любым встречным-поперечным выворачивают свою душу и тайны, Химик вытащил из нагрудного кармана кожаный мешочек и высыпал на ладонь горсть мелких таблеток.

– Вот это сильная штука, – таинственно прошептал он, зачем-то поднеся палец к губам. И заговорил уже обычным голосом упившегося до безобразия человека: – Была у меня мысль, да ты все нос воротил. Гаврики твои – шпана. Любой уважающий себя мент только подзатыльник отвесит им при встрече! Лось, ты меня слышишь?

– Чё?! – пьяно вскинулся тот.

– Нормально, брат! Все нормально! – Химик несколько раз по-рыбьи открыл и закрыл рот, и широко ухмыльнулся. – Лось, на этих колесах бабла можно поднять немерено…

– Хима, ты ничё не попутал?! – яро выговорил Лосик, скосив глаза, и глядя мимо него.

– Чудик! – Химик притянул его к себе и чувствительно ткнулся своим лбом в его голову. – Кодлу твою взнуздаем и начнем дела делать, понял?! Лопатники22 от бабла лопнут!

Лосик облокотился на придвинутый к кровати стол, обхватил голову руками и затих, изредка покачивая головой из стороны в сторону. А Химик в неистовом запале принялся описывать жирную и сытую жизнь, которую они получат в обмен на дурь. Аня села рядом с ним, осторожно взяла из горсти таблетку.

– Дай попробовать! – пьяно потребовала она.

– Анька! – Химик с трудом отобрал у нее таблетку. – Не дури, если с Лосем хочешь быть, не дури! Ты его понять должна, дура! Он же романтик! Он же ни хрена не понимает в жизни…. Наливай! Эй, Лось, выпьем! Вот до чего ты дошел, братан! Сам не знаешь, чё те надо…

Химик судорожно выпил и, оступаясь едва ли не на каждом шагу, вышел за дверь. Как только он ушел, Лосик схватил стаканчик и тоже выпил. Аня напряженно следила за ним.

– Он уже умер. Умер! – лихорадочно шептал он, отчего-то глядя на нее с ненавистью. – Сам умер и нас за собой тянет! Бля, как же это…

И вдруг потянуло в щель под дверью запахом паленины, потянуло сладковатым запахом шашлыка. Лосик вздрогнул и замер, протрезвев на глазах.

А кодла прыгала вокруг огромного жаркого костра. В его центре, подгибаясь и проваливаясь к земле, разбрызгивая язычки голубоватого пламени, ярко полыхал факел.

Когда Лосик выскочил из ангара, ноги у него подкосились. Он упал на колени и уперся ладонями в прихваченную морозом землю. Сзади на него натолкнулась Аня и тоже едва не упала. Она с трудом подняла Лосика с земли. И он бросился на гавриков, как бешеный пес. Пинал и расшвыривал их в разные стороны. В его ушах стоял гул из воплей, смеха и криков боли. И вскоре Лосик понял, что они под кайфом. Он отшвырнул в снег еще нескольких и пошел искать Химика.

В ангаре было тихо. Почти так же тихо, как в первый день. Языческое безумие осталось за воротами, только голуби всполошённо гукали под крышей, да где-то в дальнем углу возились и причмокивали.

– Вот так, Лизка, вот так, – страстно шептал Химик. – Так, так… Я тебя с собой заберу… С собой… да…

Лосик рванул ее за волосы, хлестнул по глазам наотмашь и тут же со всей силы, вкладывая в кулак всю злобу и ненависть, ударил по лицу Химика. Тот, как был распоясанный, слетел с ящика и врезался в кучу тряпья. Тут же пришел в себя, вскочил и, матюгаясь, застегивая на ходу штаны, пошел на него. В углу от боли и страха выла Лизавета. А Лосик знал, если подпустит Химика близко – ему конец, слишком неравными были силы. И он Химика запинал, пару раз приложив лицом об бетонный пол, разбив ему в кровь всю левую половину.

Потом он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и руки у него тряслись так, что сигарета все время падала на пол. А Химик лежал посреди ангара и набирался сил. Через несколько минут он встал на ноги, вместо левой половины лица у него была лаковая японская маска. И отхаркиваясь кровью, сказал голосом прежним, хорошо поставленным и совершенно спокойным:

– Вот так, братан, и мы с тобой мы разбежались в разные стороны! Не поминай лихом…

– Вали отсюда, паскуда, – негромко сказал Лосик. – Чтобы духу твоего не было.

За последующий час он ни разу не встал. Сидел на корточках и курил сигарету за сигаретой. Смотрел, как кодла собирается в дорогу. Костер в ангаре почти погас, и Лосик видел лишь прыгавшие по нарам тени. А когда ушла Аня, в ангаре стало совсем тихо. Она что-то говорила перед уходом, тянула его за рукав, но он только гримасничал в ответ. А Химик больше не появился, и на улице его голоса не было слышно.

Лосик сидел в темноте. В его голове не было никаких мыслей, а на дне души уже завелась боль. Он понимал, что все кончено, он остался один. Наступит утро, он соберет в сумку пожитки и по мерзлой земле уйдет на дорогу.

Неожиданно в костре вспыхнуло пламя. Лосик вздрогнул и увидел, что возле огня кто-то копошится. Его сердце сдавило сумасшедшим похмельным бредом – померещился покойный Рубик. И тут же отпустило. Он вздохнул с облегчением. Возле костра стояли Бунька с сестренкой, Чек, Лизавета и еще трое, неразличимые в потемках. Лосик слабо улыбнулся и помахал им рукой.

– Ничего, – прошептал едва слышно. – Апрель переживем, а в мае начнем поднимать землю. Вон ее сколько. Нам хватит.

В последних числах мая навалился с запада холод. В промерзшем темно-голубом небе стояли высокие, почти неподвижные дымки. Ниже них свинцовою кисеею неслись темные тучи, осыпавшие неприветливый день двадцать шестого мая ледяным дождем. Изредка пробивало ливень градом, и по крыше словно черти начинали скакать и бить в старый шифер острыми козлячьими копытцами. Гоцик начал было ворошить чертей в своей голове, но вовремя отвлекся от навязчивых мыслей. Нельзя ему было думать о таком. И вот он лежал, слушая монотонный шум дождя за окном, а в голове его колобродили неуловимые, скользкие слова и фразы. Он пытался зацепиться хотя бы за одно слово, но не смог этого сделать. Понимал только, что безудержно проваливается в беспамятство. К тридцати годам он заплутал в самом страшном из лабиринтов – беспамятства и безразличия.