Пепел. Книга первая. Паутина

– Меня незачем и не от кого защищать, – огрызнулся Михаил.

– Что ж, тогда взгляните на это, – перед ним положили пухлую папку. – Вы догадываетесь о ее содержании?

– Не имею ни малейшего представления.

– Заявления, свидетельства, факты. Одним словом, все, что может быть использовано против каждого сотрудника из вашего отдела. Все, что может быть использовано против каждого из вас и вашего командира, подшивается в эту папку… Конечно, вы догадывались об этом.

– Конечно же, нет! Мы ведь одно дело делаем – не щадим своих сил, а в случае необходимости и самой жизни6.

– Не ёрничайте! Общество погрязло в бандитизме и коррупции! Надеюсь, к концу года мы получим полноценную и мощную структуру, которая совладает наконец с коррумпированными элементами в МВД.

– Мне нечего добавить к уже изложенному.

– Я вас больше не задерживаю! Вы ведь в очередном отпуске находитесь? Отдыхайте, набирайтесь сил. Я разговаривал о вас с Кашницким. Он отзывался о вас только в положительном ключе. Вы – молодой и очень перспективный работник. На вас возлагаются особые надежды, и вы должны понимать это. А все случившееся, должно послужить уроком. Инициатива должна быть ограничена разумными пределами. Мы знаем, что вы выберете верное направление для приложения сил. Михаил Александрович, вас ждет блестящее будущее!

– Благодарю за оказанное доверие! – кивнул Михаил. – Разрешите задать вопрос по существу?

– Конечно.

– Если я доживу до ваших лет, мне не будет стыдно за выбранное направление?

– Неужели вы не понимаете серьезности сложившихся обстоятельств? – собеседник посмотрел на него даже с сожалением. – Что ж, идите! Надеюсь, вы сделаете верный вывод из нашей беседы. И не забывайте, – он похлопал по папке с компроматом.

Вспомнив этот разговор, Михаил усмехнулся и посмотрел в зеркальце заднего вида. В последние дни он часто вспоминал о нем, и всякий раз на сердце становилось чуть легче.

– Ничего, – прошептал он, уже с улыбкой. – В итоге проявим командный дух и чувство локтя.

На встречу с Самохиным он приехал раньше назначенного времени – сработала многолетняя привычка держать ситуацию под контролем. Неспешно осмотрелся, заказал пиво. Просторная ресторанная зала тем не менее создавала иллюзию интимного уединения. С потолка лилась приглушенная инструментальная музыка. Окна были задернуты тяжелыми темными шторами. Возле противоположной стены среди экзотических растений притаились аквариумы с яркими рыбками.

Посетителей было немного, музыка заглушала звон столовых приборов и разговоры гостей. Михаил цедил пиво и старался ни о чем не думать. Обстановка и запах еды неожиданно напомнили ему вечер накануне убийства Соболевых. Особенно сейчас он старался подавить это воспоминание.

Самохин появился без трех минут девять в сопровождении двух телохранителей и помощника. Этот человек Говорухина знал в лицо, он переговорил с боссом и направился в сторону Михаила. Самохин же, не оглядываясь по сторонам, прошел к лестнице на второй этаж.

– Добрый вечер, Михаил Александрович, – поздоровался помощник Самохина. – Прошу проследовать за мной. Заказан отдельный кабинет.

– Зачем?

– Простите?

– Я не собираюсь разговаривать с глазу на глаз. Или так, или никак!

Помощник Самохина посмотрел на него темными нечитаемыми глазами и ушел вслед за боссом.

Спустя минуту Самохин вновь появился в зале и прошел к столику Михаила. На мгновение замер возле него, видимо, ожидая знаков приветствия, и сел напротив.

– Рад нашему знакомству, – произнес он.

Михаил потягивал пиво и смотрел на него с подчеркнутым безразличием.

– Полагаю, ваше мнение обо мне уже носит предвзятый характер, – сказал Самохин. – Ничего хорошего вы обо мне не думаете. И не знаете обо мне ничего хорошего.

– Ты убил моих близких, – заметил Михаил. – Мне больше ничего не надо знать.

В этот момент к их столику попытался прорваться официант. Телохранители придержали его и отвели в сторону.

– Это серьезное обвинение, Михаил Александрович. Я бы советовал вам, придержать его при себе. И поверьте мне, все более чем неоднозначно, – по губам Самохина скользнула полуулыбка. – Если вы в течение ближайшего месяца воздержитесь от резких движений, для вас это тоже станет очевидным. Вы умный, опытный и зрелый человек. Мой принцип: оценивать людей по деловым качествам, а не по связям, не за родовитость или тугую мошну. И по мере сил я прощаю близким их недостатки и слабости. Никто не совершенен. Я тоже не ангел, но и не бес. И если вы воздержитесь от резких движений в течение ближайших недель, ваше терпение будет вознаграждено сторицей.

Услышав это, Михаил едва сдержался от неконтролируемого гнева.

В этот момент к столику подкатили тележку с заказом, убрали недопитое Михаилом пиво.

Зал незаметно наполнился голосом Марины Хлебниковой:

Останься, еще на пять минут

Постой, подожди, не уходи

Останься, пусть снова смоют грусть

Твои летние дожди.7

Телохранители наблюдали за ресторанной публикой.

– Вы совсем не знали Соболева, – продолжал говорить Самохин. – Поэтому судите предвзято. Я больше ничего не скажу о нем, памятуя мудрую русскую поговорку: «О покойном или хорошо, или ничего». Но одно могу сказать прямо: оправдываться мне не в чем…

Эту фразу можно было расценить, как приглашение к разговору долгому и обстоятельному. И вдруг Михаил понял, как в последнее время заблуждались все доброхоты и недоброжелатели. На самом деле ему не нужен был выбор, потому что он сделал его много лет назад.

– Все пошло криво, – усмехнулся он. – Самохин, у тебя все пошло криво! Это начало конца, Самохин.

– Михаил Александрович, мы еще можем договориться, – кивнул тот. – Проявите благоразумие. Ничего невозможного нет. Быть может, договоримся не обо всем и друзьями не станем. Но мы можем оказать друг другу поддержку как в нынешней ситуации, так и в дальнейшем. Михаил Александрович, ничего невозможного нет, пока мы твердо стоим на земле.

– А ты ничего не забыл? – Михаил положил перед ним фото семьи Соболева. – Как быть с ними?

– Я вас уверяю, все не так однозначно.

– Я тебя тоже уверяю, все будет, – он встал и пошел на выход.

Помощник Самохина пошел было за ним, но был остановлен.

– Это уже неважно. Он связан по рукам и ногам. Он уже не помеха даже с украденными файлами.

– Подниметесь наверх?

– Не нужно, закончим вечер здесь, – Самохин оглядел публику. – Это не Стасик Каленый отдыхает?

Помощник проследил за его взглядом.

– Да, это Станислав Германович с партнерами.

– Пошли им бутылку коньяка. И пригласи сюда Стасика. Без партнеров.

2. Пыль времен

Пресняков прошел к круглому столику посреди номера и сел в кресло. Этот день его вымотал. Несколько минут он неподвижно сидел в верхней одежде. Но все же заставил себя встать. Он нарочито аккуратно повесил пальто со шляпой на вешалку, переобулся в тапочки и снова вернулся за стол. Ефим Павлович всегда контролировал эмоции и со стороны производил впечатление человека без проблем и переживаний. Этому он научился еще в школе. А его школьные годы выпали на лихолетье войны.

Ему давали пятьдесят с небольшим, хотя на самом деле он давно уже разменял седьмой десяток. В начале этого года ему исполнилось шестьдесят пять лет. А обязанности куратора после «Инцидента Прометей» он выполнял с приснопамятного шестьдесят первого года. Он все еще был силен, хотя почти все время напоминал человека в состоянии расслабленной неги. Его ум и сознание всегда пребывали в ясности, а память была похожа на капкан. Запомнив что-либо, он этого уже не забывал. Его можно было разбудить среди ночи, напомнить о давнем разговоре, и вскоре он мог изложить его суть, при каких обстоятельствах тот состоялся, с кем и когда именно. Чуть позже он смог бы описать детали встречи, канву событий и к чему они привели. Эти способности: почти звериная сила, цепкая память и острый ум не были врожденными свойствами. Все это появилось у него после «Инцидента Прометей». После инцидента все его участники изменились.

Ефим Павлович положил перед собой портсигар с зажигалкой, закурил и принялся крутить зажигалку в пальцах, ритмично постукивая ей о столешницу. Так он делал всегда, натыкаясь на какое-либо препятствие. Сейчас таким препятствием стал Говорухин. Пресняков знал, что Михаил попортит ему немало крови. Но он не собирался списывать его со счетов. Он прекрасно знал подоплеку и обстоятельства его конфликта с Самохиным.

Он крутил зажигалку, постукивая ей по столу, и продолжал раскладывать по полочкам собственные мысли и выводы. Положа руку на сердце, он бы без колебаний уничтожил эту семейку. Но такое решение превышало его полномочия. Оставалось только одно: сгладить ситуацию и прекратить конфликт с минимальным ущербом для всех сторон, а их оказалось больше дюжины. С точки зрения Говорухина все было предельно ясно: есть преступник и он должен ответить. И ответить должен по закону Моисееву, ибо иного Говорухин не признавал. В принципе Ефим Павлович сам был готов вынести этим подонкам тот же приговор. Но положение куратора и шлейф государственных интересов, переплетенных с интересами влиятельных персон, заставили его выбрать путь взаимных уступок и договоренностей.

Он оставил в покое зажигалку и теперь принялся подкручивать в пальцах портсигар с позолоченным советским гербом и дарственной надписью. И незаметно на него навалилась полудрема. В какой-то момент он замер, но не проснулся и не выронил портсигар из пальцев. И снова услышал голос генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко:

– Ефим Павлович, для меня такой подарок дороже всех наград! У самого похожий имеется! А вы продолжайте работать на благо нашей родины, на благо нашего народа!

Руденко лично наградил его и особо отличившихся сотрудников в своем кабинете на пятидесятую годовщину образования советской прокуратуры в день юбилейных торжеств8. И с того дня Пресняков не расставался с его подарком.

Он снова увидел своих товарищей в кабинете генерального прокурора. Роман Андреевич шел вдоль шеренги награждаемых, помощник протягивал ему коробочки с наградами и подарки. Награждаемый делал шаг вперед, принимая награду, выслушивал напутствие и теплые слова от генерального прокурора. Кабинет оглашался: «Служу Советскому Союзу!» В этот момент его дядя Пресняков Николай Ефимович сделал шаг вперед и получил из рук Руденко награду. Тот сказал ему что-то негромко и пожал руку.

– Служу Советскому Союзу!

Руденко наградил оставшихся и отошел к массивному столу:

– Товарищи! Мы стоим на страже социалистической законности, защищаем правовые устои государства, стоим на страже интересов советского народа! Сегодня коммунистическая партия, советское государство и государственная прокуратура особо отметили ваш вклад в общее дело – укрепление советских законов и правовых норм во всех аспектах жизни нашего общества! Мы можем только предполагать, какие правовые коллизии и вызовы ожидают нас в будущем. Но опыт вашей работы бесценен, личным опытом вы расширили и обогатили методы работы государственной прокуратуры! Наша партия, наше государство, наш народ ждет от вас столь же плодотворной работы в будущем! Я поздравляю вас с пятидесятилетием советской прокуратуры! Товарищи, вы – пример для своих коллег и грозный противник врагов советского государства!

– Служим Советскому Союзу!..

Ефим Павлович вздрогнул, выронил все-таки портсигар и проснулся. За окном стемнело. Шли последние дни марта. Он щелкнул зажигалкой. В номере было темно, тусклый свет с улицы немного оживлял обстановку. Он прикурил и снова откинулся на спинку кресла. Вспомнив своего дядю и товарищей по самым значимым и запутанным делам молодости, он невольно разворошил воспоминания о тех днях.

– Как же давно это было, – прошептал он. – И ведь ничего этого не было бы сейчас… Но нет, все что должно было случиться – случилось.

В марте тысяча девятьсот пятьдесят пятого года его дядя – следователь по особо важным делам при генеральной прокуратуре СССР, с которого он брал пример и по его же стопам пошел работать в прокуратуру, настоял на включение его в особую следственную группу. В то время Ефим Павлович работал следователем в прокуратуре города Перово Московской области. Работал энергично, брался за дела любой сложности. Начальство его ценило. Но и для него стало неожиданностью решение Николая Ефимовича. Тем более, что для недоброжелателей оно стало поводом подчеркнуть родственную связь Пресняковых. В разговоре он заикнулся было, а стоит ли дразнить гусей? Но дядя его сомнения пресек:

– Я включил тебя в группу не как протеже. Мне нужен человек, которому я смогу доверять как самому себе! Дело сложное, детали обсудим позже. Коллегам и специалистам, включенным в состав группы, я полностью доверяю – сам отбирал экспертов. Но вот на местах нас ожидает сложная и противоречивая обстановка. С товарищем Руденко твою кандидатуру я обсудил. Он не возражает. Но если для тебя мнение злопыхателей перевешивает мнение генерального прокурора и мое мнение, ты вправе отказаться от участия в этом расследовании.

– Ни в коем случае! Я ждал такой приказ, ждал такой сложной и ответственной работы! Дядя Коля… Николай Ефимович, я оправдаю возложенное на меня доверие и отдам все силы для выполнения своего долга!

Дядя вышел из-за стола и обнял его:

– Ефим Павлович, твой отец хотел бы того же! Тридцать лет назад, и тоже в марте, Феликс Эдмундович по какой-то причине выделил меня из группы курсантов школы пограничников9. Быть может, он увидел во мне то, что я вижу сейчас в тебе: ум, способности, преданность делу. Пограничником я не стал, но со временем понял, что граница между нормальной жизнью и беззаконием проходит в наших городах и селах, на заводах и через совхозные поля. Феликс Эдмундович так же понимал эти моменты. Я знаю, ты пойдешь до конца. Каким бы сложным, запутанным и опасным дело ни оказалось, ты выполнишь свой долг и пойдешь до конца. Все это я донес до генерального прокурора. Это пропуск в большую жизнь, сынок. Оправдай наше доверие! Враг никогда не оставит попыток уничтожить нашу страну. Это только кажется, что классовые бои ушли в прошлое. Враг затаился, он рядится под рабочих и служащих, он надел маску интеллигенции. Но он все так же ненавидит страну рабочих и крестьян и только ждет удобного момента, чтобы снова закабалить нас и заставить гнуть на себя спину. Мы должны быть готовы к новым классовым боям. Пока что эта война идет исподтишка, из-за кордона. Главная задача противника – разложить наше общество на бедных и богатых, снова заставить людей завидовать друг другу и друг друга ненавидеть… – он внезапно прервался. – Скоро ты увидишь это собственными глазами. На сборы и подготовку остались сутки! Поговори с женой, она должна привыкать к таким командировкам. У тебя их будет много. Проверь оружие, приготовь обмундирование для работы в тяжелых условиях. Все должно быть при себе. Завтра в десять часов утра вылетаем в Свердловскую область, – он протянул племяннику папку с необходимыми для ознакомления материалами. – Информация неполная и противоречивая, присутствуют моменты необъяснимые. Но мы разберемся в этом деле. В составе нашей группы будут ученые и специалисты узкого профиля. От нас, следователей прокуратуры, требуется свести воедино все аспекты этого запутанного дела, отмести налет мистицизма и религиозного психоза. Мы должны установить причины происходящего и найти очаг саботажа советской власти. Наша задача не только в поимке преступников, наша обязанность – привести обстановку на местах к нормам советского общества.

Они находились в кабинете Николая Ефимовича. В этот момент через открытую форточку донесся приглушенный расстоянием бой кремлевских курантов. Был полдень понедельника, четырнадцатое марта одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. В январе того года Ефиму Павловичу исполнилось двадцать пять лет.

Утром он посидел на дорожку, поцеловал на прощание супругу с сынишкой и захватил вещмешок с обмундированием и чемодан с прочими вещами и принадлежностями. Возле подъезда уже ждал автомобиль. Водитель помог загрузить вещи в багажник. В машине, кроме Николая Ефимовича, находился плотный мужчина пятидесяти с небольшим лет. Он был гладко выбрит, носил очки в толстой роговой оправе, одет был в темно-серое пальто из добротного материала и широкополую твидовую шляпу. Он протянул руку для пожатия и представился:

– Горшенев Федор Борисович, доктор исторических и философских наук, антрополог, специалист по религиозным системам.

Его рукопожатие оказалось неожиданно сильным, хотя сама ладонь казалась слишком мягкой для этого.

– Пресняков Ефим Павлович, – ответил на его пожатие Пресняков-младший. – Следователь прокуратуры.

– Рад нашему знакомству! Что вы думаете о деле?

– Для выводов слишком мало фактов. Думаю, на месте мы получим всю необходимую информацию.

Николай Ефимович сделал такое движение, словно хотел оглянуться на них.

Тем временем машина выехала со двора. Со всех сторон гудел транспорт. Пешеходы шли по дорогам и тротуарам, перебегали с одной стороны улицы на другую. Возле стеклянных витрин магазинов скапливались небольшие заторы. Отягощенные вещмешками и рюкзаками жители Подмосковья переходили от одного магазина к другому. Вокруг царила привычная городская сутолока буднего дня.

– Уже третий день я размышляю о предстоящем деле, – тем временем говорил Горшенев исключительно для Ефима Павловича. – И некоторые детали явно выбиваются из логики происходящего в этих деревнях.

– Федор Борисович, – Пресняков-старший все же оглянулся на него. —Давайте не будем спешить с гипотезами. В научном мире принято дискутировать по любому поводу. Но мы с вами не мотыльков сачками ловить собираемся. Многие судьбы уже сломаны, а сколько будет еще сломано, мне и подумать страшно.

– Я ознакомился с вашими материалами, – кивнул тот. – Но ведь это усеченный, так сказать, ознакомительный вариант. Николай Ефимович, я бы с удовольствием занялся изучением более обширного свода данных. Честно говоря, мне непросто занять себя созерцанием окрестностей. А мы ведь до места назначения доберемся лишь к ночи.

– Нам выделили самолет, так что прибудем к вечеру по местному времени. В Свердловске не задержимся, все детали с местным руководством уже обсудили по телефону. Скорее всего, к ночи мы будем в Зенько́во10. Сразу с Уктуса отправимся к месту назначения.

– Какая неожиданная оперативность, – заметил Горшенев таким тоном, что Пресняковы одновременно посмотрели на него. – И это замечательно! – поправился он. – Я был бы счастлив, если мои экспедиции обеспечивались всем необходимым так же оперативно. Иногда и по пять лет приходится ждать. А некоторые так и останутся розовой мечтой. И очень жаль, знаете ли! В некоторых областях знаний мы отстаем от стран запада уже на несколько десятилетий, хотя в чем-то можем и фору дать. А предмет моих исследований до сих пор не изучен. Даже не брались! Я не просто пытаюсь доказать, я докажу наличие реликтовых видов как животных, так и человека! Для понимания происхождения нашего вида открытия в этой области не имеют равных по значимости. А подтверждение моих гипотез и изысканий мгновенно выбьет последние костыли у креационистов11.

– Очень интересно! – заметил Николай Ефимович. – Насколько я знаю, в Академии наук отношение к вашим исследованиям неоднозначное. Две предыдущие экспедиции не предоставили ученому совету надежных доказательств ваших теорий.

– Я польщен, вы изучили некоторые аспекты моей научной деятельности, – усмехнулся Горшенев. – Доказательства ученому совету мы предоставили, но они спорные. Простите меня за излишний пафос! Но с моей легкой руки, советская наука получила доступ к исследованиям абсолютно немыслимым за всю историю человечества!

Ефим Павлович коротко глянул на него. Казалось, что Горшенев высказался с долей сарказма. Но ничего подобного он не заметил, ученый явно не кривил душой.

– И какова же суть ваших гипотез? – после ощутимой паузы спросил он.

– Молодой человек, что значит для вас, так называемый, дар божий – наша способность не просто формулировать свои переживания, ощущения и различный опыт, но иметь возможность без усилий обмениваться этой информацией с другими?..

Незаметно они добрались до аэропорта Внуково, проехали до взлетной полосы. Возле трапа Ил-1412 неторопливо прохаживались прибывшие члены следственной группы. Примерно половина из них была в форме прокурорских работников, остальные в гражданской одежде. Николай Ефимович приказал следователям прибыть на самолет в форме, чтобы на месте с первых же минут показать серьезность десанта из Москвы.

Едва выбравшись из машины, Горшенев с распростертыми объятиями направился к такому же высокому и плотному человеку, как и он сам.

– Я бесконечно рад видеть вас, Сергей Георгиевич! – провозгласил он так громко, что все стоявшие возле самолета обратили на них внимание. – Какая же это приятная неожиданность увидеть вас здесь!

– Федор Борисович?! Дорогой вы мой! – в тон ему откликнулся тот и поспешил к нему навстречу. – Какими же ветрами вас сюда занесло?

Увидев руководителя группы, следователи выстроились в шеренгу. Ефим Павлович тоже занял место с дальнего конца. Гражданские специалисты с интересом наблюдали за ними. Только Горшенев со своим знакомым неторопливо прохаживались возле хвоста и оживленно беседовали. Кажется, они говорили на французском языке. Лишь изредка доносились русские слова и русские имена:

– Барченко… Мереченье… Сейдозеро…

– Здравствуйте, товарищи! – Пресняков-старший прошел вдоль шеренги, осматривая каждого. – Все в сборе, начинаем посадку! Добавить мне нечего. С каждым из вас я беседовал отдельно. Вы знаете, какое непростое расследование нас ожидает! Начинаем посадку!

Под крылом самолета проплывали города и веси родной страны. Ефим Павлович смотрел в окно, буквально наслаждаясь открывшимся простором. Их путь лежал на восток. Незаметно обжитые места с городами и поселками сменились снежной целиной и обширными лесными массивами. Кое-где ландшафт прорезали реки, льды во многих из них были заранее переколоты взрывами. Ниже по течению они уже темнели от паводка. А потом потянулись однообразные степные просторы с редкими нитями железных дорог и поселками, с улицами закопченными от сжигаемого угля. Казалось, чем ближе подлетает самолет к Уральским горам, тем суровей становится природа. Сперва потянулись под крылом лесостепи с башкирскими деревушками в окружении заснеженных полей и лугов, по которым уже бродили гурты коров и овец. А потом вдруг равнины вспучились и покрылись хвойными лесами и распахнулись перед взором Уральские горы.

– Седой Урал! – Горшенев обернулся к Ефиму Павловичу. – Бывал я в этих местах не раз! В такие дебри забирался, что иногда думал: «Все, конец мой пришел!» И чего только не повидал в этих древних, поистине сказочных краях! Здесь, Ефим Павлович, заканчивается наш предсказуемый, известный, измеренный до сантиметра мир и начинается terra incognita13. Как бы мы не тщились заполнить карты и справочники данными экспедиций, а они все равно неполные! А уже за Уралом раскинулась Сибирь! А это уже, знаете ли, даже не белое, а самое настоящее слепое пятно в наших знаниях! А ведь здесь почти полтысячелетия русские люди живут бок о бок с древними народами и седыми легендами. Это всегда был очень тонкий и опасный рубеж! Порядок здесь всегда стоял на крови и костях. И люди уходили дальше, они шли все дальше в поисках свободы и лучшей доли. Но всегда уносили с собой зародыш несправедливости и террора, от которых бежали. И эта язва растекалась вслед за ними, словно облако тяжелого ядовитого газа. В этих краях жизнь всегда была непростой. По совести говоря, это каторжные края…

– Федор Борисович! – Пресняков-старший поманил его к себе. – Будьте добры обсудить со мной рамки и содержание ваших стихийных выступлений. Нам известна ваша пламенная манера произносить речи. Но товарищи на местах могут воспринять это не в вашу пользу. Федор Борисович, давайте потолкуем с глазу на глаз.

В начале седьмого часа уже по местному времени их самолет приземлился на Уктусе. Не успели они спуститься по трапу, как на взлетно-посадочной полосе остановилось несколько легковых автомобилей. Из них выбралось десятка два человек – местное руководство: партийные и советские начальники, представители прокуратуры и работники уголовного розыска. Пресняков-старший поспешил к ним навстречу, остальные в это время разминались после полета. В отдалении стоял ЗИС-15114 и два трофейных Цюндаппа15.

– Это для нас, – заметил Евгений Петрович Селиванов, один из пяти старших следователей прокуратуры в составе следственной группы. – Технику подготовили такую, что и вертолет не понадобится, только горючее успевай заливать. Ездил на трофейных мотоциклах, Ефим Павлович?