скачать книгу бесплатно
Всякий раз переступая порог этой больницы, я как будто бы утопала в чьих-то слезах, горе, отчаянии, тихом смирении с приближающимся концом. Я мельком кидала взгляд на бродящих пациентов. Выглядели они почти все одинаково. Те же заостренные черты лица, серо-белая кожа, лишенная всякого блеска и румянца. Нет бровей, нет ресниц, оголенные головы, обескровленные губы, глаза как большие утопающие островки, в которых застыла неизбежность кончины. Все они были как люди с другой планеты, которые не имеют возраста и половой принадлежности. Обезличенные, потерянные в этом бесконечном пространстве, где властвует смерть.
Смерть. Я ее тоже видела. Она отражается в глазах некоторых пациентов, выдыхается их дыханием, пропитывает их кожу. Она сидит на их согбенных плечах, связывает каждого, кто пытается ей противиться. Временами я вижу, как то тут, то там мелькают серые силуэты. Эти духи стоят у подножия кроватей агонирующих больных. Они терпеливо ждут, глядя на умирающего пустыми глазницами. Нет шансов выжить тем, у чьих ног появляется эта страшная тень.
Оказавшись в этом месте, меня обуревал страх за свою жизнь, за жизнь мамы и, конечно же, моего дорогого папы, который уже сам понимал, что конец его близок. Он принял весть о своей болезни спокойно. Я ни разу не видела в нем ни малейших признаков борьбы или отчаянного желания жить. Папа, конечно, не стремился скорее умереть, но и цепляться за жизнь он не хотел. В его взгляде всегда царили покой и безмятежность. Каждый раз, сажая меня на свои исхудалые колени, он проводил рукой по моим мягким волосам, вонзая в них, как гребни, длинные бледные пальцы. Когда папа засыпал, я сидела рядом и смотрела на то, как вздымается его грудь. Я никогда не думала, что папа может умереть. Даже саму сущность смерти я тогда совсем не понимала. Но как-то раз мама сказала мне, что когда человек умирает, он перестаеет дышать. Я попробовала не дышать хотя бы несколько секунд, и в первый раз ко мне пришло осознание, что не дышать долго ни получается. Порой я просыпалась по ночам, потому что боялась, что во сне забуду дышать и умру. Я садилась на своей кровати и громко отрывисто дышала, глубоко вздымая грудь, будто бы старалась заранее надышаться, чтобы, если что случится во сне, мне хватило воздуха, чтобы выжить до того, как я проснусь.
Дни эти были для меня самыми тяжелыми и мучительными. Папа всегда улыбался и делал вид, что ему не больно. Но я видела, что с каждым днем его голова все больше обрастет клешнями и щупальцами. Когда они начинали шевелиться и сдавливать папины виски, папа начинал дергаться в страшных конвульсиях, широко раскрыв глаза, вытянув шею. Руки и ноги мелко и часто тряслись, щеки и веки поддергивались, на губах выступали белые пузыри. Страшная судорога сковывала все его тело, и я как будто слышала звук электрического тока, который проходит по всем его мышцам.
«Эпилептические припадки, – говорил доктор. – Опухоль давит на его мозг».
В такие секунды, когда я видела невидимую сторону его мучений, казалось, что еще немного, и я впаду в истерику. Но папа всегда держал меня за руку и успокаивал. Нередко рядом с нами был еще и Мартин. Да, теперь мы виделись не только в школе. Но даже в больнице у папиной койки, я не желала видеть его. Мне не хотелось, чтобы папа с ним общался больше чем со мной. Этого и не было. Мартин просто сидел рядом и молчал. Изредка он мог положить свою голову на его грудь и уснуть. Тогда я осторожно, чтобы не разбудить папу, выталкивала его голову и занимала всю папину грудь сама. Приходилось отвоевывать свое место. Мартин вел себя иначе. Он не дразнил и не обзывал меня. Вообще он всегда выглядел старше, чем он есть на самом деле, а рядом с больным папой он был совсем как взрослый.
Мама и тетя Оксана сидели вместе либо в коридоре, либо в палате. Когда тетя Оксана помогала папе переодеть пижаму, мама в этот момент качала на руках двойняшек. Мама не подходила к папе слишком часто. А когда папу нужно было покормить или помочь что-либо сделать, то она звала тетю Оксану.
Как-то раз я проснулась от нависшей тишины в палате. Я посмотрела в окно. Кружил снег, и на улице воцарилось небывалая безмятежность. Мартин, склонив голову, опять уснул на груди у папы. Мне хотелось его оттолкнуть, но я не хотела нарушать благоговейную тишину. Я сползла с кровати и бесшумно побрела к двери. Щелкнула дверная ручка, и яркий свет от люминесцентных ламп заполз в утопающую в полумраке палату. В коридоре было так же тихо. На дворе стояла снежная зимняя ночь. Рядом с порогом на кушетке сидя дремала мама, а на ее коленях покоилась голова тети Оксаны.
Тело тети Оксаны, некогда пышное и упругое, теперь выглядело исхудавшим, измотанным. Казалось, еще немного – и она вовсе исчезнет. На ее осунувшихся бледных щеках застыла печать горя, уголки глаз опустились, проступили глубокие морщины, а на скулах появились расплывчатые коричневые крапинки. Раньше меня восхищали ее пышные медные волосы, а теперь они смотрелись как ржавые проволоки, собранные в пучок. И хотя тетя Оксана выглядела уставшей и постаревшей, но именно в эту минуту она показалась мне такой красивой.
Почему горе делает людей прекрасными? Не потому ли, что в минуты скорби люди по-настоящему искренни и открыты? Особенно меня восхищала моя мама. Она была сильной. Она не просто простила папу и его новую жену, но и стала для них поддержкой. Мама нянчилась с двойняшками, а порой даже и с самой тетей Оксаной. Я могла бы вечно смотреть на эту картину: на то, как мама спит в неудобной позе, а тетя Оксана, укутанная в мамину куртку, покоится у нее на коленях. Но внезапно мой взгляд привлекло темное пятно в конце коридора. Я сомкнула глаза и снова открыла. Иногда это помогает, и видения исчезают, но в этот раз видение было слишком устойчивым. Пятно приближалось, и очень скоро я стала различать в нем силуэт, похожий на те, что я видела у коек умирающих пациентов. Сердце мое заныло от боли и тоски. Я бросилась в палату и что есть силы крепко обняла папу, словно боясь отпустить его. Но папа открыл глаза и посмотрел на меня так, будто бы совсем здоров и полон сил.
– Доченька, – сказал он, улыбнувшись.
Увидев его улыбку, я немного успокоилась. Значит, все в порядке. Значит, он будет со мной. Но внезапно на пороге появилась эта безликая тень. Медленно паря над полом, она стала приближаться к кровати. Я всем телом припала к папиной груди и еще сильнее заплакала, бросая на тень гневный взор.
– Доченька, – снова сказал папа, – не плачь. Ты моя балеринка.
Но из моих глаз нескончаемым потоком лились сердитые слезы. От моих криков проснулся Мартин. Он подсмотрел на меня, а потом на папу.
– Мартин, – обратился к нему папа, – маме помогай, хорошо? И за Эммой тоже приглядывай.
Мартин взял его руку и, поцеловав, едва заметно кивнул. По его пухлым щекам потекли крупные слезы, а глаза были сжаты то ли от боли, то ли страха. Я почувствовала, как папа прижал меня к своей груди, в которой громко и быстро колотилось сердце. Мою макушку едва касалось его дыхание, потом я ощутила его прохладные губы, и после этого вдруг все прекратилось. Когда я открыла глаза, тень у кровати уже исчезла, папина грудь покоилась неподвижно, а глаза были едва сомкнуты. Мартин поднял свою пухлую руку и коснулся папиной щеки.
– Папа… – жалобно выдавил он. – Папа, папа…
И вдруг он бросился к нему на грудь и залился слезами. Раньше я не видела, чтобы Мартин так плакал, я вообще думала, что он ничего не умеет чувствовать. Ведь он всегда выглядел именно так: угрюмо и сдержанно. С другой стороны, я еще не видела ни одного мальчика, который бы вот так умел плакать. Мартин плакал не как все ребята в школе. Он не ныл, не ревел, не всхлипывал как девчонка. Плач его был громкий, тревожный, полный отчаяния и боли. Он плакал как взрослый мужчина. Что же это за ребенок, который вот так умеет горевать? На секунду меня осенила мысль о том, что Мартин любил моего папу не меньше, чем я. И меня удивило, что какой-то чужой мальчик так неподдельно называет моего папу папой. Потом вбежала мама и тетя Оксана, поднялся громкой вопль, крики, слезы. Вот так в первый раз я встретилась со смертью.
Папа умер в феврале. Три месяца до его смерти были для меня самыми запоминающимися. Никогда я не была так близка с ним, как в эти минуты. После его смерти многое изменилось. Мама и тетя Оксана стали подружками. Мама часто навещала больную от горя тетю Оксану, готовила ей еду, смотрела за ее малышами, иногда даже брала их к нам домой. Тетя Оксана вскоре начала поправляться, но все равно они с мамой были не разлей вода. Вообще-то тетя Оксана мне тоже нравилась. Она не такая, как мама: она более мягкая и слабая. Теперь она часто бывала у нас в гостях с детишками. Я имею в виду двойняшками Давидом и Эдитой, которые росли как на дрожжах. Мартина в нашем доме не было ни разу.
Вот что не изменилось совсем – так это наши отношения с Мартином. Мы, в отличие от этих непостоянных взрослых, остаемся верными своим принципам. Если мы решили друг друга ненавидеть, то пусть так и будет. Мы все так же учились, ходили вместе в школу и возвращались. Славик всегда хотел меня развеселить, затевал новые игры, но мне ничего не хотелось. В одночасье вдруг все стало для меня пресным и блеклым. Мне больше не хотелось игр, не хотелось дружбы, не хотелось книг, не хотелось историй. Мама переживала за меня, я часто слышала, как она делится этим с тетей Оксаной. Но мне было все равно. Зачем все это нужно, если мы все равно умрем? Зачем нужно стараться учиться, быть лучше Мартина, кому-то что-то доказывать и ради чего-то пыхтеть? Зачем нужны новые игрушки, если они ломаются и стареют? Для чего нужно взрослеть, если все взрослые потом умирают? Для чего хотеть чего-то, если конечном итоге нас всех ожидает один и тот же конец? Зачем быть хорошей и воспитанной, если и это не спасет от смерти и я так же умру, как и плохие невоспитанные детишки. Я была безутешна в своих размышлениях о жизни. Я больше не старалась учиться. Пусть Мартин учится хоть на десять звезд мне все равно.
А Мартин почему-то находил в себе силы жить дальше и быть отличником. Хотя я заметила, что и его жизнь тоже изменилась. Теперь он меньше играл во дворе со Славиком. Часто я видела, как он, взяв большую лопату, взмахивает ею над головой, вычищая огород от снега. Подметает двор от застоявшегося мусора, чистит дорожки рядом с домом. Из рассказов тети Оксаны я услышала, что Мартин научился пеленать детишек, готовить обед, убирать дом. Весной тетя Оксана устроилась на работу, а двойняшек отдали в детский сад в ясельную группу. С этого дня Мартин ходил в школу отдельно от нас. Мы со Славиком ходили в привычное для нас время, а Мартин выходил чуть раньше, чтобы успеть отвести детишек в садик. Появлялся Мартин в классе вместе со звонком на первый урок.
Летели дни, а за ними недели. Ничего не менялось. Мама, по настоянию учительницы, пыталась со мной поговорить, чтобы пробудить во мне интерес к учебе. Что она только ни делала! Но все было напрасно. Все было зря. Мне ничего не хотелось. Так что я с горем пополам закончила последнюю четверть, хотя итоговые оценки у меня все же были хорошие, благодаря трем другим четвертям, когда я еще горела желанием быть лучшей в классе, быть лучше Мартина. Закончилась последняя четверть, и начались летние каникулы. Каждый день теперь для меня тянулся как вечность. Славик постоянно торчал под моим окном.
– Выходи, принцесса! – звал он.
Но я все так же сидела дома. С пустыми глазами, с пустым сердцем. Не было во мне больше мечтаний, стремлений и интересов.
Прошла первая неделя летних каникул, а мне показалось, будто сто лет прошло. Дни напролет я сидела дома в своей комнате. Все словно вернулось на круги своя. Будто и не было тех дней, когда я выходила на улицу, играла во дворе со Славиком, ходила в школу. Я только ела, иногда спала, помогала маме по хозяйству, да и то только затем, чтобы она не ворчала на меня и не гнала на улицу. Мама пару раз хотела меня заинтересовать книгами, но я вежливо от всего отказывалась. Все стало для меня бессмысленным.
Ночью я боролась со своими мыслями о смерти. Мне представлялось, как я умру, как перестану дышать, как меня положат в гроб, заколотят крышку и опустят в сырую могилу. Я буду лежать в полной темноте, а люди будут все так же жить, ходить по земле, ходить по мне, ходить в школу, читать книжки, играть во дворе с мячиком. Все будет так, будто меня и не было раньше. Я умру, а люди будут дальше жить. И становилось так обидно за себя. А ведь все так и будет. Ведь теперь я точно знала, что смерть – это то, что будет в конечном итоге со всеми. Рано или поздно придется умереть. Все умрут: и мама, и Славик, и я. И хорошие, и плохие люди умирают. И даже хорошие оценки в школе, и воспитанное поведение не спасут нас от смерти.
Порой глухую ночную тишину прорывали мои редкие всхлипы. Я плакала оттого, что все люди такие несчастные. Глядя на голубые звездочки на моем потолке, отсвечивающие от моего любимого ночника, я видела, как все люди на этой земле что-то делают. Бегают, работают, правильно питаются, спят, получают хорошие оценки, дерутся, ругаются, мужья уходят от жен. Люди хотят себе все самое хорошее, новое, красивое. Ради этого готовы пойти на многое: пойди на ложь, предательство и так далее. Все, как муравьи, бегают по нашей огромной планете… И чего ради? Ради того, чтобы однажды тебя ни с чем положили в тесную коробку и опустили в землю? Вот все, что в итоге будет принадлежать человеку: обитая бархатом деревянная коробка с крышкой, обшитой кружевной ленточкой, и два метра земли на кладбище.
Вот как мой папа: старался быть счастливым. Ради поиска счастья даже семью сменил. Ушел к более красивой и покладистой тете Оксане, породил на свет милых двойняшек. Старался угодить сразу двум семьям, хотел меня отдать в балетную школу, купить себе новую машину, строил планы, мечтал о том, как будет ходить в театр на мои концерты. Он тешил себя светлым будущим и меня обнадеживал этим. И что в итоге? Взял и умер. Что теперь сбылось из того, что он хотел? Что теперь принадлежит ему из того, чего он так добивался? Вот так будет и со мной, и с мамой, и со всеми остальными людьми.
ГЛАВА 6
Как-то раз утром я проснулась от того, что мама собиралась идти на утреннюю молитву. Я с ней уже давно не хожу в церковь. Да и зачем? Она зашла в мою комнату, поцеловала меня и сказала, что помолится за меня и вернется, а потом мы будем завтракать. Она всегда так говорит. Я кивнула ей, и она вышла. Щелкнул замок в двери, и до меня донеслись эхом резонирующие голоса тети Веры и мамы. Спать больше не хотелось. Я встала с постели и подошла к окну. Окно из моей спальни выходило на задний двор, где как картонные коробки выстроились в ряд гаражи. Нет тут лавочек, цветов, деревьев, песочниц. Иногда мне хочется спать на кухне, чтобы, когда я проснулась, могла видеть тот вид, который открывается из другого окна, а именно нашу детскую площадку, виноградник, просторную дорогу и засаженные цветами коттеджи напротив. Но зато с моей стороны всегда очень тихо: люди тут редко появляются. Гаражи эти используются больше как сараи, где соседи хранят всякий ненужный хлам, о котором редко вспоминают.
Я с тоской посмотрела сквозь стекло. Ничего интересного. Этот унылый вид, еще больше навел на меня одиночество. Я вспомнила о том, какой свежий и влажный воздух бывает по утрам, и решила открыть окно. Сквозь распахнутые створки ворвался свежий утренний воздух, щедро обдав мое лицо сырой прохладой. Тишина. Откуда-то с переднего двора доносилось щебетание птиц, которые ведут свой бессмысленный диалог. Я немного выросла, поэтому в стуле больше не нуждалась. Правда, подоконник все равно приходился мне по плечи, но это не страшно. Я постояла так еще несколько секунд и почувствовала, как мои босые ноги начинают подмерзать.
Через несколько часов тут будет стоять такая жара, что невозможно будет прикоснуться к наружному подоконнику. Температура в нашем городе поднималась до шестидесяти градусов. Можно было просто зажариться. Я еще ни одно лето не провела на улице, как это делают другие дети. Вообще не понимала раньше, как можно так долго носиться под самым пеклом. А вот дети тети Веры носились до тех пор, пока не станут сплошь коричневыми от солнца. Нередко кожа у уличных сорванцов начинала лопаться и слущиваться, как старая кожа змеи. Даже сейчас, хотя еще было прохладно, солнце давало о себе знать.
Решив, что на этом достаточно, я стала тянуть за веревки, которые другим концом были привязаны к ручкам оконной рамы. Петли издали неприятный скрежет, и створки начали медленно смыкаться. И внезапно до моего слуха донеслось чье-то тихое нежное пение. Я застыла. Кто в такую рань поет да еще на этой пустынной улице? Я стала прислушиваться. Голос доносился откуда-то со стороны гаражей. Это был приятное девичье пение: не такое глубокое как у мамы, и не такое тонкое как у меня. Звонкий, чистый, с нотками задора, похожий на только что зародившийся горный ручей, который бежит по ущельям, вольно пробивая себе дорогу, шлифуя камешки, разбавляя затвердевшую почву. Слова песни сложно было различить, но все же пару слов мне удалось уловить. В ней пелось о любимом, который превратился в лебедя и улетел в далекие края. Раньше я такую песню нигде не слышала. Недолго думая, я снова распахнула окно и выглянула наружу. Никого нет. Откуда же тогда исходит это пение?
– Кто здесь?! – с нетерпением позвала я.
Голос умолк. Я притаилась. Дыхание отрывисто вздымало мою грудь и мешало прислушиваться. Вдруг из-за гаражей появилась девушка. Она находилась в узком проеме между соседскими гаражами. Этот проем я знаю. Иногда я там пряталась, когда мы играли со Славиком в прятки. Он очень тесный и пыльный. Там я едва помещалась, да и то вытянувшись во весь рост и втянув в себя живот. А эта девушка была уже взрослой. Не такой взрослой, как мама, но и не маленькой, как девочки в младшей школе. Она была среднего роста, невероятно тонкая, с большими карими, как шоколад, глазами. Волосы ее были такие же темные, собранные на затылке в плотный хвост, будро взрывались из-под тугой резинки, как густое какао. Кожа ее была белой и даже как будто немного прозрачной.
Когда я наблюдала из школьного окна за старшеклассницами, я всегда восхищалась их красотой и юностью. Неужели в этом возрасте все девушки такие красивые? Неужели и я когда-нибудь стану такой же? Но эта девушка была совсем другой. Она была не просто красива, она будто сошла со страниц моих любимых книг. Ее походка, тонкое заостренное лицо, маленький носик, большие выразительные глаза, обрамленные пышными ресницами, маленький ротик с розовой лентой пухлых губ. Одета она была тоже странно. На ней было платье кремового цвета, обшитое бисером. Такое чувство, что эта девушка собралась идти на бал в такую рань. Воздушная, как бисквит, юбка, свисала ниже колен, из-под которой выглядывала пара тонких ног. Такое платье я видела только однажды, когда смотрела балет с папой. Точно! Меня как холодной водой окатило. Эта девушка вылитая балерина. Пока я восхищалась ее красотой, нарядом, она приблизилась ко мне и изумлено посмотрела на меня.
– Как тебя зовут? – спросила она.
– Эмма. А тебя?
– А я Суламита. Можешь звать меня просто Мита. – Она улыбнулась, обнажив свои ровные зубы.
Незнакомка вела себя очень дружелюбно, так что я смело выпрямила колени, полностью показав в окне свое лицо.
– А сколько тебе лет?! – более смело воскликнула я.
– Мне двадцать один. А тебе?
– А мне скоро будет семь.
Мне казалось, что двадцать один – это слишком много, но Мита выглядела как маленькая принцесса из любимых сказок. Она была среднего роста, но казалась маленькой только из-за выражения лица, в котором живо менялись краски. Сначала она смотрела на меня с изумлением, а когда я представилась, то лицо ее озарилась приветливой улыбкой. Узнав мой возраст, она с любопытством разглядывала меня. Казалось, каждая мысль отражается в ее лучистых глазах, в проказливой ухмылке, в том, как она поднимает брови и хитро щурится, будто бы что-то додумывая все, что я ей говорила.
– А что ты тут делаешь? – спросила я, с любопытством озираясь. – Ты с кем-то тут играешь в прятки?
– Нет. Я тут одна. Просто пела песню.
– А я раньше не слышала эту песню.
– Это старая песня. А знаешь эту?
И тут она снова запела, но только в этот раз песня была быстрой, с озорными нотками. Голос ее теперь звучал резво, живо, будто журчащий родник, который наконец пробил себе дорогу среди неотесанных камней. Из всей песни я хорошо запомнила только припев, который повторялся дважды:
«В разгар жары и зноя
Среди капустных листьев
Нам весело с тобою,
Играть и веселиться!»
Во время пения она легко прыгала с ноги на ногу, изящно вытягивая носочек, и ступала по земле на цыпочках.
– А ты что, балерина?
– Да, – в глазах Миты вспыхнул веселый огонек. – А что, так заметно?
– Очень. Твое платье… Такое только балерины носят.
– Оно уже очень старое. Я его надевала на свое первое выступление. Вот решила вспомнить это время и походить в нем по улице, пока все спят.
– А ты где живешь?
– Не далеко отсюда. Я здесь недавно появилась. А это твоя комната? – Мита с любопытством заглянула за мое плечо.
– Да. Хочешь ко мне в гости?
Мита задумалась. Однако я уловила в ее взоре вспыхнувший интерес.
– Прямо через окно?
– Угу. Мама ушла на молитву и заперла дверь снаружи.
– Может, в следующий раз?
– А ты завтра тоже сюда придешь?
– Могу прийти, если хочешь.
– Хочу.
– Хорошо. Тогда приду. – Мита одарила меня открытой улыбкой.
Повисла пауза. Не могу сказать, что эта пауза была неловкой, скорее всего, нам нужно было это короткое молчание, чтобы рассмотреть друг друга получше. Я тщательно изучала новую собеседницу. Ее выпрямленная гордая осанка, тонкие ручки, выточенный гибкий стан. Она выглядела величественной и хрупкой одновременно, и это отличало ее от всех остальных людей, которых я когда-либо встречала. Мита так же пристально осматривала меня. Я не могла знать, о чем она думает. Но однозначно было ясно, что ее во мне что-то тоже удивляло, ибо взгляд ее был полон необъяснимого испуга и в то же время едва сдерживаемого любопытства.
– Тебе нравится балет? – наконец нарушив молчание, спросила Мита.
– Да, очень. Но у нас тут нет нормальной школы.
– Знаешь, а ведь я могу с тобой немного позаниматься, но только если ты никому обо мне не будешь рассказывать, – внезапно предложила моя новая знакомая.
От неожиданности я даже на минуту потеряла дар речи. Мита смотрела на меня большими глазами, в которых отражалось мое застывшее от удивления лицо. Она выглядела спокойно. Будто каждый день ей приходилось предлагать незнакомым девочкам вроде меня заниматься с ней балетом. Да еще и втайне ото всех. На мгновение я растерялась, но, взяв в себя в руки, так энергично закивала, что даже насмешила Миту.
Она смеялась так же легко и непринужденно, как и разговаривала. Звонкая и такая искренняя трель полилась из ее груди, когда она начала смеяться, что я тут же живо представила мелкий весенний дождик, который звучными каплями постукивал по крыше старого чердака. Но самое главное было в ее смехе то, как она это делала. Даже если бы я сидела за десятью закрытыми окнами и не слышала бы ее голоса, но видела бы только ее лицо, то все равно я бы начала смеяться, сама не зная над чем. Настолько были заразительными ее смех и улыбка. Смеялись не только губы Миты, но и все лицо, и даже тело тело. Не знаю, как это описать.
Мне всегда казалось, что смех начинается с губ, но у нее как будто все было наоборот. Словно импульс к улыбке давали эти большие шелковые глаза. Именно они начинали улыбаться первыми, сжимаясь и становясь похожим на перевернутый рог молодого месяца. Под глазами тут же набухали озорные мешочки. За этими мешочками подтягивались розовые округлые щеки, и только потом за щеками тянулись верх уголки губ. А как только губы ее приоткрывались, тут же лился журчащий поток почти что детского смеха. Не знаю, как еще объяснить то, как она смеялась, но было в ее смехе нечто особенное, чего я раньше в других не замечала.
Глядя на то, как она забавляется, мне почему-то тоже стало весело. Так что какое-то время мы просто смеялись. А потом она провела пальцами по тем же набухшим мешочкам под глазами и сказала, что очень рада будет со мной заниматься. Ведь я, по ее словам, была такая забавная. А я в свою очередь была на седьмом небе от счастья. Неужели я буду заниматься балетом? Как же легко и быстро все произошло. Меня даже ничуть не покоробило ее условие о том, чтобы я никому не рассказывала о ней. Даже не вызвала во мне ни малейшего интереса такая странная просьба. Я вообще была таким ребенком без лишних «почему» да «зачем». Мама нередко хвасталась тете Оксане за чашкой чая, что я у нее покладистый ребенок.
– Тогда я завтра приду в это же время, – вымолвила Мита, озираясь по сторонам. – А сейчас мне пора идти.
Я кивнула, а Мита, улыбнувшись, подняла вверх тонкую ладошку и помахала ею. Рука, как тонкий, но упругий прутик на ветру, покачалась из стороны в сторону. Не знаю почему, но мне так понравилась эта необычная девушка. После смерти папы я потеряла интерес даже к балету, но теперь желание стать балериной возгорелось во мне с новой силой. Так бывает, если подуть на тлеющие угольки: они накаляются докрасна, а потом снова начинают пылать гибкими языками. Мита была настоящей красавицей, а пока ты маленький, то тебя почему-то привлекает все совершенное и идеальное. Хочется верить, что на свете бывает такое, когда красивое лицо, утонченная фигура и добрый характер в одной связке сошлись в одном человеке. Короткий разговор с Митой поднял во мне страстное желание заниматься танцами. Отчасти потому что мне безумно захотелось стать такой же красавицей как она. Может быть, именно балет делает ее такой возвышенной и прекрасной? Сейчас я уже даже не вспомню, чем еще мотивировалось мое сердце, но ясно одно: я весь день ждала следующего утра.
На следующий день, едва мама покинула дом, я бросилась открывать ставни. Я думала, что нужно будет немного подождать, но Мита уже стояла под моим окном.
– Привет, – резво бросила она мне.
– Привет. Полезай в окно.
Мита подошла, положила свои узкие ручки на подоконник так, что я могла любоваться ее длинными заостренными пальчиками. Потом уперевшись в них, она высоко подпрыгнула, и через секунду она уже сидела на моем старом пыльном подоконнике.
– Проходи, – вежливо пригласила я ее. – Чувствуй себя как дома.
Мита перекинула ноги и вмиг оказалась внутри комнаты. Ощущение того, что мы делаем это втайне ото всех и даже втайне от мамы, придавало ситуации еще большую остроту. Раньше от мамы у меня не было секретов, но мне совсем не было стыдно за то, что придется от нее что-то скрывать. Мита прошлась по комнате, осматривая книжные полки, разрисованные стены, низкий вещевой шкаф, не заправленную кровать.
– У тебя уютная комната, – наконец обратилась она ко мне. – А это что, твои книги? Ты что любишь читать?
Я довольно кивнула.
– Надеюсь, ты не зануда? – улыбнулась она, проведя рукой по корешкам книг. – А то ведь знаешь, те, кто много читает, потом ходят с таким важным видом. Но хотя… Не все так делают.
– Я не зануда, – чуть обиженно вымолвила я.
– Расслабься. Я просто пошутила. Ишь ты, какая чувствительная. Чего губы-то раздула? Ха-ха! Нижняя губа так напоминает маленький дирижабль.
Я даже не знала, что такое дирижабль. Но все равно мне стало весело оттого, как Мита легко и просто со мной общалась. Она дразнила меня словами, но во всем остальном она выражала дружелюбие.
– Ну что же. Не будем терять время. Начнем заниматься, – сказала Мита и, взяв за спинку стул, ловким движением руки вытащила его из-за письменного стола и поставила на середину комнаты.
– Мы начнем с разогрева, – деловито сказала Мита. – Я покажу тебе, что нужно делать, и ты будешь разогреваться самостоятельно. Так что до моего прихода ты уже должна быть разогретая, чтобы нам на это не терять время. Хорошо? Выпрями, пожалуйста, спину и больше никогда ее не сгибай. Никогда – это значит… – Она поморщила лоб, будто ища правильное выражение, и выдала: – Это значит нужно жить с ровной спиной и умереть так же.
Мы приступили к нашим занятиям 9 июня 1996 года. Мита использовала спинку стула как хореографический станок. Другого приспособления у нас не было. Вместо музыки я слышал ее голос. Она звонко хлопала в ладоши, отбивая ритм, напевая незнакомые мне мелодии. Попеременно она вставляла фразы типа: «Ручки мягко в сторону. Макушкой тянемся вверх. Не распускай живот. Куда на большие пальцы завалилась! Ну ты, древесный огрызок, хватит хныкать! Не морщи лицо, не делай вид, что тебе больно. Не смотри на меня так жалобно, не поможет. Чего сидим? Что значит устала? Плевать! Быстро поднимайся».
Мы с Митой всегда встречались в одно и то же время. Но до того как мама заходила в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед уходом, я успевала разогреть стопы, потянуться ноги, постоять на мостике. Но едва заслышав мамины шаги, я тут же бросалась в кровать, натягивала тонкое одеяло до самого носа и отверчивалась к стене. Стоило ей только дважды щелкнуть ключом в замочной скважине, как я тут же вскакивала и быстрее пули отпирала окно. Мита никогда не опаздывала, и наши занятия всегда начинались и заканчивались в одно и то же время. Она всегда приходила ко мне в одном и том же наряде: в том самом, в котором я ее увидела в первый раз. Мы занимались целых два часа, и в первые дни мне казалось, что эти два часа тянулись лет так сто. Помню, как после первого занятия под вечер я ходила по дому, как подбитая птица. Больно было переставлять ноги, поднимать руки, держать голову. Сложно было даже слово выговорить. К счастью, мама меня в тот день ни о каком одолжении не просила, так что мне удалось скрыть от нее явные следы своих тайных тренировок.
Время шло, и я стала привыкать к нагрузкам, и то, что раньше казалось мне невыносимо сложным и нестерпимо болезненным, стало теперь моей постоянной потребностью. Даже в течение дня, находясь в своей комнате, я растягивала ноги, тянула стопы, беззвучно прыгала, приседала, взмахивала ногами, вращалась. При этом все время деловито повторяя за Митой красивые названия типа: «батман тандю жете», «деми плие», «гарнд плие», «гранд батман». Мелко переставляя ноги, ритмично чеканила: «па-де-буре».
До обеда мама меня не трогала, а после обеда я должна была спать. Ближе к четырем часам у меня должны быть часовые занятия по чистописанию с мамой. Вот что значит быть дочкой примерной учительницы. Школа и на каникулах вас достанет. Потом мы ужинали, я помогала ей на кухне, потом водные процедуры, и ровно в восемь вечера я уже должна была быть в постели. И вот еще одно золотое время для меня. Мама целовала меня в щечку и гасила свет. Пару раз она предложила почитать мне на ночь сказку, как раньше, но я отказалась, сославшись на то, что я уже совсем большая. Но как только мама уходила, я в своей муслиновой ночнушке начинала делать привычные балетные виражи по комнате. Мне очень хотелось выполнить пируэт, который показала Мита. Держась за спинку стула, я делала различные батманы, вставала на полупальцы, удерживая баланс на одной ноге. У меня еще не было пуантов, но Мита носила их всегда, аккуратно обвязывая свою тонкую лодыжку белой атласной ленточкой. Мне казалось, что она, наверное, никогда их не снимает. Они смотрелись на ней как продолжение ее ноги.
Летние каникулы приобрели свой окрас. Жизнь снова стала для меня вкусной и приправленной. Мама почти сразу заметила, что я стала более веселой, чем раньше. Но она аргументировала это тем, что мне всего лишь нужен был отдых. Вот я отдохнула и снова повеселела. Я с ней не спорила. В конце концов, мне такое ее предположение было даже на руку. По вечерам я все так же слышала, как Славик и Мартин носятся под моим окном то на велосипедах, то с мячом. И сколько бы раз Славик ни звал меня, я всегда отказывалась. Мне не хотелось тратить время на игры, хотя, завидев Славика, мое сердце как-то не по-детски начинало трепетать. Но едва ему стоило скрыться за поворотом, как я тут же про него забывала. Зато потянуть носочек, натянуть колени, выпрямить спину я не забывала, даже если садилась за стол обедать. Настолько меня увлекли занятия с Митой. Она не просто меня учила танцевать, она учила меня жить во время танца. Она сделала так, что я полюбила балет и он стал для меня смыслом жить дальше. Сама же Мита почему-то не танцевала. Она показывала мне отдельные элементы, движения, но никогда не соединяла это воедино. Да и потом она всегда говорила, что прежде чем я научусь танцевать, я должна сначала приучить тело к балету. Поэтому большую часть времени мы занимались у станка, делали растяжку, отрабатывали прыжки и выворотность ног. Сначала все это больше походило на гимнастику, чем на танец. Но я не спорила. Мне все равно очень нравилось. После занятий десять минут мы сидели на полу то на одном шпагате, то на другом и вели дружескую беседу. Мне приходилось тянуться через силу. Было так больно, что после растяжки я долго не могла соединить ноги вместе.
Мита рассказывала мне интересные истории о мире балета, о том, как питаются балерины, как они отдыхают, как проводят день перед выступлением. Но больше всего мне нравилось, когда она рассказывала мне о Жизель, о белом лебеде и ее черном двойнике, о прекрасной дерзкой цыганке Эсмеральде, о смелой Маше и Щелкунчике. Я завороженно слушала ее. В голове моей рисовались картины, разворачивалось целое поле для воображения. Голос Миты врывал меня в мир балета, музыки, прекрасных нарядов, освященных прожекторами сцен, в мир восхищенных взглядов, пышных букетов, восторженных слов. Мы с мамой всю свою жизнь жили в этом маленьком городке и мало куда выезжали за его пределы. Потому, слушая Миту, казалось, что она пришла в наш мир из другого измерения, а все, что она рассказывает, не может быть реальностью на нашей скучной земле.
Мы встречались с ней каждое утро, но каждое занятие было особенным: не похожим на вчерашнее. Поэтому я всегда находилась в предвкушении нашей тренировки. Мита была непросто красивой снаружи, в ней ощущалась некая глубина. Она не старалась выказать свой ум или значимость, но едва ей стоило улыбнуться или просто бросить на меня взгляд, как я тут же понимала, что в ней таятся бесконечные просторы эмоций, переплетенные со здравым смыслом. Она была умна, но не речь выдавала в ней это: говорила она, напротив, очень просто и непринужденно. И у нее был, как я уже вначале подметила, совершенно особенный смех. Когда она смеялась, а смеялась она часто, то заливалась, как весенний колокольчик, который пробуждает все вокруг. Мне тоже хотелось заливаться, даже если я не всегда понимала, над чем она смеется.