
Полная версия:
Одна тайна на двоих
Кэтрин почувствовала, что краснеет. Опять.
— Я должна извиниться, — сказала она. — За то, что сказала вам утром. Про джентльменов и женский ум. Я не знала, кто вы.
— А если бы знали — не сказали бы?
Она подумала.
— Сказала бы. Но вежливее.
Натан рассмеялся — тем же коротким, удивлённым смехом, что и утром, — и Кэтрин вдруг почувствовала, как отпускает напряжение в плечах.
— Не извиняйтесь. Это было лучшее, что я слышал за последний год. — Он указал на второе кресло у камина. — Садитесь. И скажите мне, ради чего девушка в бальном платье пробирается в полночь в чужую библиотеку. Ради Диккенса?
— Ради Грея, — честно ответила Кэтрин. — «Анатомия описательная и хирургическая». Последнее издание. Мне нужно… мне нужно кое-что повторить.
Он не сел. Он стоял и смотрел на неё, и тёмные глаза его в свете лампы казались совсем чёрными.
— Зачем?
* * *
Потом, вспоминая эту ночь, Кэтрин так и не смогла понять, почему рассказала ему всё.
Может быть, потому что было темно, и в темноте легче говорить правду. Может быть, потому что он спросил не из вежливости, а так, будто ответ действительно имел для него значение. А может быть, потому что ей отчаянно нужно было рассказать это хоть кому-нибудь — и рядом оказался он.
Она рассказала ему про письмо из Лондонской школы медицины для женщин. Про вступительный экзамен. Про то, как сегодня утром дошла до самой двери на Хантер-стрит — и повернула назад. Про отца она сказала только одно: что он умер у неё на руках и что она не смогла его спасти.
Натан слушал молча. Он так и не сел — стоял, прислонившись плечом к каминной полке, скрестив руки на груди. Но когда она замолчала, Кэтрин увидела в его лице то, чего никак не ожидала.
Не насмешку. Не снисхождение. Изумление.
— Вы хотите стать врачом, — медленно произнёс он, будто пробуя эти слова на вкус. — Не выйти замуж за восемь тысяч в Хэмпшире. Не блистать на балах. Врачом.
— Вы слышали про Хэмпшир?
— Ваша тётушка говорит довольно громко, мисс Мэйфилд. А у меня хороший слух. — Он оттолкнулся от камина и сделал шаг к ней. — Почему?
— Потому что я обещала.
— Отцу?
— Себе.
Он помолчал.
— Знаете, сколько женщин я встречал за свою жизнь? — тихо спросил он. — Сотни. Тысячи. Они хотели бриллиантов. Титулов. Мужей. Внимания. Одна хотела, чтобы я назвал в её честь номер люкс. Ни одна из них никогда не хотела ничего… — он поискал слово, — ничего настолько больше себя самой.
— Это не так уж благородно, мистер Голдсмит. Это просто… правильно. Кто-то должен.
— Именно это и делает это благородным, — сказал Натан. — То, что вы этого не замечаете.
* * *
Они говорили долго.
Свеча Кэтрин догорела, и он зажёг вторую лампу. Часы на каминной полке пробили час, потом половину второго. Кэтрин забыла, что сидит в бальном платье с открытыми плечами наедине с мужчиной. Забыла, что это неприлично, невозможно, что, узнай об этом тётушка Гортензия, с ней случился бы удар.
Она говорила о том, о чём никогда не говорила вслух.
— Знаете, от чего в Англии умирает больше всего молодых женщин? — спросила она, подавшись вперёд. — Не от чахотки. Не от холеры. От родов. От родильной горячки. Отец говорил, что в больницах для бедных она в некоторые годы уносила каждую десятую роженицу. Каждую десятую, мистер Голдсмит! А ведь Земмельвейс ещё сорок лет назад доказал, что достаточно врачам вымыть руки хлорной водой, — и смертность падает в разы. Листер показал, как работает карболка. Это известно! Это напечатано в журналах! А в Ист-Энде женщины по-прежнему рожают на грязной соломе, с повитухой, которая не моет рук от одних родов до других и режет пуповину кухонным ножом.
Натан смотрел на неё не отрываясь.
— Отец вёл записи, — продолжала Кэтрин, и глаза её горели. — Тридцать лет. Он мыл руки карболкой перед каждыми родами — над ним смеялись, называли чудаком. А за последние десять лет у него не умерло от горячки ни одной роженицы. Ни одной! В деревне, где нет никакой больницы. Представляете, что можно было бы сделать, если бы так работали везде? Если бы повитух учили? Если бы для бедных женщин были родильные приюты — чистые, с обученными сиделками, с врачом? Если бы женщина могла позвать врача-женщину, которой не стыдно показаться?
Она остановилась, вдруг сообразив, что почти кричит. И что говорит джентльмену о вещах, о которых леди не говорят даже с мужем.
— Простите. Я увлеклась.
— Не останавливайтесь, — сказал Натан. Голос у него был странный, хрипловатый. — Пожалуйста.
Он сел наконец — не в кресло, а на низкую скамеечку у её ног, так что их лица оказались почти на одном уровне. Кэтрин почувствовала тепло, идущее от него, — тепло большого, сильного мужского тела, — и запах: сандал, табак, что-то горьковатое.
— У моей матери было шестеро детей, — сказал он, глядя в огонь. — Выжили трое. Одна сестра умерла через неделю после рождения. Брат — через месяц. А последний раз мать сама чуть не умерла. Я был тогда мальчишкой, восемь лет. Помню, как всю ночь сидел под дверью и слушал, как она кричит. А утром вышел доктор — с окровавленными руками, в сюртуке, в котором он, кажется, приходил от всех своих больных, — и сказал отцу, что надо готовиться к худшему. — Натан помолчал. — Она выжила. Чудом. Но ребёнок — нет. И больше у неё детей не было.
— Мне очень жаль, — тихо сказала Кэтрин.
— Я никогда не думал, что это можно было изменить. — Он повернулся к ней. — Мне казалось — так устроен мир. Бог даёт, Бог забирает. А вы говорите, что достаточно было вымыть руки.
— Не всегда. Но часто.
Натан долго смотрел на неё.
— Вы удивительная женщина, мисс Мэйфилд, — сказал он. — Я не знал, что такие бывают.
Кэтрин не нашлась, что ответить. Она смотрела на его лицо — так близко, в мягком свете лампы, — на резкую линию скул, на тени под глазами, на твёрдый рот, который вдруг перестал усмехаться. И впервые подумала, что он красив. Не так, как красивы мужчины на портретах. По-другому. Опасно.
* * *
— Ну что ж, — сказал Натан, поднимаясь, и голос его снова стал лёгким, насмешливым. — Вы пришли за Греем. Он стоит на третьей полке слева. Но я не могу просто так отдать вам ключ от моей библиотеки, мисс Мэйфилд. У меня репутация. Говорят, я выгоняю постояльцев за загнутые уголки.
— А это правда?
— Один раз. Та дама загнула уголки на сорока страницах первого издания Шекспира. Я её не выгнал. Я просто вежливо попросил её больше не приходить. А она обиделась и съехала сама. — Он подошёл к письменному столу и оперся на него. — Предлагаю сделку. Я загадаю вам три загадки. Ответите на все три — библиотека ваша. В любое время дня и ночи. Не ответите…
— Не отвечу — что?
В тёмных глазах блеснуло.
— Не ответите — придумаю.
Кэтрин выпрямилась в кресле.
— Загадывайте.
— Первая. Простая, для разминки. — Натан чуть прищурился. — Чем больше из неё берёшь, тем больше она становится.
Кэтрин едва не рассмеялась.
— Яма, мистер Голдсмит. Это знает каждый ребёнок в Дербишире.
— Я так и думал. Проверял, не спите ли вы. — Он прошёлся вдоль стола. — Вторая. Я тружусь всю жизнь, днём и ночью, без единой минуты отдыха. Я никогда не сплю. И если я остановлюсь, мой хозяин заметит это последним.
Кэтрин замерла.
Улыбка медленно сошла с её лица. Она смотрела на него, и вдруг в библиотеке стало очень тихо — так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в камине.
— Сердце, — сказала она еле слышно.
Натан понял. Она видела, как он понял — в ту же секунду, — и как лицо его изменилось.
— Простите, — сказал он. — Я не подумал. Это было…
— Нет. — Кэтрин покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Нет, не извиняйтесь. Это хорошая загадка. Правильная. Он бы её оценил. — Она глубоко вдохнула. — Третья?
Натан смотрел на неё ещё мгновение. Потом кивнул.
— Третья. Самая трудная. На ней спотыкались профессора Оксфорда. — Он заложил руки за спину. — Человек стоит перед портретом и говорит: «Братьев и сестёр у меня нет. Но отец этого человека — сын моего отца». Чей это портрет?
Кэтрин нахмурилась.
— Повторите, пожалуйста.
— «Братьев и сестёр у меня нет. Но отец этого человека — сын моего отца».
Она закрыла глаза. Сын моего отца… Братьев нет. Значит, сын моего отца — это я сам. Значит, отец этого человека — я. Значит…
— Его сына, — сказала Кэтрин, открывая глаза. — Это портрет его сына.
Натан молчал несколько секунд. Потом медленно, торжественно поаплодировал.
— Профессор Хадсон из Баллиол-колледжа думал над этим двадцать минут и сказал, что это портрет его самого.
— Профессор Хадсон, вероятно, никогда не составлял родословных для деревенских свадеб, — сказала Кэтрин. — В Литтл-Холлоу все друг другу родня. Там без этого не выживешь.
И тут Натан рассмеялся по-настоящему — запрокинув голову, громко, от души, так, как, наверное, не смеялся много лет. И Кэтрин, глядя на него, рассмеялась тоже. Они хохотали посреди тёмной библиотеки, в два часа ночи, как дети, и она никак не могла остановиться, и он тоже.
— Библиотека ваша, мисс Мэйфилд, — сказал он наконец, вытирая глаза. — Честно заработана.
* * *
Грей стоял именно там, где он сказал: на третьей полке слева. Кэтрин вытащила тяжёлый том и прижала его к груди.
Но рядом, на самой верхней полке, под потолком, она увидела то, отчего у неё остановилось дыхание.
Огромный фолиант в потемневшем кожаном переплёте с медными застёжками. На корешке, вытисненные полустёртым золотом, латинские буквы: «VESALIUS. DE HUMANI CORPORIS FABRICA».
— Это… — Она обернулась к нему. — Это Везалий? Настоящий?
— Второе издание. Базель, 1555 год. — Натан подошёл ближе. — Я купил его на аукционе в Амстердаме пять лет назад. Отдал за него больше, чем стоит хороший экипаж с парой лошадей.
— Отец всю жизнь мечтал хотя бы увидеть Везалия. Хотя бы одну страницу. В оригинале, а не в перерисовке. — Кэтрин смотрела на фолиант, как смотрят на святыню. — Можно? Только посмотреть. Я буду очень осторожна.
— Подождите, я принесу…
Но она уже поставила Грея на стол и шагнула к бронзовой библиотечной лестнице на колёсиках.
Она поднялась на одну ступень. На вторую. На третью. Лестница чуть качнулась, но Кэтрин держалась крепко. Четвёртая. Пятая. Вот он, совсем близко. Она протянула руку…
Шлейф.
Проклятый фиалковый шлейф, о котором она совершенно забыла, зацепился за нижнюю ступень. Кэтрин потянулась к фолианту, платье натянулось, дёрнуло её назад — и нога соскользнула с гладкой бронзы.
Она даже не успела вскрикнуть.
Мир качнулся. Полки поплыли вверх. Она падала — спиной вперёд, взмахнув руками, — и где-то в глубине сознания успела подумать: «Какая глупая смерть. Тётушка будет в ярости».
А потом её поймали.
Сильные руки подхватили её на лету — одна под спину, другая под колени — и прижали к твёрдой, горячей груди. Она почувствовала толчок, услышала, как он охнул, принимая её вес, — и всё остановилось.
* * *
Она лежала у него на руках.
Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Его сердце она тоже слышала — оно билось совсем рядом, под её ладонью, которой она инстинктивно вцепилась в его рубашку. Быстро. Так же быстро, как её собственное.
Шаль соскользнула с её плеч и упала на ковёр. Его ладонь лежала на её голой спине, над вырезом платья, и она чувствовала каждый его палец — горячие, чуть шершавые, обжигающие.
— Вы… — начал он хрипло. — Вы целы?
— Да, — прошептала она. — Кажется.
Он не опустил её на пол. Он стоял и держал её, и смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было совсем близко. Она видела каждую ресницу, каждую морщинку в уголках глаз, тёмную тень щетины на подбородке. Видела, как его взгляд скользнул по её лицу — по глазам, по губам, — и остановился на губах.
И что-то изменилось в его глазах. Что-то потемнело.
— Кэтрин, — сказал он. Просто имя. Без «мисс». Так, как никто не называл её с тех пор, как умер отец. И совсем не так, как называл её отец.
Она должна была сказать: «Поставьте меня, мистер Голдсмит». Она должна была вырваться, отступить, убежать. Она знала это. Каждая клеточка воспитания, каждый урок тётушки, каждое правило приличия кричали ей об этом.
Она не сказала ничего.
Он медленно опустил её на ноги — но не отпустил. Одна рука осталась на её талии, другая поднялась к её лицу. Пальцы коснулись щеки, скользнули к виску, к выбившейся пряди волос. Очень осторожно. Будто она была сделана из того же хрупкого старинного пергамента, что и его Везалий.
А потом он наклонился и поцеловал её.
Не робко. Не почтительно. Пылко — так, будто ждал этого всю жизнь, а не один день.
Пол ушёл у неё из-под ног.
Кэтрин никогда не целовалась. Она читала о поцелуях в романах, которые тайком брала у дочери викария, и думала, что это, должно быть, что-то лёгкое и сладкое, как пирожное. Это было не пирожное. Это было как прыжок в ледяную воду и как огонь одновременно. Его губы были горячими и требовательными, его рука на её талии прижимала её к нему всё крепче, и она чувствовала всё его тело — твёрдое, сильное, — сквозь тонкий шёлк. В голове не осталось ни одной мысли. Ни латыни, ни анатомии, ни Хантер-стрит. Только его губы. Только его руки. Только жар, который поднимался откуда-то из глубины и разливался по всему телу до самых кончиков пальцев.
Её руки сами поднялись и обвили его шею. Пальцы зарылись в тёмные волосы на затылке. И она ответила на поцелуй — неумело, неловко, но так горячо, что он застонал ей в губы — тихо, глухо, — и от этого звука у неё подогнулись колени.
Она не знала, сколько это длилось. Секунду. Вечность.
Часы на каминной полке пробили три.
* * *
Кэтрин отпрянула.
Она стояла посреди библиотеки, задыхаясь, прижав пальцы к губам. Губы горели. Щёки горели. Всё тело горело так, будто у неё жар.
Натан смотрел на неё. Грудь его тяжело вздымалась, волосы были растрёпаны — её пальцами, — а в глазах было что-то такое, от чего у неё снова закружилась голова.
— Кэтрин…
— Нет. — Она отступила на шаг. — Нет. Не надо. Я… это было… — Она не могла найти слов. Она, которая всегда находила слова. — Этого не было. Слышите? Этого не было.
— Было, — тихо сказал Натан. — И вы это знаете.
Она наклонилась, подхватила с ковра шаль, схватила со стола Грея — тяжёлый, неудобный, прижала его к груди, как щит. И бросилась к двери.
— Кэтрин! — окликнул он, когда она уже взялась за бронзовую львиную голову.
Она остановилась. Не обернулась.
— Вы забыли подсвечник, — сказал он. А потом, тише: — И Везалия. Он будет ждать вас. Так же, как и я.
Она выскочила в коридор и побежала — подхватив одной рукой подол и прижимая другой Грея, мимо портретов, мимо пальм, вверх по лестнице, — пока не захлопнула за собой дверь своей комнаты и не прислонилась к ней спиной.
В комнате было темно и тихо. Где-то за стеной похрапывала тётушка Гортензия.
Кэтрин медленно сползла по двери на пол, обхватила колени руками и зажмурилась.
Её губы всё ещё помнили его губы. Её спина всё ещё помнила его ладонь. И сердце всё никак не хотело успокоиться — колотилось и колотилось, без единой минуты отдыха.
— Только не это, — прошептала Кэтрин в темноту. — Господи. Только не это.
Она не собиралась влюбляться. У неё была цель. У неё была Хантер-стрит. У неё было обещание.
А он был евреем, владельцем гостиницы и самым невыносимым мужчиной на свете.
И она хотела, чтобы он поцеловал её снова.
Глава 6. Записки в книгах
Кэтрин не спала до рассвета.
Она лежала под кремовым пологом, смотрела в темноту и снова и снова проживала одно и то же. Лестница. Шлейф. Падение. Его руки. Его губы. Его голос: «Кэтрин».
Она закрывала глаза — и чувствовала его ладонь на своей спине. Открывала — и видела в темноте его лицо, совсем близко, с потемневшими глазами.
Она пробовала повторять латынь. Кости запястья: ладьевидная, полулунная, трёхгранная, гороховидная… На гороховидной она сбилась и поймала себя на том, что снова думает о том, как он застонал ей в губы.
К шести утра она сдалась, встала и подошла к окну. Над Грин-парком поднимался розовый туман. Где-то внизу, на Пикадилли, уже стучали первые колёса. Новый день. Самый обычный.
Только она больше не была обычной.
«Этого не было», — сказала она ему.
Было. И её губы до сих пор это помнили.
* * *
— Ты ужасно выглядишь, — объявила Гортензия за завтраком.
Завтракали в номере — Кэтрин настояла, сославшись на мигрень. Ей казалось, что если она спустится в ресторан, то каждый официант, каждый постоялец, каждая золотая рыбка в фонтане посмотрят на неё и сразу всё поймут.
— Я плохо спала, тётя.
— Это всё шампанское. Я тебе говорила, что одного бокала достаточно. — Миссис Белл намазала тост апельсиновым джемом. — Ну ничего. До бала у Гарденеров ещё две недели. Успеешь отоспаться. Мадам Леклер обещала к балу белое платье с лиловым поясом. Белое, Кэтрин! Траур почти кончился. Племянник миссис Ормсби увидит тебя в белом и…
Кэтрин кивала и не слышала ни слова.
Элинор сидела напротив и молча пила чай. Но когда тётушка вышла распорядиться насчёт экипажа для дневных визитов, она поставила чашку на блюдце и негромко сказала:
— Вы вчера вернулись в начале четвёртого.
Кэтрин вздрогнула так, что звякнула ложечка.
— Откуда вы…
— Я сплю чутко. И у вас скрипит дверь. — Элинор помолчала. — И у вас губы немного припухли, мисс Мэйфилд. Вот здесь. Я бы на вашем месте попудрила их перед дневными визитами.
Кэтрин почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она открыла рот, чтобы что-нибудь сказать — что угодно, — и не нашла ни слова.
— Я ни о чём не спрашиваю, — спокойно продолжала Элинор, снова берясь за чашку. — И миссис Белл ничего не скажу. Просто будьте осторожны. Вы знаете, что бывает с девушками, которых видят в коридорах в три часа ночи.
— Ничего не было, — прошептала Кэтрин.
Элинор посмотрела на неё поверх чашки. Долгим, понимающим, чуть печальным взглядом.
— Конечно, — сказала она. — Конечно, ничего.
* * *
Кэтрин приняла решение.
Она будет его избегать. Это просто. Это разумно. Это единственно правильно. В конце концов, гостиница огромная, шесть этажей, двести номеров. Можно жить здесь месяцами и ни разу не встретить хозяина — если не ходить туда, где он бывает.
Значит, никакого зимнего сада по утрам. Никакого ресторана — завтракать и ужинать в номере, сколько бы тётушка ни ворчала. Выходить через боковой подъезд. И главное — никакой библиотеки. Ни днём, ни тем более ночью.
У неё есть Грей. Этого пока хватит.
Весь тот день она просидела в своей комнате с анатомией. Читала, конспектировала, рисовала в тетради кости черепа. Сфеноидальная кость похожа на бабочку. Решётчатая — на губку. Она повторяла латинские названия вслух, твёрдо, как молитву, — и ни разу, ни единого разу не подумала о тёмных глазах.
Почти ни разу.
В пять часов в дверь постучали.
На пороге стоял мальчик-посыльный в зелёной ливрее с золотыми пуговицами. Он держал в руках что-то плоское, завёрнутое в коричневую бумагу и перевязанное бечёвкой.
— Для мисс Мэйфилд, — сказал он и протянул свёрток. — Велели передать лично в руки.
— Кто велел?
Мальчик сделал невинное лицо.
— Не могу знать, мисс.
Он исчез прежде, чем она успела спросить что-то ещё.
Кэтрин закрыла дверь и долго смотрела на свёрток. Потом развязала бечёвку.
Внутри была книга. Маленький томик в синем сафьяновом переплёте. «Путешествия Гулливера». Свифт.
Она раскрыла его — и на колени ей выпал сложенный вдвое листок плотной кремовой бумаги. Почерк был твёрдый, размашистый, с сильным нажимом.
«Мисс Мэйфилд!
Вы забыли в моей библиотеке подсвечник. Возвращаю вместо него Свифта — он легче и гораздо умнее.
Вы сказали, что вчерашней ночи не было. Я человек деловой и привык уважать условия сделки. Если не было — значит, не было. Но библиотека по-прежнему ваша: вы заработали её честно, и я не отнимаю того, что отдал.
А чтобы вам не было скучно в ваше отсутствие, вот вам четвёртая загадка. Вне конкурса.
Меня можно сломать, даже не прикоснувшись ко мне. Что я?
Ответ найдёте на той полке, где Гулливер встречается с великанами.
Н. Г.»
Кэтрин перечитала записку дважды.
Потом скомкала её и бросила в камин.
Потом встала, вытащила её из камина — огонь ещё не успел её тронуть, только обуглил краешек, — расправила на коленях и перечитала в третий раз.
«Меня можно сломать, даже не прикоснувшись ко мне».
Обещание, подумала она мгновенно. Обещание можно сломать, не прикасаясь.
И тут же поняла, что это не просто загадка. Это вопрос. Обещание, которое он дал — уважать её слово. Обещание, которое она дала — себе, отцу, Хантер-стрит.
Она сунула записку в «Физиологию» Карпентера и решительно вернулась к анатомии.
Сфеноидальная кость похожа на бабочку.
Сфеноидальная кость похожа на бабочку…
* * *
Она продержалась до следующего вечера.
Целые сутки она не подходила к библиотеке. Целые сутки она убеждала себя, что ей совершенно неинтересно, что там, «на той полке, где Гулливер встречается с великанами». Что это глупая игра. Что он просто забавляется. Что так поступают повесы.
А потом, в шесть часов, когда тётушка уехала на обед к леди Пембертон, а Элинор устроилась в гостиной с вышиванием, Кэтрин вдруг поднялась.
— Я схожу за книгой, — сказала она. — Мне нужна… фармакология.
Элинор подняла глаза от пялец.
— Сейчас шесть часов, — заметила она. — Мистер Голдсмит в это время обычно в ресторане. Встречает гостей.
— Откуда вы знаете?
— Я наблюдательна, — сказала Элинор. И снова опустила глаза к вышиванию.
В библиотеке было пусто и светло. Предзакатное солнце лилось сквозь высокие окна, золотило корешки, ложилось длинными полосами на ковёр — на то самое место, где две ночи назад она упала с лестницы ему в руки. Кэтрин отвела глаза.
Где Гулливер встречается с великанами… Вторая часть. Бробдингнег. Страна великанов. Значит, полка… вторая? Она прошла вдоль стеллажей, читая таблички. «История». «География». «Естественные науки». А вот — «Путешествия». Вторая полка сверху.
Там, между «Путешествием на "Бигле"» Дарвина и толстым томом о Тибете, торчал уголок кремовой бумаги.
Кэтрин вытащила записку.
«Обещание. Я знал, что вы ответите.
Пятая загадка. Чем больше её сушишь, тем мокрее она становится.
Ответ — в Шекспире. Та пьеса, где влюблённые встречаются ночью и прощаются на рассвете. Первое издание вам трогать не позволю (вы знаете, что случилось с последней дамой). Но фолио 1858 года стоит на нижней полке у окна.
Н. Г.»
Полотенце, подумала Кэтрин. Это же совсем детская загадка.
А потом перечитала вторую часть — и почувствовала, как вспыхнули щёки.
«Та пьеса, где влюблённые встречаются ночью и прощаются на рассвете». «Ромео и Джульетта». Ночь. Рассвет. Три часа утра на каминных часах.
— Невыносимый человек, — сказала она вслух пустой библиотеке.
И пошла к нижней полке у окна.
* * *
В «Ромео и Джульетте», между страницами второго акта — сцена в саду, конечно, где же ещё, — лежала третья записка.
«Полотенце. Слишком легко, я знаю. Это для того, чтобы вы улыбнулись. Вы улыбаетесь?
Последняя загадка на сегодня. Без подсказки.
Я жду и не устаю ждать. У меня есть кожа, но нет тела. Есть застёжки, но нет одежды. Во мне сотни людей, но ни одного живого. Я старше этой гостиницы, старше этого города, каким вы его видите, и старше всех, кто в нём живёт. И я по-прежнему жду вас на верхней полке.
Можете прийти в любое время. Даже днём. Даже когда меня — второго, который ждёт, — не будет рядом.
Н. Г.»
Кэтрин подняла голову.
Над ней, на самой верхней полке, под потолком, стоял огромный фолиант в потемневшей коже с медными застёжками. «De humani corporis fabrica». Везалий. Сотни людей на его гравюрах — без кожи, с обнажёнными мышцами, со скелетами, позирующими на фоне итальянских холмов. Триста тридцать лет.
А рядом с полкой, у стены, стояла бронзовая лестница. Ступени её были аккуратно обмотаны полосками мягкого зелёного сукна.
Чтобы не скользили.
Кэтрин стояла посреди библиотеки, прижимая к груди записку, и чувствовала, как что-то тает у неё внутри. Медленно, неотвратимо, как лёд на реке весной.
Он обмотал ступени сукном. Чтобы она больше не упала.
Она улыбалась. Она поймала себя на этом и не смогла остановиться.
Да, мистер Голдсмит. Я улыбаюсь.
* * *
Натан Голдсмит получил письмо от матери в тот же вечер.
Его принёс лакей на серебряном подносе в кабинет на шестом этаже, где Натан просматривал счета. Знакомый конверт из плотной голубой бумаги. Знакомый почерк — высокий, наклонный, без единой помарки. От конверта пахло, как всегда, розовой водой и немного камфарой.

