
Полная версия:
Одна тайна на двоих

Ора Лайтман
Одна тайна на двоих
Одна тайна на двоих
Лондонский роман, 1887
Автор: Ора Лайтман
Моему мужу.
«Куда ты пойдёшь, туда и я пойду».
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1. Первая ночь в Дербишире 4
Глава 2. Решение 18
Глава 3. Лондон 27
Глава 4. Хантер-стрит 43
Глава 5. Библиотека 60
Глава 6. Записки в книгах 74
Глава 7. Ответная загадка 91
Глава 8. Рассвет в зимнем саду 104
Глава 9. Бал 120
Глава 10. Цена долгов 136
Глава 11. Любимая 154
Глава 12. Лето 169
Глава 13. «Гантерс» 186
Глава 14. Стройка века 204
Глава 15. Жизнь 223
Глава 16. Мать 240
Глава 17. Дом напротив 260
Глава 18. Над книжной лавкой 274
Глава 19. Возвращение тётушки 289
Глава 20. Муж и жена 305
Глава 21. Новый свет 315
Глава 22. Руфь 328
Глава 23. Пять лет спустя 352
Глава 1. Первая ночь в Дербишире
Октябрь 1886 года выдался в Дербишире дождливым. Туман с холмов спускался в долину рано, задолго до сумерек, и к пяти часам деревня Литтл-Холлоу тонула в сером молоке: только окна светились жёлтыми пятнами да где-то лаяла собака, которой тоже было неуютно.
Кэтрин Мэйфилд стояла у окна гостиной и смотрела на дорогу. Отец уехал ещё на рассвете — на ферму Брэдли, за шесть миль, где у молодой миссис Брэдли начались роды, первые и трудные. Мальчишка с фермы прибежал в половине пятого утра, мокрый, без шапки, и так колотил в дверь, что проснулась даже глуховатая Марта. Доктор Мэйфилд оделся за три минуты. Кэтрин помнила, как он, уже в дверях, обернулся, поправил на плече ремень старого кожаного саквояжа и сказал:
— Не жди меня к обеду, Кэтти. Дети не смотрят на часы, когда решают появиться на свет.
Теперь было почти шесть вечера, а его всё не было.
— Мисс Кэтрин, вы бы отошли от окна, — проворчала Марта, внося поднос с чайником. — От того, что вы туда глядите, хозяин быстрее не приедет. А чай остынет.
— Я не гляжу, — сказала Кэтрин, не отрываясь от стекла. — Я думаю.
— Вы думаете, а я третий раз чайник грею.
Марта служила у Мэйфилдов двадцать два года — с тех пор, как доктор привёз в Литтл-Холлоу молодую жену. Миссис Мэйфилд умерла, когда Кэтрин было шесть, и с тех пор Марта считала себя вправе ворчать на всех домашних, включая хозяина, а на Кэтрин — особенно.
Кэтрин всё-таки отошла от окна, села в кресло у камина и взяла книгу, которую читала с утра. Это был потрёпанный том «Физиологии» Карпентера — с карандашными пометками отца на полях. Мелкий, торопливый почерк: «Проверить на практике», «Не согласен!», «Ср. случай старика Хиггинса, 1879». Кэтрин любила эти пометки больше, чем сам текст. Ей казалось, что отец сидит рядом и спорит с автором, а она подслушивает.
Читать «неженские» книги отец разрешил ей в двенадцать лет. Тогда она пробралась в его кабинет и стащила анатомический атлас — хотела понять, отчего умерла мама. Отец нашёл её на чердаке, бледную, с атласом на коленях. Кэтрин ждала, что он рассердится. Но он сел рядом на пыльные доски, долго молчал, а потом сказал:
— Знание не должно пугать, Кэтти. Пугает незнание. Если хочешь что-то понять — спрашивай меня. Я отвечу на всё, на что сумею.
И он отвечал. Восемь лет он отвечал на её вопросы — за ужином, в двуколке по дороге к больным, вечерами у этого самого камина. Соседи шептались, что доктор растит из дочери «синий чулок» и что ни один порядочный джентльмен не женится на девушке, которая может за чаем объяснить, как устроена печень. Отец на это только посмеивался.
— Порядочный джентльмен, — говорил он, — как раз и женится на девушке, с которой есть о чём поговорить. А непорядочные нам не нужны.
Часы на каминной полке пробили шесть. Кэтрин закрыла книгу.
И тут она услышала стук колёс.
* * *
Он вошёл, принеся с собой запах дождя, мокрой шерсти и карболки. Высокий, чуть сутулый, с седеющими висками и мягкими серыми глазами, которые всегда смотрели на собеседника так, будто тот — самый важный человек на свете. Пальто его промокло насквозь, с полей шляпы текло.
— Мальчик, — сказал он с порога, и лицо его осветилось усталой, счастливой улыбкой. — Восемь фунтов, кричит так, что на соседней ферме коровы перестали доиться. Мать жива и здорова. Брэдли плакал, как ребёнок, и хотел подарить мне поросёнка.
— И ты взял? — спросила Кэтрин, принимая у него шляпу.
— Я сказал, что поросёнок мне ни к чему, а вот если миссис Брэдли пришлёт к Рождеству своего яблочного пирога, я не откажусь. — Он стянул мокрое пальто и вдруг поморщился, опираясь рукой о косяк. — Устал. Дорогу размыло, Бесси дважды вязла по колено. Пришлось вылезать и толкать двуколку.
— Тебе нельзя толкать двуколку, — строго сказала Кэтрин. — Ты сам говорил доктору Грину, что в твои годы…
— В мои годы, — перебил отец, — я ещё могу помочь старой лошади выбраться из грязи. Не делай такое лицо, Кэтти. Ты становишься похожа на Марту.
— Я всё слышу! — донеслось из кухни.
Отец рассмеялся, и Кэтрин рассмеялась тоже.
Потом они ужинали — поздно, вдвоём, в маленькой столовой с потёртыми обоями в цветочек, которые мама когда-то выбирала сама. Марта подала баранину с картофелем и пудинг. Отец ел мало, больше рассказывал: о том, как ребёнок шёл неправильно и как он два часа поворачивал его руками, о том, как старая бабка Брэдли пыталась сунуть роженице под подушку нож «от нечистой силы», и как он не стал спорить, а просто попросил нож завернуть в чистое полотенце — «чтобы нечистая сила не порезалась».
— Ты всегда так делаешь, — сказала Кэтрин. — Никогда не споришь с ними.
— А зачем? — Отец отодвинул тарелку. — Старуха не верит в микробов, но верит в нож. Она восемьдесят лет так живёт. Если я начну смеяться над её ножом, она перестанет пускать меня в дом. А если я уважаю её нож — она уважает мою карболку. Лечит ведь не только лекарство, Кэтти. Лечит доверие.
Он помолчал, глядя на огонь свечи.
— Запомни это. Когда-нибудь пригодится.
— Мне? — Кэтрин усмехнулась. — Женщин не пускают в доктора, папа.
— Пока не пускают. — Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то очень серьёзное. — В Лондоне есть школа, где учат женщин. Уже двенадцать лет. Их немного, и над ними смеются, и им трудно. Но они есть. Мир меняется, дочка. Медленно, со скрипом — но меняется.
Кэтрин замерла с ложкой в руке.
— Ты никогда мне не говорил.
— Не говорил, — согласился отец. — Боялся, что ты загоришься. А потом подумал: а чего я, собственно, боюсь? Что моя дочь будет делать то, что любит? — Он потёр левое плечо и снова поморщился. — Мы поговорим об этом. Не сегодня. Сегодня я слишком стар и слишком мокр для серьёзных разговоров.
— Что с плечом?
— Ерунда. Потянул, когда толкал двуколку. Говорю же — Бесси совсем…
Он не договорил.
* * *
Потом, много лет спустя, Кэтрин будет помнить каждую секунду этой ночи. Каждый звук, каждый запах, каждое движение. Она будет просыпаться от них в темноте и лежать с открытыми глазами до рассвета.
Сначала отец просто замолчал. Лицо его стало странно неподвижным, будто он прислушивался к чему-то внутри себя. Потом он медленно положил ладонь на грудь — левой рукой, неловко, будто рука вдруг стала чужой.
— Папа?
— Ничего, — сказал он очень тихо. — Ничего, Кэтти. Сейчас пройдёт.
Но не проходило. Кэтрин видела, как на лбу у него выступил пот — крупными каплями, хотя в столовой было прохладно. Как побелели губы. Как он вцепился пальцами в край стола.
Она вскочила так резко, что стул опрокинулся.
— Марта! — закричала она. — Марта, скорее!
Она уже знала. Она читала об этом — в его же книгах, с его же пометками на полях. Боль за грудиной, отдающая в левое плечо и руку. Холодный пот. Бледность. Страх смерти — «angor animi», писали латинские авторы. Грудная жаба. Сердце.
Сердце, которое она тысячу раз видела на рисунках в атласе. Четыре камеры, клапаны, сосуды. Она знала, как оно устроено. Она не знала, что делать, когда оно ломается.
— Папа, где нитрит? — Она уже стояла рядом с ним на коленях, расстёгивая ему воротник дрожащими пальцами. — Амилнитрит, ты давал его мистеру Хиггинсу, у тебя должны быть капсулы, где они?
— Саквояж… — выдохнул отец. — Боковой карман…
Саквояж стоял в прихожей, там, где отец бросил его, войдя. Кэтрин метнулась туда, рванула застёжку, вывалила содержимое на пол: бинты, флаконы, щипцы, стетоскоп, пузырьки с хлороформом и опием. Боковой карман. Пальцы не слушались. Где же, где…
Маленькая картонная коробочка. Стеклянные ампулы в шёлковой оплётке. Три штуки.
Она вернулась в столовую. Марта уже была там — стояла в дверях, прижав руки ко рту, и глаза у неё были круглые от ужаса.
— Марта, беги к Тому Пирсу! — Кэтрин не узнала собственного голоса — он был резкий и чужой. — Пусть седлает лошадь и скачет в Бейквелл за доктором Грином. Немедленно! Скажи — сердце. Скажи — доктор Мэйфилд. Беги!
Марта исчезла. Хлопнула входная дверь.
Отец сполз со стула на пол. Кэтрин подхватила его — он был тяжёлый, такой тяжёлый, — и уложила на ковёр, подсунув ему под голову и плечи диванную подушку. Полусидя. Так было в книге: полусидя, чтобы легче дышать.
Она раздавила ампулу в платке. Резкий, сладковатый запах ударил в нос — запах перезрелых груш.
— Дыши, папа. Дыши глубоко.
Он вдохнул. Лицо его на мгновение вспыхнуло румянцем — нитрит расширял сосуды, она знала, она читала. Кэтрин затаила дыхание. Сейчас. Сейчас боль отступит, как отступала у мистера Хиггинса, и отец откроет глаза и скажет: «Ну вот. Я же говорил — ерунда».
Он открыл глаза.
— Кэтти, — сказал он. — Девочка моя.
— Тебе лучше? Скажи, что лучше.
— Немного.
Он лгал. Она видела, что он лжёт, — первый раз в жизни видела, как он ей лжёт. Румянец сходил с его лица так же быстро, как появился, и губы становились не белыми уже, а серыми, с синевой. Дыхание было частым и поверхностным. Кэтрин нащупала пульс на его запястье — так, как он сам её учил, двумя пальцами, не большим, — и не смогла сосчитать. Пульс бился, как пойманная птица: быстро, неровно, с провалами.
Она раздавила вторую ампулу.
— Дыши.
Он вдохнул. Ничего не изменилось.
— Кэтти, — прошептал он. — Послушай меня.
— Не говори. Тебе нельзя говорить. Доктор Грин скоро приедет…
— Доктор Грин в Бейквелле. — Уголок его губ дрогнул — тень улыбки. — Девять миль по размытой дороге. Ты знаешь… сколько это займёт.
Она знала. Два часа — если Том Пирс найдёт доктора дома. Если не найдёт — больше.
— Тогда я сама, — сказала она. — Скажи мне, что делать. Ты же знаешь. Скажи мне, и я сделаю.
Отец смотрел на неё долгим, ясным взглядом. И в этом взгляде было то, чего Кэтрин не хотела видеть. Не боль, не страх. Знание. Он был врачом тридцать лет. Он видел, как умирают люди. Он знал, что с ним происходит, — знал лучше, чем любая книга.
— Ты всё делаешь правильно, — сказал он. — Всё правильно, дочка. Просто… есть вещи, которые мы пока не умеем лечить. Пока. Запомни это слово.
— Нет. — Она мотала головой, и слёзы, которых она не замечала, капали ему на рубашку. — Нет, нет, нет. Должно быть что-то. Кровопускание? Дигиталис? У тебя есть дигиталис, я видела…
— Не поможет. — Он с трудом поднял руку и коснулся её щеки. Пальцы были ледяные. — Не трать время. Посиди со мной.
Она не послушалась. Это было единственное, в чём она за всю жизнь его не послушалась.
Она бросилась к рассыпанному саквояжу, нашла дигиталис, но руки тряслись так, что она не могла отмерить капли, и она не знала дозы, — дозу она не помнила, она читала, но не помнила, господи, почему она не запомнила, — и в книге было написано, что ошибка в дозе смертельна, и она стояла посреди прихожей с флаконом в руке и не знала, что делать, и впервые в жизни понимала, что прочитать и уметь — это совсем, совсем разные вещи.
Когда она вернулась, отец лежал с закрытыми глазами.
— Папа!
Она упала рядом на колени. Он дышал — хрипло, с долгими паузами между вдохами. Она раздавила последнюю ампулу, поднесла к его лицу. Он не вдохнул.
Тогда она вспомнила о Сильвестре. Метод искусственного дыхания — отец показывал ей на картинке в «Руководстве по неотложной помощи»: лечь за головой пострадавшего, взять его руки за запястья, поднять их вверх и назад, за голову, — вдох; опустить и прижать к груди — выдох. Ритмично. Медленно. Шестнадцать раз в минуту.
Она сделала это. Она взяла его руки — тяжёлые, безвольные, руки, которые приняли сотни младенцев в этой долине, перевязали тысячи ран, которые гладили её по голове, когда ей снились кошмары, — и подняла их вверх. И опустила. И подняла. И опустила.
Раз. Два. Три. Сорок. Сто.
Она считала вслух, потому что если перестать считать, придётся думать.
Она не знала, сколько это длилось. Свечи на столе догорели и погасли, и столовую освещал теперь только отблеск камина из гостиной. Плечи у Кэтрин горели, руки онемели, по спине струился пот. Она не останавливалась.
В какой-то момент он открыл глаза.
Она замерла. Он смотрел на неё — уже не ясно, а как-то издалека, будто с другого берега реки. Губы его шевельнулись.
Она наклонилась к самому его лицу.
— Помогай им, — прошептал он. — Кэтти. Помогай… людям.
— Буду, — сказала она. — Обещаю. Папа, я обещаю.
Он улыбнулся. Это была его улыбка — та самая, мягкая, чуть усталая, которой он встречал её каждое утро за завтраком.
А потом его глаза перестали её видеть.
* * *
Доктор Грин приехал в половине одиннадцатого. Том Пирс нашёл его не дома, а на другом конце Бейквелла, у постели больного ребёнка, и доктор прискакал прямо оттуда — без шляпы, забрызганный грязью до колен.
Он нашёл Кэтрин сидящей на полу в тёмной столовой. Голова отца лежала у неё на коленях. Она гладила его седые волосы и тихо, монотонно считала:
— …триста двенадцать. Триста тринадцать. Триста четырнадцать…
Доктор Грин опустился рядом, приложил пальцы к шее покойного, потом стетоскоп к груди. Долго слушал. Потом убрал стетоскоп и осторожно, очень бережно, взял Кэтрин за плечи.
— Мисс Мэйфилд. Кэтрин. Он ушёл.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю. Я просто не могла остановиться.
— Что вы ему давали?
— Амилнитрит. Три ампулы. — Голос у неё был ровный и чужой. — Хотела дигиталис, но не знала дозы. Потом делала искусственное дыхание по Сильвестру. Около… я не знаю. Долго.
Доктор Грин помолчал.
— Вы сделали всё, что можно было сделать, — сказал он наконец. — Больше, чем сделали бы многие из моих коллег. Я говорю это не для утешения, мисс Мэйфилд. Это правда. Когда сердце рвётся так, как, по всей видимости, разорвалось у него… тут бессилен любой врач. Даже он сам.
— Если бы я знала больше…
— Не надо. — Доктор Грин сжал её плечо. — Не надо этого «если бы». Он не простил бы вам, если бы вы до конца жизни носили на себе его смерть. Вы ведь знаете, каким он был.
Да. Она знала.
* * *
Его положили в кабинете — на кушетку, где он принимал больных. Марта, всхлипывая, обмыла его и одела в лучший сюртук. Доктор Грин уехал за полночь, обещав утром прислать викария и гробовщика.
Кэтрин осталась с отцом одна.
Она села в его кресло у письменного стола. Здесь всё было так, как он оставил вчера утром: раскрытая тетрадь с записями о больных, перо в чернильнице, недопитая чашка чая, очки поверх стопки писем. На спинке стула висел его старый вязаный жилет — Марта сто раз грозилась отдать его бедным, а он не давал: «Это не жилет, Марта, это мой друг».
Кэтрин взяла жилет и прижала к лицу. Он пах отцом — табаком, карболкой, лавандовым мылом. Она плакала в этот жилет долго, беззвучно, раскачиваясь в кресле, как маленькая.
Потом слёзы кончились.
Она подняла голову и огляделась. Шкафы с книгами от пола до потолка. Анатомические таблицы на стенах. Скелет в углу, которого она в детстве боялась, а потом назвала Мистером Бонсом и наряжала в отцовскую шляпу. Стеклянная витрина с инструментами. Этажерка с аптечными склянками, на каждой — аккуратная этикетка его почерком.
Тридцать лет жизни. Тридцать лет он ездил по этой долине — в дождь, в снег, в метель, днём и ночью, к богатым и нищим. Он брал деньги с тех, кто мог платить, и не брал с тех, кто не мог. Он принимал роды, вправлял кости, зашивал раны, сидел у постелей умирающих. Половина Литтл-Холлоу появилась на свет в его руках.
И кто теперь будет к ним ездить?
Кэтрин встала и подошла к окну. Дождь кончился. Туман рассеялся, и над тёмными холмами высыпали звёзды — холодные, ясные, бесконечно далёкие. Где-то там, за холмами, лежала ферма Брэдли, где сегодня утром родился мальчик. Отцовский последний младенец.
«Есть вещи, которые мы пока не умеем лечить. Пока. Запомни это слово».
«В Лондоне есть школа, где учат женщин».
«Помогай людям».
Она стояла у окна и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Как будто земля под ногами сдвинулась и встала по-новому. Прежняя жизнь — тихая, тёплая, с вечерами у камина, с разговорами за ужином, с его голосом, отвечающим на все вопросы, — кончилась. Кончилась сегодня, в половине восьмого вечера, на потёртом ковре в столовой.
Начиналась другая. Она пока не знала какая. Знала только одно.
Сегодня ночью она держала в руках жизнь самого дорогого человека — и не сумела её удержать. Не потому, что не хотела. Не потому, что не старалась. Потому что не умела. Потому что прочитать — не значит уметь.
Больше этого не будет.
Она не позволит этому повториться — ни с кем. Ни с одним отцом, ни с одной дочерью, ни с одним ребёнком на дальней ферме. Она научится. Чего бы это ни стоило, сколько бы над ней ни смеялись, какие бы двери перед ней ни закрывали. Она научится — по-настоящему, руками, а не только глазами по страницам. Она станет тем, кем был он.
— Я обещала, папа, — сказала она тихо, глядя на звёзды. — Я помню.
За спиной у неё, на кушетке, лежал доктор Эдвард Мэйфилд, сельский врач из Литтл-Холлоу, графство Дербишир. Лицо его в свете лампы было спокойным и почти молодым. Казалось, он просто устал после долгого дня и прилёг отдохнуть.
Часы в гостиной пробили три.
Кэтрин вернулась к столу, придвинула к себе отцовскую тетрадь и открыла её на последней записи. Вчерашнее утро: «Ферма Брэдли. Первые роды. Выехал в 4.50». Почерк быстрый, летящий, как всегда.
Она обмакнула его перо в чернильницу и под этой строкой, аккуратно, своим почерком, дописала:
«Мальчик, восемь фунтов. Мать и дитя здоровы.
Доктор Э. Мэйфилд скончался 14 октября 1886 года в 7.30 пополудни. Грудная жаба.
Его дело будет продолжено».
Она поставила точку, положила перо и долго сидела неподвижно, глядя на огонёк лампы, пока за окном не начало светать.
Глава 2. Решение
Доктора Эдварда Мэйфилда хоронили в субботу, восемнадцатого октября, на маленьком кладбище за церковью Святого Михаила.
Кэтрин ожидала, что придут человек двадцать — соседи, викарий, доктор Грин. Пришла вся долина.
Они шли с утра — пешком, на телегах, верхом. Фермеры в воскресных сюртуках, которые были им тесны в плечах. Их жёны в чёрных шалях. Дети, которых доктор Мэйфилд принимал на свет, а теперь уже взрослые парни и девушки. Старый Хиггинс, которого отец трижды вытаскивал с того света, приковылял на двух палках. Пришёл даже Брэдли с фермы за шесть миль — с красными глазами, держа в руках шапку так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Церковь не вместила всех. Люди стояли в дверях, на паперти, на кладбищенской дорожке, под мелким холодным дождём, и никто не уходил.
Кэтрин сидела в первом ряду, в чёрном платье, которое Марта за две ночи перешила из маминого траурного. Она не плакала. Слёзы кончились в ту ночь, в отцовском кабинете, и с тех пор внутри было пусто и тихо, как в доме, из которого вынесли мебель.
Викарий говорил о милосердии и долге. Говорил хорошо, но Кэтрин почти не слушала. Она смотрела на гроб — простой, дубовый, без украшений, как отец и хотел бы — и думала о том, что в этом ящике лежат руки, которые умели всё. А её собственные руки не сумели ничего.
После службы, когда гроб опустили в землю и первая горсть мокрой глины глухо стукнула о крышку, к Кэтрин стали подходить люди. Один за другим. Они пожимали ей руку, бормотали слова сочувствия — и почти каждый рассказывал историю.
— Он мою Дженни выходил, когда у неё круп был, — сказала молодая женщина с младенцем на руках. — Три ночи у нас просидел. Денег не взял.
— Он мне ногу спас, мисс. Другой доктор отрезать хотел, а ваш батюшка сказал — погодим.
— Он моей матери глаза закрыл. И со мной потом до утра сидел, чтобы я одна не была.
Кэтрин слушала, кивала, благодарила. Каждая история ложилась на сердце, как камень. И каждая — как кирпич в стену, которую она строила внутри себя с той ночи.
Последним подошёл Брэдли. Он долго мял шапку и молчал. Потом сказал хрипло:
— Мы мальчонку Эдвардом назвали. В его честь. Жена сказала — пусть хоть так останется.
И тогда Кэтрин всё-таки заплакала.
* * *
Тётушка Гортензия приехала из Лондона в тот же вечер, когда уже стемнело. Телеграмма застала её в гостях, поезд опоздал, дорогу от станции развезло — обо всём этом она сообщила, ещё не успев снять дорожный плащ.
— Бедная моя девочка! — Миссис Белл обняла Кэтрин так крепко, что зашуршал её шёлк. От неё пахло фиалковыми духами и паровозной гарью. — Я не успела. Господи, я даже на похороны не успела. Ты простишь меня? Скажи, что простишь.
— Конечно, тётя.
Миссис Гортензия Белл была младшей сестрой покойной матери Кэтрин, но на неё совсем не походила. Мама, судя по портрету в гостиной, была тихой, светловолосой, с задумчивыми глазами. Тётушка — маленькая, круглая, подвижная, с тёмными кудряшками, уложенными по последней моде, и быстрым взглядом, который за минуту успевал оценить и обои, и мебель, и платье собеседника. Она говорила много, громко и всегда немного торопливо, словно боялась, что её перебьют.
Кэтрин любила её — той спокойной, чуть снисходительной любовью, какой любят шумных родственников. Отец тётушку тоже любил, хотя называл её «наша маленькая буря».
— Ты похудела, — объявила миссис Белл, отстранив Кэтрин и разглядывая её. — Бледная как смерть. Марта, вы её совсем не кормите?
— Кормлю, мэм, — с достоинством ответила Марта. — Она не ест.
— Будет есть. Я прослежу.
* * *
Завещание огласили в понедельник, в отцовском кабинете. Мистер Кроули, поверенный из Бейквелла, сухой человек с бакенбардами, читал медленно, с паузами, водя пальцем по строчкам.
Новостей оказалось немного, и почти все — плохие.
Дом не принадлежал доктору Мэйфилду. Его, вместе с практикой, тридцать лет назад сдал молодому врачу сквайр Холлингс, и теперь, с кончиной арендатора, дом возвращался к наследникам сквайра. Новый доктор — молодой человек из Шеффилда — должен был приехать к Рождеству.
— К Рождеству, — повторила Гортензия. — Значит, у девочки шесть недель, чтобы собрать вещи и покинуть дом, где она родилась?
— Наследники сквайра проявили великодушие, мэм, — сухо сказал мистер Кроули. — Они могли потребовать освободить дом в течение месяца.
Деньги. Доктор Мэйфилд не был богат — слишком часто он не брал платы. Но он был бережлив, и за тридцать лет на его счету в банке Бейквелла скопилось две тысячи четыреста фунтов. К этому прибавлялась страховка и небольшая сумма от продажи инструментов и лошади. Всё вместе, по подсчётам мистера Кроули, составляло около трёх тысяч фунтов.
— Всё это, — прочитал поверенный, — я оставляю моей возлюбленной дочери Кэтрин Энн Мэйфилд, с тем чтобы она распорядилась этим по собственному разумению. Мои книги, бумаги и записи также оставляю ей, в надежде, что она найдёт им лучшее применение, чем пыльная полка.
Кэтрин почувствовала, как сжалось горло. «В надежде, что она найдёт им лучшее применение». Он знал. Он думал об этом, когда писал.
— Три тысячи, — задумчиво произнесла миссис Белл, когда за мистером Кроули закрылась дверь. — Немного. Но и не нищета. Если вложить в консоли, это даст фунтов девяносто годовых. Жить на это одной нельзя — но как приданое… — Она оживилась. — Как приданое это вполне прилично, Кэтрин. Вполне. Не графиня, конечно. Но для приличного человека — вполне.
— Тётя, сейчас не время…
— Сейчас самое время, дорогая. — Миссис Белл взяла её за руки, и голос её вдруг стал совсем другим — тихим и серьёзным. — Послушай меня. Ты знаешь, как я любила твоего отца. Но он ушёл, а ты осталась. Одна. Без дома. С тремя тысячами, которых хватит лет на пять, если тратить с умом. А что потом? Гувернанткой к чужим детям? Компаньонкой к злой старухе? Я видела, что бывает с такими девушками, Кэтрин. Я видела.

