
Полная версия:
Одна тайна на двоих
И что-то случилось с ним в эту минуту. Что-то, чего не случалось очень давно. А может быть, и никогда.
Он хотел, чтобы она вернулась. Хотел спорить с ней. Хотел узнать, о чём ещё она думает, что ещё читает, что прячется за этими серыми глазами — внимательными, умными, печальными. Хотел снова увидеть, как она краснеет.
Хотел — и это было самое странное — её. Не так, как хотят красивую женщину на балу. Иначе. Сильнее. Её всю: с её острым языком, её отцовской книгой, её траурной лентой и упрямо поднятым подбородком.
Натан встал и пошёл в холл. Мистер Уэбб, управляющий, — седой, сухой, невозмутимый, как дворецкий в доме герцога, — просматривал за конторкой утреннюю почту.
— Уэбб. Девушка в сером. Траур, тёмные волосы, Карпентер под мышкой. Третий день в гостинице.
Уэбб не задал ни одного вопроса. За шестнадцать лет он научился их не задавать.
— Мисс Кэтрин Мэйфилд, сэр. Прибыла двенадцатого с тётушкой, миссис Гортензией Белл, и компаньонкой. Номер триста шесть, окнами в парк. Забронирован до конца июля. — Уэбб помедлил. — Миссис Белл просила отсрочить оплату счёта до окончания сезона, сэр. Я взял на себя смелость согласиться.
— Пусть так и будет. — Натан побарабанил пальцами по конторке. — Мэйфилд, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Кэтрин.
— Что-нибудь ещё, сэр?
— Нет. — Натан повернулся к лестнице, и Уэбб, к своему изумлению, увидел на лице хозяина то, чего не видел уже много лет. Улыбку. — Хотя… да. Если мисс Мэйфилд когда-нибудь заглянет в библиотеку, не мешайте ей.
— Даже если она загнёт уголок страницы, сэр?
— Даже если она вырвет страницу целиком, — сказал Натан Голдсмит и пошёл наверх, насвистывая.
Уэбб проводил его долгим взглядом. Потом снова уткнулся в почту. Но перо в его руке ещё долго не двигалось.
Глава 4. Хантер-стрит
Утро шестнадцатого апреля выдалось ясным — таким ясным, каким Лондон бывает, может быть, раз десять за весну.
Кэтрин проснулась в шесть, хотя легла за полночь. Она долго лежала, глядя в потолок, где по лепным розеткам скользили первые солнечные блики, и слушала, как бьётся сердце. Быстро. Слишком быстро. Как перед экзаменом. Как в ту ночь.
Сегодня.
Она встала, умылась ледяной водой из кувшина и оделась сама, не вызывая горничной. Серое шерстяное платье — самое строгое, что у неё было. Серая шляпка без перьев. Перчатки. Отцовские часы на цепочке — она приколола их к корсажу, под жакет, где их никто не увидит. Ей нужно было, чтобы он был рядом.
Письмо из школы она положила в ридикюль. Потом вынула, перечитала и положила снова.
В половине восьмого в дверь тихо постучали.
— Мисс Мэйфилд? — Элинор заглянула в комнату. Она уже была одета для улицы: тёмный плащ, простая соломенная шляпка, зонтик под мышкой. — Миссис Белл спит. Я сказала горничной, что мы идём на утреннюю прогулку и вернёмся к завтраку. То есть к одиннадцати. Миссис Белл раньше одиннадцати не завтракает.
— Откуда вы знаете?
— Я живу здесь уже четыре дня, — пожала плечами Элинор. — Я наблюдательна. Это профессиональное.
* * *
Они вышли через боковой подъезд, мимо сонного швейцара, и свернули на Пикадилли.
Город просыпался. Дворники мели мостовую. Молочник гремел бидонами. Торговка цветами раскладывала на углу корзины с нарциссами и фиалками, и запах их смешивался с запахом конского навоза и свежего хлеба из пекарни. Омнибус, запряжённый парой гнедых, прогрохотал мимо, и на его империале какой-то клерк в котелке читал газету, держа её обеими руками, чтобы не унесло ветром.
— Возьмём кэб? — спросила Элинор.
— Нет. — Кэтрин покачала головой. — Пешком. Мне нужно… мне нужно подумать по дороге.
Элинор кивнула и больше ни о чём не спрашивала.
Они шли через Сохо — узкие улочки, французские кафе, где официанты в длинных фартуках выносили на тротуар столики, итальянская бакалея с гирляндами колбас в витрине, запах кофе и чеснока. Потом через Оксфорд-стрит, уже шумную, с толпами и экипажами. Потом мимо Британского музея — огромного, серого, с колоннадой, похожей на греческий храм.
Кэтрин почти ничего этого не видела. В голове у неё, как заученный урок, крутилось одно и то же.
«Доброе утро. Меня зовут Кэтрин Мэйфилд. Я получила ваше письмо. Я хотела бы узнать подробнее об условиях поступления…»
Простые слова. Она повторяла их уже неделю. Перед зеркалом. В постели. На прогулке в парке.
Почему же так дрожат колени?
* * *
Брансуик-сквер оказался тихим зелёным квадратом, обнесённым чугунной оградой. Высокие платаны — Элинор многозначительно на них покосилась — только начинали распускаться, и сквозь их ветви просвечивало небо. Вокруг стояли дома из тёмного лондонского кирпича, одинаковые, как солдаты в строю: три этажа, высокие окна, белые карнизы, ступени к чёрным дверям.
Хантер-стрит уходила от сквера на север. Короткая, ничем не примечательная улица.
Кэтрин остановилась на углу.
— Тридцатый дом, — сказала она. — Должно быть, там. Третий от угла.
Она не двинулась с места.
Дом номер тридцать ничем не отличался от соседей. Тот же тёмный кирпич. Те же белые карнизы. Та же чёрная дверь с медным молотком и медной табличкой, которая на таком расстоянии сверкала на солнце, не давая прочитать надпись. Только в окнах первого этажа не было занавесок. И за стёклами угадывались не гостиные с диванами и фикусами, а что-то другое — длинные столы, полки, какие-то стеклянные шкафы.
Кэтрин ожидала… она сама не знала, чего ожидала. Колонн, как у музея? Вывески золотыми буквами? Чего-то, что сразу говорило бы: здесь происходит невозможное. Здесь женщин учат быть врачами.
А это был просто дом.
— Хотите, подойдём ближе? — тихо спросила Элинор.
— Да. — Кэтрин сглотнула. — Да. Конечно.
Они перешли улицу. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять. Теперь можно было прочитать табличку:
«LONDON SCHOOL OF MEDICINE FOR WOMEN»
Ничего больше. Ни часов приёма, ни имён. Просто — школа медицины для женщин. Будто это самая обычная вещь на свете. Будто так и должно быть.
Кэтрин остановилась у нижней ступени.
* * *
Дверь открылась.
Кэтрин отшатнулась так резко, что наступила Элинор на ногу. Из дома вышли две девушки — молодые, может быть, её ровесницы, — в тёмных простых платьях, с охапками книг под мышкой. Одна высокая, рыжеволосая, с веснушчатым лицом. Другая маленькая, в очках, с толстой косой, уложенной вокруг головы.
— …а я тебе говорю, что это была не плечевая артерия, а подмышечная, — горячо говорила рыженькая. — Он нарочно спросил, чтобы нас запутать!
— Он спросил, чтобы проверить, слушали ли мы, — возразила та, что в очках. — А ты не слушала, Мэгги. Ты рисовала на полях его портрет с ослиными ушами.
— Это был не портрет, это была анатомическая зарисовка!
Они засмеялись обе и, сбегая по ступеням, едва не налетели на Кэтрин.
— Ох, простите! — Рыжая остановилась. Её зелёные глаза быстро и внимательно оглядели Кэтрин с головы до ног — серое платье, траурную ленту на шляпке, побелевшие пальцы, вцепившиеся в ридикюль. — Вы к нам?
У Кэтрин пересохло во рту.
— Я… я только…
— Вы поступаете? — Девушка в очках шагнула ближе, и лицо её смягчилось. — Секретарь, мисс Хит, принимает до четырёх. Её кабинет на втором этаже, налево. Не пугайтесь, она только с виду суровая. Заходите, мы не кусаемся.
— Кусаемся, но только на экзамене по анатомии, — добавила рыжая и подмигнула.
Кэтрин хотела что-то ответить. Что-то вежливое, умное, правильное. «Благодарю вас, я как раз туда и направляюсь». Слова были готовы, они лежали на языке.
Она не смогла произнести ни одного.
Девушки ещё раз улыбнулись, переглянулись и пошли дальше, к скверу, продолжая спорить об артериях. Кэтрин смотрела им вслед. На их быстрые, лёгкие шаги. На книги под мышкой. На то, как свободно они держатся — будто весь мир принадлежит им.
Она им завидовала. Так остро, что заболело в груди.
* * *
— Мисс Мэйфилд, — тихо сказала Элинор. — Дверь открыта.
Это была правда. Девушки не захлопнули её за собой, и она так и стояла, приоткрытая на ладонь, а за ней виднелся полутёмный коридор, вешалка с плащами, край лестницы с потёртым ковром.
Кэтрин поднялась на первую ступень. На вторую.
И тут она увидела окно.
Окно первого этажа, справа от двери, — без занавесок. За стеклом была длинная комната с белёными стенами. Ряды скамеек. Чёрная доска, исписанная мелом. А у доски, на железной подставке, стоял скелет.
Обыкновенный учебный скелет. Жёлтые кости, соединённые проволокой. Пустые глазницы. Чуть наклонённый набок череп, будто он к чему-то прислушивается.
Мистер Бонс.
Нет, конечно, не он. Мистер Бонс остался в Дербишире, у доктора Грина. Но этот был так похож — тот же наклон головы, та же чуть отставленная рука, — что у Кэтрин перехватило дыхание.
И всё вернулось.
Столовая в полутьме. Догорающие свечи. Запах перезрелых груш от раздавленной ампулы. Тяжёлые руки отца в её руках — вверх, вниз, вверх, вниз. Флакон дигиталиса в трясущихся пальцах. «Я не знаю дозы. Я не помню. Господи, почему я не помню?»
Его глаза, которые перестали её видеть.
Кэтрин стояла на второй ступени и не могла пошевелиться. Не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные пятна.
Что она здесь делает?
Кто она такая, чтобы входить в эту дверь? Девушка, которая прочитала все книги в отцовском кабинете — и не сумела спасти собственного отца. Девушка, которая знала, как устроено сердце, — и не знала, что делать, когда оно остановилось. Те две девушки, рыжая и в очках, — они настоящие. Они знают, где плечевая артерия, а где подмышечная. А она?
Она самозванка.
Она войдёт, и мисс Хит посмотрит на неё поверх очков и спросит: «Почему вы хотите стать врачом, мисс Мэйфилд?» И Кэтрин придётся ответить. И она скажет правду — потому что не умеет лгать, — и мисс Хит поймёт, что перед ней не будущий врач, а просто испуганная девочка, которая не может простить себе одну ночь.
И её не возьмут. И тогда — всё. Тогда у неё не останется ничего. Ни отца, ни дома, ни мечты.
Пока она не вошла — мечта ещё жива.
Кэтрин медленно спустилась со ступеней.
* * *
Они шли обратно молча. Через Брансуик-сквер, мимо платанов, мимо Британского музея. Кэтрин шагала быстро, глядя под ноги, и щёки у неё горели от стыда.
Струсила. Она струсила. Дошла до самой двери — и повернула назад, как глупая школьница. Что сказал бы отец?
На углу Грейт-Рассел-стрит Элинор вдруг остановилась.
— Здесь есть чайная, — сказала она. — Маленькая, но приличная. Я была в ней позавчера. Давайте выпьем чаю.
— Я не хочу чаю.
— А я хочу. И вы составите мне компанию, потому что одна я сидеть в чайной не могу — это неприлично. — Элинор чуть улыбнулась. — Видите, какое у компаньонки есть преимущество.
Чайная действительно была маленькой — четыре столика, кружевные занавески, хозяйка-шотландка с румяными щеками. Они сели у окна. Им принесли чай в фаянсовом чайнике и тёплые булочки с изюмом.
Кэтрин обхватила чашку обеими руками. Пальцы у неё всё ещё были ледяные.
— Вы, наверное, думаете, что я трусиха, — сказала она, не поднимая глаз.
— Нет, — сказала Элинор. — Я думаю, что вам очень страшно. Это разные вещи.
— Есть разница?
— Огромная. Трус — это тот, кто не идёт, потому что ему не очень-то и хочется. А вы не пошли, потому что вам хочется слишком сильно. — Элинор отломила кусочек булочки. — Когда чего-то очень хочешь, страшно потерять это ещё до того, как получил. Правда?
Кэтрин подняла на неё глаза.
— Откуда вы знаете?
Элинор ответила не сразу. Она смотрела в окно, на улицу, где мимо чайной проезжали кэбы, и в лице у неё мелькнуло что-то незнакомое. Что-то давнее и печальное.
— Знаю, — просто сказала она. — Поверьте мне. Знаю.
Она не стала объяснять. И Кэтрин не стала спрашивать. Но в эту минуту она вдруг поняла, что у тихой, насмешливой, всё замечающей мисс Прайс тоже есть своя тайна. И что когда-нибудь, может быть, Элинор ей её расскажет.
— Скелет в окне, — сказала Кэтрин тихо. — У моего отца был точно такой же. Я в детстве звала его Мистер Бонс и надевала ему на голову папину шляпу.
Элинор ничего не сказала. Только протянула через стол руку и на секунду накрыла её ладонь своей.
* * *
Когда они вернулись в гостиницу, было без четверти одиннадцать. Миссис Белл ещё не выходила из спальни.
Кэтрин закрылась у себя и села за письменный стол. Достала письмо из школы. «В любой удобный ей день после пятнадцатого апреля». Не завтра. Не обязательно сегодня. В любой день.
У неё ещё есть время.
Но одно она поняла сегодня, стоя на второй ступени перед открытой дверью. Она боится не мисс Хит. Не экзамена. Не тётушки Гортензии. Она боится, что недостаточно знает. Что она — та, что прочитала, но не умеет. Что, когда её спросят, она снова будет стоять с флаконом в руке и не помнить дозы.
Значит, надо знать больше. Намного больше.
Отцовские книги остались в ящиках на складе в Кенсингтоне — тётушка не позволила тащить их в гостиницу, «это же не библиотека, Кэтрин, это отель». С собой у Кэтрин была только «Физиология» Карпентера и потрёпанный учебник латыни. Этого мало. Ей нужна анатомия. Фармакология. Ей нужно…
Она вспомнила полоску зелёного света за приоткрытой дубовой дверью. Бесконечные полки до потолка. «Лучшая частная библиотека в Вест-Энде».
* * *
В пять часов в номер постучали, и две девушки-посыльные внесли огромные плоские коробки, перевязанные лиловыми лентами. На каждой золотом было вытиснено: «Мадам Леклер. Бонд-стрит».
— Наконец-то! — Гортензия выпорхнула из спальни, на ходу поправляя кудряшки. — Я уж думала, она никогда не успеет.
Три дня назад, на следующее утро после приезда, миссис Белл объявила, что гардероб племянницы «никуда не годится» — «Кэтрин, дорогая, ты одеваешься как жена викария, причём викария бедного», — и повезла её на Бонд-стрит. Мадам Леклер, маленькая француженка с булавками во рту и глазами ювелира, обошла Кэтрин кругом, как скульптор обходит глыбу мрамора, и произнесла одно слово: «Enfin». Потом были бесконечные примерки, ленты, шнурки, сантиметры. Кэтрин терпела, думая о латыни.
Теперь коробки лежали на диване. Гортензия развязывала ленты одну за другой, и из шуршащей папиросной бумаги появлялись платья.
Дневное — жемчужно-серое, с лиловой отделкой, узкое в талии, с турнюром, который Кэтрин сразу возненавидела. Прогулочное — цвета сирени, с короткой бархатной жакеткой. И вечернее.
Когда Гортензия вынула его из коробки, даже Элинор, сидевшая у окна с рукоделием, тихо ахнула.
Шёлк глубокого фиалкового цвета — тёмный, почти чёрный в складках и вспыхивающий лиловым там, где на него падал свет. Лиф облегал фигуру, как вторая кожа, и заканчивался низким вырезом, открывавшим плечи. Вместо рукавов — узкие полоски чёрного кружева. Юбка падала тяжёлыми волнами и чуть тянулась сзади небольшим шлейфом.
— Тётя, — медленно сказала Кэтрин. — Я в трауре.
— В полутрауре, дорогая. А лиловый — цвет полутраура. Спроси кого угодно.
— У него нет плеч.
— У него есть плечи. Твои. — Гортензия решительно сунула платье ей в руки. — Все вечерние платья так шьют, Кэтрин. Ты была на балах в прошлом году — разве ты видела там хоть одно платье до подбородка? Ты сегодня наденешь его к ужину. Это не обсуждается.
Через час Кэтрин стояла перед высоким зеркалом в своей комнате и не узнавала себя.
Горничная затянула корсет так, что талию можно было обхватить двумя ладонями. Элинор уложила её тёмные волосы в высокую причёску, выпустив на шею несколько вьющихся прядей. Фиалковый шёлк мягко светился в свете ламп. Плечи — белые, гладкие, которых она никогда в жизни не открывала никому, — казались в этой оправе чужими. Над вырезом поднималась и опускалась грудь, и Кэтрин с ужасом поняла, что сейчас её видно гораздо больше, чем она привыкла.
Из зеркала на неё смотрела не дочь сельского врача. Не девушка с отцовской книгой под мышкой. Женщина. Незнакомая, тревожащая, с огромными серыми глазами и испуганно приоткрытыми губами.
— Я не могу так выйти, — прошептала Кэтрин.
— Можете, — сказала Элинор у неё за спиной. Тихо и совершенно серьёзно. — Вы очень красивы, мисс Мэйфилд. Вам просто никто этого не говорил.
* * *
Ресторан «Голдсмита» был залит светом. Хрустальные люстры, белые скатерти, серебро, цветы на каждом столе. Негромкий гул голосов, звон бокалов, где-то в глубине зала — струнный квартет.
Когда Кэтрин вошла вслед за тётушкой, несколько голов повернулось в её сторону. Она почувствовала эти взгляды кожей — открытыми плечами, шеей, спиной — и ей захотелось провалиться сквозь паркет.
Метрдотель проводил их к столику у окна. Кэтрин села, выпрямив спину, и уставилась в меню, не видя ни строчки.
Гортензия была в прекрасном настроении. Она рассказывала, что на дневном приёме у леди Пембертон встретила миссис Ормсби, а у миссис Ормсби есть племянник, а у племянника — поместье в Хэмпшире и восемь тысяч годовых.
— И он будет на балу у Гарденеров в конце месяца, — торжествующе сообщила миссис Белл. — И я уже договорилась, что тебя ему представят. Кэтрин, ты меня слушаешь?
— Да, тётя. Восемь тысяч. Хэмпшир.
Она подняла глаза от меню — и замерла.
У дальней стены зала, возле высокой двери, ведущей в зимний сад, стоял он. Тот самый незнакомец. В чёрном вечернем фраке, с белоснежной манишкой, он что-то негромко говорил метрдотелю, и тот почтительно кивал, едва не кланяясь в пояс.
Будто почувствовав её взгляд, незнакомец повернул голову.
Их глаза встретились через весь зал.
Кэтрин видела, как он её узнал. Сначала — лёгкое удивление: он скользнул взглядом по её лицу, по причёске, по фиалковому шёлку. Потом взгляд его опустился ниже — на открытые плечи, на шею, на линию выреза — и задержался там на одно долгое мгновение. Совсем недолго. Но достаточно, чтобы Кэтрин почувствовала, как жар поднимается от груди к щекам, к ушам, к самым корням волос.
А потом он снова посмотрел ей в глаза. И в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Не насмешка. Не светская оценка, какой мужчины в прошлом сезоне окидывали её с ног до головы, прикидывая, сколько за ней дают. Что-то тёмное, горячее и очень, очень откровенное.
Он медленно, едва заметно склонил голову. Как будто говорил: «Я вас вижу. Всю».
Кэтрин опустила глаза в тарелку. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за соседним столиком.
* * *
Натан Голдсмит видел за свою жизнь сотни красивых женщин в вечерних платьях. Он думал, что его этим уже не удивить.
Он ошибался.
Утром в зимнем саду была девушка в сером — строгая, умная, колючая, с книгой, прижатой к груди, как щит. Он запомнил её глаза и её голос. Он думал о ней весь день.
Сейчас за столиком у окна сидела женщина.
Фиалковый шёлк облегал её, как ладонь. Высокая шея, тонкие ключицы, плечи, светившиеся в свете люстр, как жемчуг. Вьющаяся прядь тёмных волос на белой коже. Грудь, которая — он видел это даже отсюда — поднималась от частого, взволнованного дыхания. И румянец. Тот самый утренний румянец, который теперь заливал не только её щёки, но и шею, и плечи, и уходил ниже, туда, где начинался шёлк.
Она не знала, как действует на мужчин. Это было видно по тому, как она держалась — неловко, напряжённо, будто платье было ей чужим. Та, что знает, — играет. Та, что не знает, — просто существует, и от этого во сто крат опаснее.
Натан почувствовал, как у него пересохло во рту. Желание ударило его — внезапное, острое, почти болезненное, — такое, какого он не испытывал с юности. Он хотел подойти к её столику. Хотел провести пальцем по этой вьющейся пряди на её шее. Хотел увидеть, как далеко уходит румянец.
Вместо этого он поклонился — едва заметно — и отвернулся к метрдотелю.
— Столик у окна, — сказал он ровным голосом. — Миссис Белл и мисс Мэйфилд. Шампанское за счёт заведения. И десерт. Самый лучший.
— Будет исполнено, мистер Голдсмит.
* * *
— Кэтрин! — Гортензия схватила её за руку. — Ты видела? Этот джентльмен у двери. Он на тебя смотрел!
— Не смотрел, тётя.
— Смотрел! Я видела! — Миссис Белл повернулась к официанту, который как раз ставил на их стол серебряное ведёрко с бутылкой шампанского. — Мы не заказывали шампанского.
— С наилучшими пожеланиями от заведения, мадам.
— От заведения? — Тётушка понизила голос. — Скажите, милейший, кто тот джентльмен у двери в зимний сад? Высокий, во фраке?
Официант проследил за её взглядом.
— Это мистер Голдсмит, мадам. Владелец гостиницы.
Кэтрин медленно поставила бокал на скатерть.
Мистер Голдсмит. Владелец. Тот самый, который собирает лучшую библиотеку в Вест-Энде. Тот самый, который выгнал даму за загнутый уголок.
И она сказала ему, что джентльмены говорят о женском уме, ничего в нём не понимая.
— Голдсмит, — задумчиво протянула Гортензия, провожая взглядом высокую фигуру, исчезающую за дверью зимнего сада. — Богат, говорят, невероятно. Но, дорогая, он ведь еврей. — Она вздохнула с искренним сожалением. — Жаль. Такой видный мужчина. Ешь десерт, Кэтрин. Он, наверное, стоит целое состояние.
Кэтрин ела десерт и не чувствовала вкуса.
Она дождалась, пока гостиница затихнет. Пока погаснет свет под дверью тётушкиной спальни. Пока часы в гостиной пробьют полночь.
Она так и не переоделась: не захотела звать горничную, а сама расшнуровать корсет не могла. Только накинула на открытые плечи тёмную шаль, взяла свечу и тихо, на цыпочках, вышла в коридор.
Гостиница спала. Электрические лампы на ночь притушили, и коридоры тонули в мягком полумраке. Ковёр глушил шаги. Где-то далеко внизу пробили часы. Кэтрин спустилась по лестнице на второй этаж и пошла по галерее — мимо закрытых дверей, мимо портретов в золочёных рамах, мимо пальм в кадках, отбрасывавших на стены длинные тени.
Вот они. Двустворчатые двери из резного дуба.
Закрыты.
Она подошла ближе. Положила руку на бронзовую ручку в виде львиной головы. Сердце снова застучало быстро-быстро — но совсем не так, как утром на Хантер-стрит. Утром это был страх. Сейчас — что-то другое. Что-то похожее на азарт.
«Говорят, одну даму он попросил съехать из гостиницы за то, что она загнула уголок страницы».
Теперь она знала, кто он. Знала, что дерзила утром не случайному постояльцу, а хозяину всего этого мраморного дворца. Разумная девушка вернулась бы к себе и легла спать.
Но в полночь все хозяева спят. А ей нужна анатомия. Она не будет загибать уголков. Она только посмотрит. Одним глазком. Только найдёт нужную книгу — и сразу назад.
Кэтрин осторожно нажала на ручку.
Дверь подалась без единого звука.
Внутри было темно — только в дальнем конце зала, у камина, горела настольная лампа под зелёным абажуром. Её свет выхватывал из темноты кусок ковра, край кожаного кресла, стопку книг на столике.
И мужскую руку, лежащую на подлокотнике. С длинными пальцами. С тяжёлым перстнем на мизинце.
Рука шевельнулась. Перелистнула страницу.
Кэтрин узнала этот перстень раньше, чем из темноты раздался спокойный, низкий, чуть насмешливый голос — тот самый, из зимнего сада:
— Входите уже, мисс Мэйфилд. Или закройте дверь. Сквозняк.
Глава 5. Библиотека
Кэтрин Мэйфилд была не робкого десятка.
Она в девять лет залезла на самый высокий вяз в Литтл-Холлоу, чтобы снять оттуда котёнка. В двенадцать — украла отцовский анатомический атлас. В пятнадцать держала тазик, пока отец зашивал распоротую косой ногу батрака, и не упала в обморок, хотя кровь заливала пол. Она не боялась ни мёртвых, ни крови, ни темноты, ни сельских быков.
Но сейчас, стоя на пороге библиотеки со свечой в руке, она поняла, что существует страх совсем другого рода.
Полночь. Пустая гостиница. Тёмный зал. И мужчина у камина, который сегодня вечером смотрел на неё через весь ресторан так, что у неё до сих пор горели плечи.
Разумная девушка повернулась бы и ушла.
Кэтрин вошла и закрыла за собой дверь.
* * *
Он поднялся ей навстречу. В свете лампы она увидела, что он уже без фрака — в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом и тёмном жилете, рукава закатаны до локтей. На столике рядом с креслом стоял бокал с чем-то янтарным, лежала раскрытая книга. Он выглядел совсем не так, как в ресторане. Не хозяином мраморного дворца. Просто мужчиной, который не может уснуть.
— Мисс Мэйфилд. — Он чуть поклонился. — Какая неожиданность.
— Не думаю, что неожиданность, мистер Голдсмит. — Голос у неё прозвучал твёрже, чем она надеялась. — Вы назвали меня по имени, не видя лица.
— Я видел ваш подсвечник. В гостинице только одна постоялица ходит по ночам со свечой, когда во всех коридорах есть электрический свет. Провинциальная привычка. — В уголке его губ мелькнула знакомая складка. — И только одна постоялица смотрела сегодня на мою библиотеку так, будто это рай, а у неё нет пропуска.

