
Полная версия:
Одна тайна на двоих
Она замолчала, и Кэтрин заметила, что в глазах у тёти Гортензии блестят слёзы.
— Ты поедешь со мной в Лондон, — сказала миссис Белл. — Отбудешь траур — полгода, как положено, — а весной мы попробуем снова.
— Снова? — Кэтрин невесело усмехнулась. — Тётя, ты помнишь, чем кончился прошлый сезон?
Миссис Белл помнила. Кэтрин тоже.
* * *
Прошлой весной тётушка уговорила отца отпустить Кэтрин в Лондон на сезон. Отец согласился неохотно — «пусть посмотрит мир, Кэтти, а то вырастешь дикаркой среди овец», — и Кэтрин провела три месяца в тётушкином доме в Кенсингтоне.
Это были худшие три месяца в её жизни.
Она не умела вести светскую беседу — то есть говорить много и ни о чём. Она не умела смеяться шуткам, которые не казались ей смешными. Не умела делать вид, что ничего не знает. На первом же званом обеде, когда пожилой баронет заметил, что женский мозг на целых пять унций легче мужского и потому не способен к наукам, Кэтрин вежливо осведомилась, не следует ли из этого, что слон умнее баронета, поскольку мозг слона весит одиннадцать фунтов.
За столом наступила тишина. Гортензия уронила вилку.
После этого приглашений стало заметно меньше. Молодые люди, которые поначалу записывались к ней в бальную книжечку, теперь предпочитали барышень, умевших восторженно ахать. Один джентльмен, впрочем, проявил настойчивость — но, узнав, что приданое мисс Мэйфилд составит меньше пяти тысяч, быстро переключился на дочь пивовара.
Кэтрин вернулась домой в июле, загорелая от лондонских прогулок, без жениха и без сожалений. Отец встретил её на станции, посмотрел ей в лицо и рассмеялся:
— Ну что, дикарка? Покорила столицу?
— Столица покорилась слону, — ответила она, и они хохотали всю дорогу до дома.
* * *
— Прошлый сезон был ошибкой, — твёрдо сказала Гортензия. — Ты была не готова. Я тебя не подготовила. Это моя вина. Но в этот раз всё будет иначе. В следующем году юбилей королевы — пятьдесят лет на троне! Весь Лондон будет праздновать. Балы, приёмы, гости со всего света. Такого сезона не было целое поколение. Это шанс, Кэтрин. Может быть, последний.
Кэтрин смотрела на неё и думала: тётя не виновата. Она искренне хочет добра. Она одна на всём свете, кроме Марты, кому есть до меня дело.
— Хорошо, тётя, — сказала она. — Я поеду в Лондон.
Миссис Белл просияла и расцеловала её в обе щёки.
Кэтрин не сказала главного. Не сказала, что поедет в Лондон совсем за другим.
* * *
Той ночью, когда дом затих — тётушка спала в маминой бывшей комнате, Марта в своей каморке за кухней, — Кэтрин спустилась в кабинет отца.
Она зажгла лампу и долго стояла посреди комнаты, глядя на книжные шкафы. Через шесть недель всё это придётся упаковать. Книги — в ящики. Скелет Мистер Бонс — продать доктору Грину. Отцовские записи — в сундук. Кабинет станет чужим.
Она подошла к столу и выдвинула нижний ящик. Здесь отец хранил письма. Она искала одно — и нашла его почти сразу, будто отец положил его сверху нарочно.
Конверт с лондонским штемпелем. Дата — март этого года. Внутри — проспект. «Лондонская школа медицины для женщин. Хантер-стрит, 30, Брансуик-сквер. Курс обучения. Условия приёма. Плата за обучение».
На полях — пометки отцовским карандашом. «Вступительный экзамен — латынь, математика, естественные науки. Кэтти справится». «Плата — около 80 ф. в год, пять лет. Много. Но можно». И в самом низу, подчёркнуто дважды: «Поговорить с ней. Не откладывать».
Он отложил. Он ждал подходящего случая. А потом в столовой, за остывшим ужином, сказал: «Мы поговорим об этом. Не сегодня».
Кэтрин опустилась в его кресло и положила проспект на стол перед собой. Восемьдесят фунтов в год. Пять лет. Четыреста фунтов — только за учение. Плюс жильё, книги, инструменты. Три тысячи хватит. С трудом, но хватит. Если не тратить их на бальные платья.
Она достала из ящика лист бумаги, обмакнула отцовское перо в чернильницу и начала писать.
«Уважаемые господа!
Я, Кэтрин Энн Мэйфилд, дочь покойного доктора Эдварда Мэйфилда из Литтл-Холлоу, графство Дербишир, имею честь просить о сведениях относительно поступления в Вашу школу на ближайший возможный срок…»
Рука дрожала. Она остановилась, перечитала первые строки и вдруг испугалась. Что она делает? Девушка из провинции, без связей, без образования, кроме отцовских уроков. Дама из хорошей семьи не может быть врачом — так скажет каждый в лондонской гостиной. Тётушка будет в ужасе. Над ней будут смеяться. Ни один порядочный человек на ней не женится.
Она посмотрела на последнюю строчку отцовских пометок. «Поговорить с ней. Не откладывать».
— Я не буду откладывать, папа, — сказала она вслух. — Ты не успел. Я успею.
Она дописала письмо — ровным, твёрдым почерком, без единой помарки. Рассказала об отце. О том, что с двенадцати лет изучала под его руководством анатомию, физиологию и материю медику. О том, что владеет латынью и немного греческим. О том, что весной будет в Лондоне и просит назначить ей время для собеседования.
Об ужине, ампулах и ночи на ковре в столовой она не написала. Это было только её.
Она запечатала письмо, надписала адрес и спрятала его за корсаж. Завтра утром она сама отнесёт его на почту в деревню. Марте скажет, что идёт за нитками. Тётушке — ничего.
Потом она погасила лампу и долго сидела в темноте отцовского кабинета, слушая, как стучит по стеклу дождь.
Впервые с той ночи ей не было страшно.
У неё была тайна. И у неё была цель.
Где-то в Лондоне, на улице с непривычным названием Хантер-стрит, стоял дом, в котором женщин учили спасать жизни. Весной она увидит его своими глазами.
А тётушка пусть пока выбирает бальные платья.
Глава 3. Лондон
Лондон встретил Кэтрин весной, грохотом и запахом угольного дыма.
Поезд из Дербишира прибыл на вокзал Сент-Панкрас в половине третьего пополудни, двенадцатого апреля 1887 года. Кэтрин вышла на перрон, подняла голову — и замерла. Над ней, на головокружительной высоте, изгибались чугунные арки, а между ними сквозь закопчённое стекло лился бледный апрельский свет. Под этой гигантской крышей, как муравьи, сновали люди: носильщики с тележками, дамы в шляпках с перьями, клерки в котелках, мальчишки-газетчики, выкрикивавшие что-то про юбилей и про ирландский вопрос.
Год назад она тоже стояла здесь. Но год назад она была другой. Год назад её на перроне провожал отец.
— Кэтрин! Не стой столбом, дорогая, тебя затопчут!
Тётушка Гортензия уже распоряжалась носильщиком — маленькая, решительная, в новом лиловом пальто, которое совершенно не годилось для полутраура, но которое она, по её словам, «просто не смогла не купить».
Полгода глубокого траура закончились в марте. Теперь Кэтрин полагалось носить серое и лиловое, а к лету, если тётушка настоит, — даже белое с чёрной отделкой. Чёрное мамино платье осталось в сундуке. Кэтрин не смогла его выбросить.
* * *
Зима прошла как в тумане.
Шесть недель до Рождества она паковала отцовские книги. Каждую брала в руки, листала, находила его пометки — и иногда сидела над одной страницей по полчаса. Доктор Грин купил Мистера Бонса и почти все инструменты, а саквояж Кэтрин оставила себе. Старый, потёртый, пахнущий карболкой. Он ехал сейчас в багажном вагоне, завёрнутый в шаль, на самом дне сундука.
Прощание с Мартой было хуже похорон. Старая служанка не поехала в Лондон — у неё была сестра в Бакстоне, и сестра звала её к себе доживать век. Они стояли на крыльце опустевшего дома, где уже пахло чужим, и Марта, никогда в жизни никого не обнимавшая, вдруг прижала Кэтрин к своей широкой груди и сказала сердито:
— Вы там ешьте. Слышите? А то знаю я вас. Будете над книжками сидеть, а про обед забудете. Он тоже вечно забывал.
— Буду есть, Марта. Обещаю.
— И пишите. Хоть раз в месяц. Я читать не мастерица, но сестра прочтёт.
— Буду писать.
— И не давайте себя в обиду, — добавила Марта, отстраняясь и сморкаясь в передник. — Вы его дочь. Помните это.
Потом была зима в маленьком тётушкином доме в Кенсингтоне: серые дни, бесконечное вышивание, визиты соболезнования, на которых пожилые дамы говорили шёпотом и пили чай с таким видом, будто Кэтрин может разбиться от громкого звука.
И было письмо.
Оно пришло в конце января, на имя мисс К. Мэйфилд, и Кэтрин успела перехватить его у горничной прежде, чем тётушка спустилась к завтраку. Она прочитала его в своей комнате, заперев дверь на ключ, трижды подряд.
Лондонская школа медицины для женщин благодарила мисс Мэйфилд за интерес. Школа сожалела о кончине её отца. Школа сообщала, что для поступления на курс, начинающийся в октябре, мисс Мэйфилд необходимо сдать вступительный экзамен Лондонского университета — латынь, математику, английский язык, естественные науки, — и приглашала её на собеседование к секретарю школы в любой удобный ей день после пятнадцатого апреля.
После пятнадцатого апреля.
Кэтрин спрятала письмо между страниц отцовской «Физиологии» и с тех пор каждую ночь, когда дом засыпал, занималась при свече: латынь, алгебра, геометрия. Она решала задачи на полях старых газет, а утром сжигала их в камине.
Тётушка ничего не замечала. Гортензия была слишком занята.
* * *
— Тётя, — сказала Кэтрин, когда кэб вывернул с Юстон-роуд и покатил на юг, — почему мы едем не домой?
Это был вопрос, который мучил её уже месяц. В начале марта миссис Белл объявила, что на сезон они переезжают в гостиницу. А дом в Кенсингтоне сдают.
— Я же тебе объясняла, дорогая. — Гортензия смотрела в окно и почему-то не поворачивалась. — Одна американская семья — очень богатые люди, у них железные дороги где-то в Огайо, — хотела снять дом на сезон. Они предложили столько, что было бы безумием отказаться. А мы будем жить в самом сердце Лондона! В Кенсингтоне мы на отшибе, Кэтрин. Туда никто не заезжает. А в хорошей гостинице бывает всё общество. Ты встретишь там больше подходящих молодых людей за неделю, чем в Кенсингтоне за год.
Всё это звучало разумно. Но Кэтрин заметила, как тётушкины пальцы в лиловой перчатке нервно теребят ручку ридикюля. И как уже второй месяц из гостиной куда-то исчезают вещи: сначала серебряный чайный сервиз, «отдала почистить», потом маленький пейзаж над камином, «отдала в раму». Ни сервиз, ни пейзаж так и не вернулись.
Кэтрин ничего не сказала. Но запомнила.
* * *
Гостиница называлась «Голдсмит» и стояла на углу Пикадилли и тихой улочки, ведущей к Грин-парку.
Кэтрин ожидала чего-то большого. Она не ожидала дворца.
Шесть этажей светлого портлендского камня. Высокие окна с полукруглым верхом. Над входом — козырёк из чугунного кружева и стекла, под которым одна за другой останавливались кареты. Швейцар в тёмно-зелёной ливрее с золотыми пуговицами распахнул перед ними дверь с таким поклоном, будто они были, по меньшей мере, герцогинями.
Холл был огромный, двухсветный, с мраморными колоннами и галереей по второму этажу. Пол — чёрно-белая шахматная плитка, начищенная до зеркального блеска. Посредине — фонтан, а в нём, честное слово, плавали живые золотые рыбки. Пахло лилиями, воском и чем-то сладким, кондитерским, из ресторана за стеклянными дверями. В углу на рояле кто-то негромко играл вальс.
И — электрический свет. Не газ, не свечи, а настоящие электрические лампы под матовыми колпаками, ровно горевшие без копоти и запаха. Кэтрин читала о них в журналах. Видела впервые.
— Ну? — Гортензия торжествующе сжала её локоть. — Что скажешь?
— Скажу, что здесь, наверное, очень дорого, — тихо ответила Кэтрин.
— Это не твоя забота, дорогая.
Портье за стойкой красного дерева — высокий, худой, с лицом английского епископа — нашёл их фамилию в огромной книге и почтительно наклонил голову.
— Миссис Белл и мисс Мэйфилд. Номер на третьем этаже, окнами в парк. Мистер Уэбб, управляющий, просил передать, что, если вам что-нибудь понадобится, вы можете обратиться лично к нему. — Он протянул ключ на тяжёлой бронзовой груше. — И ещё одно. Ваша компаньонка, мисс Прайс, прибыла час назад. Она ожидает вас в номере.
— Компаньонка? — Кэтрин обернулась к тётушке.
— Ах да, я тебе не сказала. — Миссис Белл махнула рукой. — Сюрприз. Я не могу сопровождать тебя повсюду, дорогая, у меня свои визиты. А молодой девушке нельзя выходить одной. Мне её очень рекомендовала леди Пембертон. Дочь сельского священника, прекрасно воспитана, говорит по-французски. Тебе понравится.
Кэтрин в этом сильно сомневалась. Она представила себе старую деву с поджатыми губами и вязаньем, которая будет следовать за ней по пятам и докладывать тётушке о каждом её шаге.
Как теперь добраться до Хантер-стрит?
* * *
Мисс Элинор Прайс оказалась совсем не старой девой.
Ей было двадцать шесть — всего на пять лет больше, чем Кэтрин. Она стояла у окна их гостиной — высокая, тонкая, в простом сером платье без единого украшения — и, когда они вошли, обернулась. У неё было узкое бледное лицо, гладко зачёсанные каштановые волосы и большие светло-карие глаза, в которых пряталось что-то такое, от чего Кэтрин сразу насторожилась. Смешинка? Или ум?
— Миссис Белл. Мисс Мэйфилд. — Элинор присела в безупречном реверансе. — Надеюсь, дорога не слишком вас утомила.
— Ужасно утомила, — объявила миссис Белл, падая в кресло. — Этот поезд трясёт так, что все кости вытряхивает. Мисс Прайс, будьте ангелом, позвоните, чтобы подали чай. И пусть принесут сэндвичи. И пирожные. Я умираю с голоду.
Пока тётушка распаковывалась в своей спальне, громко командуя горничной, Кэтрин и Элинор остались в гостиной вдвоём. Повисла неловкая пауза.
— Вы, наверное, думаете, что я буду за вами шпионить, — вдруг сказала Элинор, глядя в окно на зелёные кроны Грин-парка.
Кэтрин вздрогнула.
— Я ничего такого…
— Думаете. У вас это на лице написано. — Элинор повернулась, и в уголках её губ мелькнула улыбка. — Не беспокойтесь. Миссис Белл платит мне за то, чтобы вас сопровождать. А не за то, чтобы пересказывать ей, о чём вы думаете. Это разные вещи.
— Вы всегда так прямо говорите?
— Нет. Только когда хочу понять, с кем имею дело. Мой отец говорил: если хочешь узнать человека, скажи ему правду и посмотри, что он сделает.
Кэтрин почувствовала, как что-то внутри неё отпускает.
— Мой отец говорил похожее, — сказала она. — Он был врачом.
— Я знаю. Леди Пембертон рассказала. — Элинор помолчала. — Мне очень жаль.
— А ваш?
— Мой отец — викарий в маленьком приходе в Сомерсете. У него семеро детей и сорок фунтов в год. — Элинор пожала плечами. — Я старшая. Когда тебе двадцать шесть и у тебя нет приданого, выбор невелик. Можно учить чужих детей, можно ходить за чужими старухами, а можно — за чужими юными леди. Последнее, говорят, веселее всего.
— И как? Весело?
— Пока не знаю, — честно сказала Элинор. — Спросите меня через месяц.
Они посмотрели друг на друга — и обе вдруг рассмеялись.
* * *
После чая Гортензия отправилась вздремнуть, а Кэтрин, сославшись на головную боль, ушла к себе.
Её комната была маленькой, но прелестной: кровать под кремовым пологом, туалетный столик с овальным зеркалом, письменный стол у окна. Из окна был виден парк — молодая листва, дорожки, по которым гуляли няни с колясками, — а за ним, вдалеке, крыши Букингемского дворца.
Кэтрин открыла сундук и достала со дна отцовский саквояж. Поставила его на стол. Потом вынула из «Физиологии» сложенное письмо из школы и перечитала его в сотый раз.
«В любой удобный ей день после пятнадцатого апреля».
Сегодня двенадцатое. Через три дня.
Она достала из ридикюля карту Лондона, купленную на вокзале, и развернула её на столе. Нашла Пикадилли. Нашла Грин-парк. Потом повела пальцем на северо-восток — через Сохо, через Оксфорд-стрит, мимо Британского музея — в Блумсбери. Брансуик-сквер. Хантер-стрит.
Две мили. Сорок минут пешком. Двадцать — в кэбе.
Как уйти из гостиницы так, чтобы тётушка не узнала? С компаньонкой. А компаньонка…
В дверь постучали.
Кэтрин торопливо сложила карту и сунула письмо под саквояж.
— Войдите.
Вошла Элинор с перекинутой через руку шалью.
— Миссис Белл просила передать, что ужинать вы будете в ресторане, в восемь. И просила, чтобы вы надели серое шёлковое, а не шерстяное. — Она положила шаль на кровать. Взгляд её скользнул по столу — по саквояжу, по краешку конверта, торчащему из-под него, и задержался на штемпеле. — Это я принесла вам на случай, если в ресторане будет прохладно.
— Спасибо.
Элинор уже повернулась к двери, но на пороге остановилась.
— Мисс Мэйфилд.
— Да?
— Я, кажется, забыла сказать. Я очень люблю долгие прогулки. Особенно по утрам. Говорят, в Блумсбери прекрасные скверы. — Она чуть помолчала. — И, если вы спросите меня, куда мы ходили, я скажу, что мы любовались платанами.
Дверь за ней закрылась.
Кэтрин долго смотрела на эту дверь. Потом перевела взгляд на конверт — на лондонский штемпель и обратный адрес, напечатанный в углу мелким шрифтом: «Лондонская школа медицины для женщин, Хантер-стрит, 30».
Элинор видела. Конечно, видела.
И, кажется, только что предложила ей стать союзницей.
* * *
Вечером, когда они спускались к ужину по широкой мраморной лестнице, Кэтрин увидела в конце галереи второго этажа высокие двустворчатые двери из резного дуба. Одна створка была приоткрыта, и в щель виднелись бесконечные полки с книгами, уходящие под самый потолок, бронзовая лестница на колёсиках и мягкий зелёный свет лампы на столе.
Она остановилась так резко, что тётя Гортензия, шедшая следом, едва не налетела на неё.
— Что там?
— Библиотека гостиницы, мисс, — почтительно ответил проходивший мимо лакей. — Для постояльцев. Говорят, лучшая частная библиотека в Вест-Энде. Хозяин сам её собирает.
— Хозяин? — переспросила Кэтрин.
— Мистер Голдсмит, мисс. — Лакей понизил голос, и в нём прозвучало что-то среднее между уважением и опаской. — Только он не любит, когда его книги трогают без спросу. Особенно редкие. Говорят, одну даму он попросил съехать из гостиницы за то, что она загнула уголок страницы.
— Какой ужас, — сказала Гортензия. — Пойдём, Кэтрин, мы опоздаем.
Кэтрин пошла. Но, спускаясь по лестнице, она оглянулась ещё раз — на полоску зелёного света за приоткрытой дубовой дверью.
Там, наверху, был целый мир книг. И где-то среди них, может быть, нашлось бы то, что ей нужно, чтобы через три дня войти в двери на Хантер-стрит и не опозориться.
А хозяин, который выгоняет постояльцев за загнутые уголки…
Что ж. Значит, уголки загибать не будем.
* * *
Зимний сад Кэтрин обнаружила на третий день.
Он прятался в глубине гостиницы, за ресторанным залом: огромная застеклённая галерея под ажурной чугунной крышей, сквозь которую лилось солнце. Здесь было тепло и влажно, как в оранжерее. Пальмы в кадках поднимали к стеклу растрёпанные веера листьев. Папоротники свешивались с подвесных корзин. Между ними вились дорожки, посыпанные мелким белым гравием, стояли плетёные кресла и мраморные скамьи, а в центре журчал фонтан с бронзовой нимфой, из кувшина которой лилась вода.
Днём здесь пили чай и сплетничали дамы. Но по утрам, до десяти, зимний сад был почти пуст.
Кэтрин приходила сюда читать. Тётушка спала, Элинор писала письма домой, устроившись на скамье у входа — достаточно близко, чтобы соблюсти приличия, и достаточно далеко, чтобы не мешать. А Кэтрин бродила по дорожкам с отцовской «Физиологией» в руках и повторяла вполголоса латинские названия костей запястья.
В то утро она дошла до главы о кровообращении. Об этой главе отец исписал все поля: стрелки, вопросительные знаки, «Не так! См. Гарвея». Кэтрин шла, не отрывая глаз от страницы, разбирая его мелкий почерк, и обогнула большую пальму, не глядя вперёд…
И врезалась в чью-то грудь.
Удар был не сильный, но неожиданный. Книга вылетела у неё из рук, перевернулась в воздухе и полетела прямо в чашу фонтана.
Чья-то рука перехватила её в дюйме от воды.
— Осторожнее, — произнёс низкий голос над её головой. — Карпентер плохо плавает. Я проверял.
Кэтрин подняла глаза.
Перед ней стоял мужчина. Высокий — ей пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Лет тридцати пяти. Тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, коротко подстриженные. Резкий профиль, твёрдый подбородок, тёмные, почти чёрные глаза под прямыми бровями. В уголке губ пряталась едва заметная складка — то ли усмешка, то ли привычка к усмешке. Безупречный тёмно-серый сюртук, белоснежная рубашка, на мизинце левой руки — тяжёлый золотой перстень с тёмным камнем.
Он держал её книгу и смотрел на обложку.
— Прошу прощения, — сказала Кэтрин, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я не смотрела, куда иду.
— Я заметил. — Он не спешил отдавать книгу. Перевернул её, открыл наугад, и брови его чуть приподнялись. — «Принципы физиологии человека». Карпентер. Издание семьдесят шестого года. — Он поднял на неё взгляд, и в тёмных глазах мелькнул неподдельный интерес. — Вы это читаете? Для развлечения?
— Нет, сэр. Для образования. Для развлечения я читаю Диккенса.
Складка в уголке его губ стала глубже.
— И что же Карпентер говорит об устройстве женского ума? Мне всегда было любопытно.
— Ничего, сэр. Карпентер о нём молчит. — Кэтрин протянула руку за книгой. — В отличие от большинства джентльменов, которые о нём говорят, ничего в нём не понимая.
Он рассмеялся — коротко, удивлённо, будто сам от себя этого не ожидал. Но книгу не отдал. Вместо этого перелистнул ещё несколько страниц и остановился на той, что была испещрена карандашом.
— А это чьи пометки? «Не так! См. Гарвея». Ваши?
— Моего отца. Он был врачом.
— Был, — повторил незнакомец, и голос его на мгновение стал тише. Взгляд скользнул по серой траурной ленте на её рукаве. — Простите.
— Не за что прощать, сэр. Вы не виноваты.
Он помолчал, глядя на страницу.
— И с чем же ваш отец был не согласен? Я, признаться, не силён в кровообращении. Знаю только, что сердце качает кровь, а когда перестаёт — человек умирает.
— Карпентер утверждает, что главная причина движения крови по венам — работа сердца, — сказала Кэтрин, сама не понимая, зачем объясняет это незнакомому мужчине посреди зимнего сада. — А отец считал, что этого мало. Что важны ещё мышцы — когда человек ходит, мышцы ног сжимают вены и толкают кровь вверх, а клапаны не дают ей вернуться. Поэтому у тех, кто весь день стоит — у прачек, у лакеев, — так часто болят ноги. Он это видел сам, на сотнях больных. А Карпентер видел только в книгах.
Она замолчала. Незнакомец смотрел на неё так, как, наверное, смотрят на редкую птицу, внезапно севшую на подоконник.
— А зачем, позвольте спросить, юной леди знать, отчего болят ноги у лакеев?
— А зачем джентльмену знать, как устроен его желудок? — парировала Кэтрин. — Разве не достаточно, чтобы это знал его повар?
На этот раз он не засмеялся. Он улыбнулся — медленно, и улыбка совершенно изменила его лицо: оно вдруг стало моложе, теплее и гораздо опаснее.
— Туше, — сказал он и наконец протянул ей книгу. — Мы с вами, кажется, не представлены.
— Не представлены, сэр. — Кэтрин взяла книгу и прижала её к груди. — И моя тётя очень не одобрила бы, если бы мы представились сами. В зимнем саду. Возле нимфы.
— Нимфа никому не скажет. Я ручаюсь за её молчание.
— А я — нет.
Она присела в коротком реверансе, повернулась и пошла прочь по белой гравийной дорожке — к выходу, где на скамье, не поднимая глаз от письма, сидела Элинор. Кэтрин не оглянулась. Ни разу. Хотя очень хотелось.
И всю дорогу до номера чувствовала между лопатками его взгляд.
* * *
Натан Голдсмит стоял у фонтана, пока серое платье не скрылось за пальмами.
Потом сел на мраморный край чаши, рядом с бронзовой нимфой, и долго смотрел на то место, где только что стояла девушка.
Тридцать пять лет. Шестнадцать из них он владел гостиницей, которую отец оставил ему в долгах, а он превратил в лучший отель Пикадилли. Через его холл проходили герцогини и актрисы, наследницы американских миллионов и вдовы индийских набобов. Женщины улыбались ему, роняли веера у его ног, присылали записки, надушенные розой и пачулями. Он знал их всех наизусть. Знал, какой взгляд означает «да», какой — «может быть», а какой — «сколько у вас годовых». Он давно перестал удивляться. Это было единственное, что его по-настоящему угнетало.
А сегодня утром девушка в сером траурном платье врезалась в него за пальмой, едва не утопила Карпентера в фонтане и за три минуты разговора дважды поставила его на место.
Она не кокетничала. Не опускала глаз. Не роняла ничего, кроме книги, — и ту нечаянно. Она объясняла ему, как работают венозные клапаны, так увлечённо, что забыла смутиться. А потом смутилась — когда он слишком долго на неё смотрел, — и румянец залил её щёки до самых ушей.

