Маленькие женщины. Введение и комментарии Джона Маттесона

Последнее непреложное правило в контексте понимания Бронсоном Олкоттом своей утопии состояло в том, чтобы оказать особое влияние на десятилетнюю Луизу. Он намеревался покончить с идеей традиционной семьи, заменив ее концепцией, которую они с Лейном назвали «союз компаньонов». Теория призывала всех членов общины отказаться от личных предпочтений в отношении супругов и кровных родственников и образовать единую, эгалитарную семью, в которой никто не мог бы предъявлять особые права на любовь или верность другого. Поставленная цель – как объяснил ее Олкотт своей жене – заключалась в том, чтобы каждый член общины «скинул оковы собственной личности и снял все ограничения в свободе любви»[34].

Луиза боготворила свою мать, Эбигейл Мэй Олкотт (1800–1877), и отмечала, что та «всегда делала то, что встречалось ей на пути долга и милосердия, и позволяла своей гордости, эстетическому вкусу и комфорту страдать ради любви»

Олкотт привез в Америку Райта, Лейна и его маленького сына Уильяма в октябре 1842 года. В первое утро следующего июня, уже без непостоянного мистера Райта, который, влюбившись в одну реформаторку, на тот момент выстраивал собственный рай, Олкотты и Лейны вступили во владение фермой, которую эти двое приобрели (или, как они бы выразились, освободили от уз мирской торговли) недалеко от Гарварда, в штате Массачусетс. Связанная по рукам и ногам чрезмерной любовью к добродетели община «Фрутлендс» так и не смогла обеспечить себе стабильное положение. Даже в период расцвета ее население, включая шесть членов семьи Олкотт и двух Лейнов, не превышало пятнадцати человек. Когда лето сменилось осенью, количество человек, живущих в общине, пошло на убыль. Бронсон с Лейном в своем стремлении привлечь больше людей, а не получить максимальную выгоду из того, что уже было, часто совершали в целом безуспешные выезды с целью набора новых членов общины, и большая часть тяжкой задачи по управлению фермой ложилась на миссис Олкотт и детей. На вопрос, есть ли на ферме вьючные животные, Абба как-то ответила: «Только одна женщина»[35].

К декабрю остались только Олкотты и Лейны. Отчаянно пытаясь спасти общину во что бы то ни стало, Олкотт и Лейн предложили последовать примеру гораздо более процветающего утопического предприятия – поселения шейкеров в двух или трех милях к северу от Гарварда. Шейкеры пополняли свои ряды через усыновление и обращение новых членов и при этом практически полностью разделялись по гендерному принципу. Когда во «Фрутлендс» пришла поздняя осень, Бронсон Олкотт выдвинул идею о том, что его община тоже должна так поступить. Поскольку единственными оставшимися в общине женщинами были миссис Олкотт и ее дочери, Бронсон, по сути, предложил отделиться от своей кровной семьи. Луиза писала в дневнике: «Все плакали. Мы с Анной ревели в постели, и я молилась Богу, чтобы мы остались вместе»[36]. Семья не распалась. Впрочем, всего пару недель спустя расформировалась сама община «Фрутлендс», а у Бронсона случился серьезный срыв, и на полное восстановление ему потребовались годы.

Однако более значительным в долгосрочной перспективе оказалось влияние эксперимента с общиной «Фрутлендс» на Луизу. Летом 1843 года ее заставили поверить, что семья является первоочередным понятием для человеческих отношений, и поощряли относиться к отцу как к некоему сверхглаве, чей вариант семьи, названный «союз компаньонов», мог разрастаться, нарушая все мыслимые пределы, не имея в буквальном смысле границ в разнообразии и размере. А всего полгода спустя она собственными глазами увидела, сколь опасно хрупкой может в результате оказаться семья. Луиза Мэй Олкотт усвоила этот урок с обеих сторон: как концепцию построения семьи на принципе, отличном от кровного родства, и как твердое убеждение, что в кризисные времена нет задачи важнее, чем ее сохранение. Эти две концепции станут неотъемлемой частью более поздних ее работ.

«Хиллсайд-Хаус» в Конкорде, Массачусетс, также известный как «Уэйсайд-Хаус», был домом семьи Олкотт с 1845 по 1848 год. Именно здесь прошли самые счастливые годы молодой Луизы Мэй Олкотт. Хотя действие «Маленьких женщин» происходит во время и после Гражданской войны, возраст сестер Марч примерно соответствует возрасту сестер Олкотт, когда они жили в этом месте

К счастью, бесконечные на первый взгляд странствия семьи приостановились в апреле 1845 года, наступил период затишья, который продлился три с половиной года. Именно в тот момент, когда Луизе было двенадцать, семья переехала в город Конкорд в дом на Лексингтон-роуд, который они назвали «Хиллсайд-Хаус». Этот дом, теперь более известный под именем «Уэйсайд-Хаус», которое позднее дал ему Натаниэль Готорн, с гордостью претендует на звание самого литературного дома-музея в Америке: в нем проживали Олкотты, Готорны, а еще Маргарет Сидни, автор книг «Пятеро юных Пепперов и как они росли»[37]. Хотя на момент, когда Олкотты вступили во владение домом, вся эта слава была лишь в будущем. Самым важным для Луизы оказалось то, что в новом доме у нее появилась собственная, столь желанная комната, которую ее мама «сделала очень милой и аккуратной» и которую Луиза использовала как убежище, когда ей хотелось подумать, помечтать и пописать. Абба дала дочери намного больше, чем просто место, где можно было скрыться физически.

Луиза записала в своем дневнике: «Люди думают, что я дикая и странная, но мама меня понимает и помогает»[38]. В это время Луиза и «Марми»[39], как Олкотт позже называла ее в своих дневниках, сформировали связь, которая лишь крепла с годами. Абба не только разделяла любовь дочери к литературе и выдуманным историям, но и благожелательно относилась к активным попыткам Луизы справиться со своим, казалось бы, неукротимым нравом. Хотя нет никаких доказательств того, что, как и Марми в «Маленьких женщинах», миссис Олкотт призналась дочери – «я сержусь каждый божий день», у нас есть расшифровки дневников Луизы, которые свидетельствуют, что, как и в романе, Абба советовала дочери «не терять надежды и не бездельничать»[40]. Кроме того, она порекомендовала Луизе постоянно вести дневник и писать стихи, чтобы «меньше волноваться и тревожиться». Бронсон не прекращал поучать Луизу по поводу морально-нравственного роста. Однако если поведение Луизы и стало за эти годы лучше, то не столько ради того, чтобы угодить отцу, сколько для того, чтобы «дарить помощь и утешение, а не доставлять тревоги и неприятности моей дорогой матери»[41].

Старшая сестра Луизы, Анна Бронсон Олкотт (1831–1893) играла главные роли в спектаклях сестер Олкотт. Она мечтала о театральной карьере, но глухота помешала ее желаниям. Луиза воплотила ее черты в образе Мег в «Маленьких женщинах»

К сожалению, Бронсон не смог понять, что связь между Аббой и Луизой была основана исключительно на любви и преданности; он скорее считал такие близкие отношения угрозой своему авторитету. Ему было трудно понять, почему, учитывая все его теоретические выкладки и научно выверенный подход к воспитанию, не он стоит для всех своих детей на первом месте. Более того, его спокойной натуре было невозможно постичь мятежные нравы жены и дочери. Находясь в состоянии гипертрофированного разочарования, он как-то поведал своему дневнику: «Я пока еще недостаточно духовен, чтобы победить этих двух бесов – мать-злодейку и ее дочь»[42]. На некоторое время в отношениях семьи Олкотт возникла трещина. Довольный «безграничным любопытством Луизы, ее острым умом и способным к состраданию сердцем», Бронсон все же продолжал считать других дочерей более близкими ему по духу[43]. Луиза стояла особняком. Поэтому поразительно – а также чрезвычайно важно для последующего творчества Луизы, – что среди сестер Олкотт не возникло подобных разногласий. Их сдружило как общее желание помочь своей нуждающейся семье, так и страстный интерес Анны и Луизы к театру. Ни юный возраст Мэй, ни желание Лиззи отсидеться в зале не служило вразумительным оправданием, когда старшие сестры вынуждали их играть на сцене. Ближе к концу своей жизни Анна Олкотт вспоминала:

В старые добрые времена, когда «Маленькие женщины» еще работали и играли вместе, большой чердак [в доме «Хилсайд-Хаус»] служил подмостками, на которых разворачивались многие драматические празднества. Девочки целый день кого-то обучали, занимались шитьем и помогали матери, поэтому они испытывали небывалый восторг, превращаясь в королев, рыцарей и кавалеров высокого ранга, возносясь в мир фантазий и романтики… Распускались цветы, вздымались леса, звучала музыка, а при лунном свете влюбленные обменивались клятвами верности. Не было никаких границ, возможным становилось все: доспехи, гондолы, арфы, башни и дворцы возникали как по волшебству, и перед восхищенной публикой разыгрывались чудесные сцены, свидетельства доблести и преданности[44].

К тому времени у каждой из девочек стали проявляться те личностные черты, которые позже Олкотт в полной мере развила в своем романе. Самую большую вольность при создании «Маленьких женщин» Луизе пришлось допустить, видимо, со старшей сестрой Анной. По собственному скромному признанию, она не отличалась той великолепной привлекательностью, какой должна была обладать Мэг Марч. И утверждала, что никогда не была «прелестной, тщеславной девицей, которая была не прочь пофлиртовать и всегда старалась выглядеть очаровательно». Позже Анна заявляла, что Луиза намеренно приукрасила ее персонажа, отчасти из-за восхищения старшей сестрой, а отчасти потому, что, как выразилась сама Луиза: «Боже мой, девочки, у нас в книге должна быть хоть одна красотка!»[45] Но некоторая невзрачность Анны терялась перед необычной плавностью ее движений и, как заметил сын Эмерсона Эдвард, «красотой выражения лица, [которая] компенсировала отсутствие оной в ее чертах»[46]. Когда про Анну писал отец, Бронсон Олкотт, он отмечал «ее видящие лишь красоту глаза и приятные образы, состоящие из изящных движений, золотых оттенков и всевозможных славных и загадочных действий и форм»[47].

Когда Бронсон обратился мыслями к Лиззи, которая обретет бессмертие в роли Бет, он написал о «ее тихом нраве и чистых мыслях, ее светлой кротости и глубоком смирении». А еще добавил любопытную фразу: «эгоцентрична в крайней степени своих привязанностей»[48]. В «Маленьких женщинах» Олкотт отмечает тот же парадокс у Бет, которая «жила в своем мире и общалась только с близкими, давно заслужившими доверие людьми». Лиззи – быть может, самой ласковой по природе из четверых – не хватало творческой искры сестер. Она была еще и самой замкнутой из них. По сравнению со своими более смелыми сестрами на эмоциональном уровне она была практически недоступна, и ей это нравилось. В семье, где свободно зачитывали друг другу вслух отрывки из дневников, только Лиззи упорно держала свои личные заметки при себе. Луиза Олкотт чувствовала особую близость к сестре, о чем можно судить по тексту романа, где героиня Лиззи – единственная из сестер Марч, которая осталась со своим именем. Джо и Бет объединяет «какое-то странное притяжение противоположностей». Бет доверяет секреты лишь одной Джо и в принципе оказывает на нее большее влияние, чем кто-либо другой из семьи Марч. Однако чувствуется, что даже Луиза не проникла в самую суть порхающего, неуловимого духа Лиззи. Застенчивая, молчаливая Лиззи была и остается самой загадочной личностью в семье Олкотт.

Единственный известный портрет Элизабет Сьюэлл Олкотт (1835–1858), третьей из четырех сестер Олкотт. Как и Бет в романе «Маленькие женщины», Лиззи была скромной и застенчивой. И, как и Бет, к огромному сожалению, умерла молодой от затяжных последствий скарлатины

Мэй Олкотт составила яркий и энергичный контраст приглушенным тонам образа Лиззи. В детстве Мэй была ребенком «шаловливых радостей и безудержных огорчений», маленьким смерчем с «быстро топающими ножками», «смышлеными глазами и золотисто-каштановыми локонами». Бронсон Олкотт, описывая ее, обратил особое внимание на «словообразовательную способность», что довольно забавно в свете большого количества неудачных оговорок в юном возрасте ее вымышленного двойника[49]. Когда Мэй было двадцать, Луиза отметила ее живость и искрометность, а также то, сколь «старым и тихим» казался дом в ее отсутствие[50]. Волевая и художественно одаренная, кому-то она казалась в юности «высокомерной» и «по-детски деспотичной»[51]. А кто-то, как, например, сын Натаниэля Готорна, Джулиан, влюблялся в нее. Высокая блондинка с густыми волосами, она, как и Эми в «Маленьких женщинах», впадала в отчаяние из-за своего определенно не греческой формы носа и, как в романе, тщетно пыталась выправить его неровности с помощью бельевой прищепки. Луизе Олкотт казалось, что Мэй рождена под счастливой звездой: ей было суждено веселиться и получать от жизни наслаждение, как самой Олкотт, по ее ощущениям, было на роду написано работать на износ. Иногда с гордостью и удовольствием, иногда с сожалением, а иногда в силу банальной привычки Луиза привыкла упорно трудиться и приносить себя в жертву, чтобы у Мэй было больше возможностей и больше удовольствия.

Младшая из сестер Олкотт, Эбби Олкотт (1840–1879), предпочитала свое второе имя Мэй. Иллюстрации к первому изданию «Маленьких женщин» ей, начинающей художнице, давались весьма нелегко. Но впоследствии она значительно улучшила свое мастерство, и ее картины выставлялись в престижном Парижском салоне

Не имея возможности заработать достаточно, чтобы оставаться в «Хиллсайд-Хаус», Олкотты в 1848 году вернулись в Бостон. Здесь их финансовое положение достигло своего дна. Следующие полдюжины лет они были, по выражению Луизы, «бедны как крысы»[52]. Но в целом отсутствие денег и пронзительная чуткость четырех девушек к потребностям друг друга очень их сблизили. Хотя платные выступления Бронсона приносили скромные, но желанные суммы, у каждой из девочек оказалась своя роль в материальной поддержке семьи. Луиза преподавала в школе, работала гувернанткой, занималась шитьем и за гроши продавала в журналы свои ранние рассказы. Анна также занималась преподаванием и брала на себя заботу о чужих детях. Кроме того, Луиза считала ее самым «близким другом и утешительницей»[53]. Лиззи, уже будучи неисправимой домоседкой, стала «нашей маленькой домохозяйкой, нашим ангелом на кухне в подвальном этаже», дав возможность матери открыть в Бостоне бюро по трудоустройству, тем самым добавив в семейный кошелек еще несколько крайне необходимых долларов[54]. Слишком юная, чтобы работать вне дома, Мэй ходила в школу, получала призы за свои рисунки и училась на преподавателя. Хотя на тот момент Олкоттам не хватало финансов даже на самих себя, их дом стал убежищем «для потерявшихся девочек, подвергшихся насилию женщин [и] оставшихся без друзей детей»[55]. В 1855 году, когда семья снимала жилье на Пинкни-стрит, Луиза часто уединялась на чердаке дома, где сидела «в окружении бумаг и кучки яблок, которые жую, пока пишу дневник, сочиняю рассказы и наслаждаюсь стуком дождя по крыше, в тишине и покое»[56]. Как писательница позже поняла, уже тогда она сама послужила прообразом для «Джо на чердаке»[57]. Четыре сестры Олкотт, все вместе, воплотили в жизнь такое наблюдение своего отца: «Семья – всего лишь название для более многогранного синтеза душ»[58]. Ярко ощущая надежную сплоченность дочерей, Бронсон назвал их четверку «золотой командой»[59].

В доме «Орчард-Хаус» в Конкорде семья Олкотт проживала с 1858 по 1877 год. В 1962 году он был признан объектом исторического наследия и с тех пор служит центром притяжения для тех, кто любит Луизу Мэй Олкотт, ее произведения и ее семью

В трудные подростковые и юношеские годы поддержка семьи была величайшим утешением для Луизы Олкотт, а потенциальная потеря этого пусть и застоя, но хотя бы стабильного, ужасала ее неимоверно и постоянно. Этот страх стал воплощаться в жизнь летом 1856 года. Олкотты только что перебрались из Бостона в более деревенский Уолпол в штате Нью-Гэмпшир. Там, верные своим привычкам проявлять сострадание, они подружились с обнищавшей семьей Холл, которые, приобретя немецкие черты, появятся в «Маленьких женщинах» в виде Хаммелей. Бедность Холлов была не такой благородной, как у вымышленных героев романа; они жили в помещении над подвалом, который использовался как свинарник. Луиза Олкотт работала в Бостоне, когда ее мать, Лиззи и Мэй стали ухаживать за больными детьми Холлов. Вернувшись домой, она обнаружила, что Лиззи сильно разболелась, подхватив скарлатину. Лиззи справилась с начальными проявлениями болезни, но лихорадка ослабила ее, окончательно и бесповоротно. Олкотт сделала для своей больной сестры все, что могла. Сам факт того, что у Лиззи подкосилось здоровье, поразил ее чрезвычайно, словно кто-то напал на саму семью. И хотя Луиза не имела привычки молиться вслух, она все же призвала Бога «помочь нам всем и сохранить нас друг для друга»[60].

На какое-то время Лиззи окрепла. Однако через год после первичного заражения сестры Олкотт написала в своем дневнике: «Боюсь, что она может уйти, не прощаясь, ведь ее, похоже, никогда особенно не заботил мир за пределами дома»[61]. До сентября 1857 года Лиззи быстро слабела. В разгар болезни Бронсон Олкотт снова решил перевезти семью жить в Конкорд, уже в третий раз. На этот раз за гигантскую сумму в 945 долларов он приобрел стопятидесятилетний дом на Лексингтон-роуд, в нескольких минутах ходьбы к западу от «Хиллсайд-Хаус» – дома, который приютил семью десятью годами ранее. Поскольку на участке имелось в наличии по меньшей мере сорок яблонь, Бронсон окрестил свой новый дом «Орчард-Хаус» – дом с фруктовым садом. Здание оказалось слишком ветхим, в него нельзя было заселяться сразу. Поэтому Олкотты, ожидая завершения необходимых ремонтных работ, ненадолго разместились в доме на Бедфорд-стрит. Лиззи этого ожидания не пережила. Как-то в начале марта 1858 года она отложила швейную иглу и сказала, что та для нее «слишком тяжелая»[62]. А четырнадцатого числа в три часа ночи Лиззи Олкотт скончалась. Ей не исполнилось и двадцати трех.

В память о Лиззи Олкотт написала стихотворение, которое в отредактированной версии включено в роман «Маленькие женщины», в ту главу, где умирает Бет. Однако в оригинальном стихотворении была строфа, которую Олкотт не стала публиковать, а тихо оставила при себе:

Мой Пилигрим! Из нас из всехТы первый, кто готовДоверчиво идти впередВ страну извечных снов.Научишь нас, что лишь сильнейЛюбовь, когда разрыв…Стать ангелом желаешь ты,На небо нас сманив[63].

Олкотт признавалась, что скучает по Лиззи не так сильно, как боялась. Дошло даже до заявления, что смерть сестры оказала ей услугу, заставив посмотреть в целом на смерть как на нечто «прекрасное… доброжелательное и удивительное»[64]. Однако, несмотря на столь торжественное заверение, Олкотт переживала, когда семья, в отсутствие необходимости заботиться о Лиззи, что и держало их вместе, стала распадаться. «Итак, вот и первая потеря», – написал Олкотт, когда умерла Лиззи[65]. Потери ждали их и в будущем. Мэй уехала в Бостон. Бронсон с головой ушел в ремонт дома, а Абба замкнулась в своих воспоминаниях. Анна, ближайшая подруга Луизы, отдалилась еще больше. Менее чем через месяц после смерти Лиззи она объявила о своей помолвке с высоким интеллигентным мужчиной, из местных, по имени Джон Бридж Пратт. У пары родятся двое детей: Фредерик Олкотт Пратт в 1863 году и Джон Сьюэлл Пратт в 1865-м. Ухаживания Джона Брука за Мэг в романе «Маленькие женщины» Джо воспринимает как чрезвычайно болезненное предательство. Помолвка Анны и Пратта обрушилась на Олкотт с таким же эффектом. Хотя она считала характер Пратта безупречным, называла его «образцовым сыном и братом» и «настоящим мужчиной», но в частной переписке замечала, что никогда не простит ему то, что он забрал у нее Анну[66]. И пока мнимая заброшенность Джо в «Маленьких женщинах» выстраивается ради комического эффекта, долгоиграющие последствия помолвки Анны развернулись в сторону трагедии.

В детстве Джон Бридж Пратт (1833–1870) проживал со своей семьей в утопической общине, известной как «Брук-Фарм». Он женился на Анне Олкотт в 1860 году и выступил прототипом Джона Брука для романа «Маленькие женщины»

В октябре в поисках работы Олкотт переехала в Бостон и ничего не нашла. Такая неудача наряду с недавним истиранием семейных уз направила ее мысли в опасное русло. Ноги сами отнесли ее к городской мельничной плотине, где она стояла и смотрела в воду, размышляя, не прыгнуть ли. Но ей показалось, что это «так заурядно: повернуться и сбежать, хотя битва еще не проиграна», и она отступила от края, «решив схватить судьбу за горло и вытрясти из нее средства к существованию»[67]. Луиза обратилась за советом к Теодору Паркеру, прогрессивному унитарианскому священнику, который стал известен как заклятый враг рабства. Он дал ей тот же совет, что и остальным членам своей паствы: «Доверяй своим ближним и позволь им тебе помочь. Забудь про гордость, проси и соглашайся на самую скромную работу, пока не найдешь то, что хочешь»[68]. Паркер, позже представленный в роли преподобного Пауэра в романе Олкотт 1873 года «Работа»[69], поддержал Олкотт именно так, как ей было необходимо, и она смогла с новой силой развернуться навстречу жизни.

Своим мудрым советом и личным убедительным нравственным примером священник-аболиционист Теодор Паркер помог Олкотт в 1858 году справиться с суицидальной депрессией

Как только Олкотт справилась с кризисом, вызванным объективной потерей одной сестры и субъективной потерей другой, ее жизнь изменилась: она сблизилась с отцом и стала больше писать. Восстановление близких отношений с Бронсоном фактически началось годом ранее; тогда в гости приезжала бабушка со стороны отца, она-то и пояснила Луизе, что «раньше никогда так ясно не осознавала, как многого он добился»[70]. По-новому зауважав идеалы и усилия отца, Олкотт задумала написать о его стремлениях роман, который она назвала бы «Цена идеи»[71]. Следующие пятнадцать лет она будет безуспешно искать способ его написать. Но более явной силой, сблизившей Олкотт с отцом, было его беспокойство по поводу депрессии дочери. Он стал проводить с ней гораздо больше времени и обнаружил, что некогда неуправляемая Луиза теперь «отлично себя вела и доставляла мне огромное удовольствие»[72]. Бронсон впервые проявил сильный интерес к ее творчеству и лично отнес рукопись ее рассказа «Любовь и любовь к себе»[73] редактору престижного журнала Atlantic Monthly. В журнале рассказ приняли, и Луиза с удвоенной силой принялась писать, уже с ощущением, что «я не зря тратила все эти годы, и, возможно, у меня еще будут и напечатанные книги, и издатели и собственное состояние»[74].

Наряду с привлекательным поляком Ладисласом Вишневски, на создание Лори в «Маленьких женщинах» Луизу вдохновил ее друг Альф Уитмен

Рвение, с которым Олкотт стремилась к литературному успеху, не мешало ей с удовольствием вести активную жизнь в Конкорде, жизнь, которая подкидывала все больше и больше идей для «Маленьких женщин». К 1858 году Олкотт с сестрой Анной закончили играть в ими же написанных мелодраматических пьесах, но продолжали довольно активно работать в местном театре. В постановке Ч. Диккенса «Одержимый»[75] Луиза сыграла Софи, жену Дольфуса Теттерби, которого изображал на сцене шестнадцатилетний юноша по имени Альф Уитмен. Уитмен, потерявший некоторое время назад мать, произвел на Луизу впечатление человека «гордого, холодного и застенчивого с другими людьми, грустного и серьезного, его доброе сердце и чуткая совесть указывали на его недостатки, но такого благодарного за проявление сочувствия и доброе слово»[76]. Репетиция за репетицией, Олкотт растопила его сдержанность. Хотя юноша прожил в Конкорде меньше года, они стали верными друзьями, и Олкотт продолжала ему писать вплоть до 1869 года. В начале того года она ему призналась, что именно он воплощал «рациональную половину» Лори в «Маленьких женщинах» и что она включила его «в произведение как одного из лучших и самых дорогих моему сердцу ребят, которых когда-либо знала»[77].

Натаниэль Готорн с семьей владели бывшим домом Олкоттов с 1852 года, который переименовали в «Уэйсайд». Однако, когда Олкотты снова переехали в Конкорд, Готорны находились в Европе. В 1860 году они вернулись, и Олкотт получила новый источник вдохновения для создания живого юного персонажа мужского пола. Джулиану Готорну, единственному сыну писателя, на тот момент только исполнилось четырнадцать. По оценке Олкотт, он был «порядочным мальчиком, у которого на уме были картинки, удочки и веселье»[78]. Со всем юношеским пылом Джулиан моментально влюбился в Мэй. Будучи весьма доверчивым, он вскоре превратился в соблазнительную мишень для шуточных выходок Олкотт. Джулиан не смог забыть, как однажды Луиза и Мэй оповестили его, что ожидается приезд одного родственника, красавчика из Англии, и как 1 апреля действительно прибыл этот стройный усатый незнакомец. Англичанин приобнял Мэй за талию и довел Джулиана до приступа немой ярости, назвав его «мое дорогое дитя». У Джулиана уже сжались кулаки и побагровело лицо, как вдруг незнакомец сорвал с себя черную фетровую шляпу, и копна черных волос упала на талию. Это была не кто иной, как сама Луиза, которая бросилась наутек с криком «Первое апреля – никому не верю!». Хотя сама Олкотт это и отрицала, Джулиан (по крайней мере, позже) считал, что именно он, и никто другой, послужил основой для создания Лори[79].