Маленькие женщины. Введение и комментарии Джона Маттесона

Если, как это подразумевается в романе, жизненный путь даже самой смелой женщины ведет обратно в семью, что можно сказать о концепции прав женщины у Олкотт? Здесь современные критики нашли повод для недовольства. Неужели Эми разъезжает по материку и оттачивает свои художественные способности лишь для того, чтобы выйти замуж за Лори, человека, который, несмотря на все его достойные восхищения усилия по проведению реформ, похоже, недотягивает до жены ни по силе воли, ни по восприятию? Так ли необходимо, чтобы Деми, сын Мэг, тиранил сестру-близняшку Дэйзи, в то время как Дэйзи в ответ на его притеснения «обожала брата и верно служила ему, считая самим совершенством»? Однако самое острое чувство предательства современные читатели склонны испытывать именно в контексте образа Джо. Смело попирая условности и при каждой возможности демонстрируя свою независимость, Джо играла мужские роли в пьесах своих сестер, а в отсутствие отца с гордостью стала главой семьи. На протяжении своего взросления она, казалось, не боялась почти ничего… кроме, что примечательно, самого факта взросления. Давая надежду на – ни больше ни меньше – модель равенства и новой женственности, Джо, похоже, очень мало чего добивается. Отвергнув Лори отчасти из-за страха, что тот «возненавидит мои каракули, а я не смогу без них обойтись», Джо выходит замуж за профессора Баэра, который как раз и убеждает ее отказаться от писательской карьеры. Даже то действо, которое является в романе кульминацией ее путешествия – основание школы Пламфилд, провозглашенной Лори «планом в духе истинной Джо», – почти не отражает ту старую Джо, как, возможно, многие из нас надеялись. Школа с момента ее основания была только для мальчиков; задача Джо – лишь заботиться о молодых учениках, а преподаванием занимается профессор. Влиятельный критик, феминистка Кэролин Хейлбрун удачно сформулировала эту проблему: «Джо переосмыслила период девичества, но задача сделать это с периодом женской зрелости оказалась ей не по зубам». Если бы степенные занятия и удобства Пламфилда выбрала бы Мэг или Эми, то, скорее всего, мы приняли бы такое решение с улыбкой. Однако в контексте бывшей смутьянки Джо такая развязка воспринимается как трусливое бегство.

Вот только это не так, хотя для доказательства Олкотт потребовалось написать еще две книги. Зато уже в «Хороших женах» очевидно, что, если мы принимаем необходимость свадьбы Джо как данность – а издатель был в этом вопросе непреклонен, – она весьма удачно останавливает свой выбор на профессоре Баэре, воплощении интеллекта, добродетели и верности. Хотя Олкотт так не планировала, «Маленькие женщины» и «Хорошие жены» – всего лишь первые тома тетралогии, и характеры персонажей в конце этих книг едва ли можно считать сложившимися. Если Джо в конце «Хороших жен» кажется нетипично послушной и зависимой, в следующих книгах она такой не остается. В романах «Маленькие мужчины» и «Маленькие мужчины выросли» ее мнение о том, как именно следует управлять Пламфилдом, предстает более авторитетным, чем мнение профессора Баэра. Более того, несмотря на свои опасения, профессор не только мирится с писательством Джо, но и создает условия для его процветания. Также можно заметить, что школа для мальчиков недолго остается чисто мужской. Ко времени появления на свет книги «Маленькие мужчины выросли» это учебное заведение превратилось в колледж Лоренца[14] с полностью совместным обучением, где молодые женщины получают профессию (одна из них, Нэн, становится успешным врачом), горячо оспаривают сексистские гипотезы своих современников-мужчин и раньше, чем Билли Джин Кинг, выигрывают у мальчиков в теннис. Но, вероятно, больше всего утешает то, что сама Джо возобновила литературную карьеру, став настолько знаменитой, что ей приходится вылезать через заднее окно, чтобы спрятаться от назойливых представителей прессы. Конечно, Джо больше не тот задиристый, своенравный жеребенок, которым она была в пятнадцать – слава богу, мы все меняемся; на место бурной импульсивности пришла добродушная умиротворенность, а еще столько уважения и земного богатства, сколько можно было пожелать. Возможно, читатель, мечтающий о более революционной судьбе для Джо – чтобы она до самого конца сохранила свою резкость, импульсивность и бунтарскую натуру, – просит от нее то, что сама Джо считала невозможным: никогда не взрослеть.

В книге «Маленькие мужчины выросли» она счастливо устроилась в Пламфилде, при этом у нее есть и «деньги, и слава, и та работа, которую я люблю». Именно она, а вовсе не профессор Баэр, стала в школе истинным мудрецом: именно ей пишут поклонники, когда им нужен мудрый совет. Так, одной читательнице, которая раздумывает, как лучше всего воспитывать семерых дочерей, Джо отвечает, что нужно «предоставить им свободу играть, бегать и нагуливать себе здоровье, а потом уже думать об их занятиях. Они скоро сами найдут свое призвание, если их оставят в покое и не будут втискивать в одну и ту же рамку». Совет Джо вряд ли можно назвать невероятным, но он кратко и емко передает многое из того, что, Олкотт надеялась, получат все девочки: шанс расти, чтобы не дергали и не мешали, открывать в себе и развивать сильные стороны, а еще использовать их по своему усмотрению. Эти три простых подарка – важная часть того, что нужно девочкам (как и мальчикам, женщинам и мужчинам) даже в наши дни.

«Мы правда так жили… по большей части»

Биографическая заметка

В письме, которое Луиза Мэй Олкотт отправила своему редактору Томасу Найлзу непосредственно перед публикацией первого издания «Маленьких женщин», она написала: «Мне не нужны предисловия»[15]. Получается, что данное издание с самого начала нарушает волю автора. Однако сей факт не должен нас излишне тревожить, ведь даже появление «Маленьких женщин» не соответствовало желаниям и не вписывалось в планы Олкотт. Роман она писала с большой неохотой, да и заканчивается он совсем не так, как изначально задумывалось. Олкотт постоянно замечала, что у нее все шло вопреки, а «Маленькие женщины», надо полагать, одна из самых парадоксальных книг в американском каноне. В то время как сама Олкотт сопротивлялась оковам, которые накладывала общепринятая женственность, ее роман на протяжении поколений считался образцом поведения молодых женщин. Хотя Олкотт выросла среди трансценденталистов, воплощения самостоятельности, в своих произведениях она мастерски выписала идеальный образ взаимозависимости. Она вытащила семью из постоянных долгов, опубликовав художественное произведение, воспевающее достоинства благородной нищеты. «Маленькие женщины» – книга, в высшей степени богатая удивительными открытиями: это касается как обстоятельств ее создания, так и лежащего в основе подхода к вопросам семьи, женственности и морально-нравственного роста. При этом больше всего удивилась сама Луиза Мэй. Взявшись за рукопись, она и понятия не имела, что напишет бессмертную детскую классику, как не могла она вообразить, что однажды ее книга будет считаться новаторской в контексте зарождающегося на тот момент американского литературного реализма

Тем не менее мало кто из читающих – или перечитывающих – «Маленьких женщин» хочет удивляться. Наоборот, люди начинают читать эту книгу, чтобы обрести уверенность. Они ищут и находят обещание того, что жизненные трудности, будь то нищета, семья, разделенная расстоянием и войной, или мелкие демоны своего характера, которых нужно усмирить, – все это можно выдержать и преодолеть. И мечтают, чтобы им напоминали: чтобы выиграть эту битву, не нужны изощренные средства защиты, достаточно иметь твердое сердце и любящую семью. При этом в романе не всегда ясно, хватит ли толщины такой брони. Какой читатель, опираясь на личный опыт, не сопереживает страхам Бет, когда та робко отваживается войти в логово властного мистера Лоуренса, или внутренним мукам Джо, когда девушка шаг за шагом осознает, что нужно отпустить детство и начинать делать себе имя в этом большом и крайне равнодушном мире? Непроизвольно сочувствуешь той неловкости, что ощущает Мэг, когда ее проталкивают в социальные круги, в которых она почти не ориентируется, как и тому позору Эми, когда долгожданный обед с ее модным, но таким непостоянным классом рисования превращается в социальную катастрофу. Самый легкий способ выйти из всех этих ситуаций – сбежать и не видеть последствий. Но в жизни не получится сбегать слишком часто или слишком надолго. Это нереально. А именно реализм «Маленьких женщин» находит яркий отклик у читателей со времени первого выхода романа, первая часть которого появилась в 1868 году, а вторая – в 1869 году. Олкотт и сама считала, что история вышла очень хорошая, поскольку она была «простой и правдивой, и ни капельки не сенсационной». По ее словам, «мы и правда так жили… по большей части, и если она [книга] окажется успешной, то именно это и будет причиной»[16].

Но заявленное правдоподобие книги порой ставится под сомнение. Некоторые замечают, что юность самой Олкотт была омрачена более глубокой бедностью и окрашена в эмоционально более темные тона, чем описанные приключения сестер Марч. Тем не менее, по сравнению со многими предыдущими произведениями американской массовой литературы и, конечно, по сравнению с более ранними книгами для детей и подростков, «Маленькие женщины» отличает отсутствие сверхъестественного и вымышленного. Назвав свою книгу реалистическим произведением, Олкотт оказалась гораздо больше права, чем неправа. Даже в тех отрывках, которые Олкотт была вынуждена черпать из своего богатого воображения, «Маленькие женщины» пронизаны сущностью жизни и правды.

Хотя автобиографический колорит придавал жизненность многим великим произведениям американской литературы, трудно вспомнить классический американский роман, который имел бы аналогично глубокие корни в реально прожитом опыте. Поскольку в «Маленьких женщинах» это именно так, жизнь автора приобретает особое значение. И без знакомства с Луизой Мэй Олкотт невозможно по-настоящему понять сам роман.

В декабре 1847 года человек, приехавший в Конкорд, Массачусетс, вполне мог бы встретить пятнадцатилетнюю Луизу Мэй Олкотт – это, кстати, именно тот возраст, которого Джо Марч, ее альтер эго, достигла в самом начале романа «Маленькие женщины». Он столкнулся бы с весьма спортивной девушкой, обладающей невероятной энергией. Олкотт позднее писала, что ни один мальчик не мог быть ее другом, пока она не обгонит его в забеге, и ни одна девочка не могла завоевать ее расположение, «если отказывалась лазить по деревьям, прыгать через заборы и вести себя как сорванец»[17]. Ясное лицо с загорелой кожей, каштановые волосы и карие глаза: Олкотт идеально соответствовала тому, что ее близкий друг назвал «идеалом „темнокожей служанки“»[18]. Жизнь и страсти били в ней ключом. Она была импульсивной и капризной, а временами раздражительной и нервной». По словам того же друга: «Она бегала как газель. Это была самая красивая бегунья, которую я когда-либо видел. И она… очень любила пошалить от души»[19]. Другой знакомый юной Олкотт так запомнил ее лицо: «веселье или досада дарили румянец, от которого пылали» ее щеки, и на него было «очень приятно смотреть»[20]. Физическая энергия Олкотт всецело отразилась на ее характере, и ей было чрезвычайно трудно контролировать эту силу. Даже в памяти ее очень снисходительной старшей сестры Анны она осталась «ужасной девчонкой, всегда готовой на кучу безумных выходок»[21]. Другие находили Луизу Мэй «странной, непредсказуемой особой, полной… каких-то причуд, импульсивной, любящей и постоянно переживающей из-за ограничений, накладываемых тем, что она молодая леди, а не мальчик»[22]. Как видно, трое из только что процитированных свидетелей запомнили, что юную Олкотт словно всегда что-то переполняло, и, скорее всего, это не совпадение. Похоже, ей была свойственна некоторая чрезмерность, избыток эмоций и энергии, который едва могло вместить ее худощавое спортивное тело.

Если бы тот же приезжий снова встретил Олкотт спустя двадцать один год, в год создания «Маленьких женщин», та колоссальная перемена, которую она претерпела, его (или ее), вероятно, успокоили бы. Одному своему поклоннику, который позднее спросил ее в письме, как легко стать успешным писателем, Олкотт ответила, что никак, легкого пути нет. Олкотт сама не раз говорила, что «двадцать лет работала за гроши, без особой известности и совершенно без каких-либо амбиций, кроме как заработать на пропитание, ведь я решила сама себя содержать и занялась этим в шестнадцать лет»[23]. Тяжелая работа – одного этого было достаточно, чтобы лишить Луизу Мэй части румянца на щеках, а она к тому же перенесла страшную болезнь.

Когда Олкотт работала медсестрой в госпитале Union Hotel Hospital в 1862–1863 годах, она едва не умерла от болезни и переутомления. Однако такие испытания научили ее ценить реалистичные сюжеты и привели к первому большому успеху – изданию сборника «Больничные записки»

В январе 1863 года, служа своей стране в качестве медсестры во время Гражданской войны, Олкотт заболела тифозной пневмонией в госпитале, где работала. Врачи ухудшили ситуацию, дав ей большие дозы каломели. Это лекарство, ртутный препарат, осталось в ее организме и чуть ее не убило. От последствий отравления ртутью Луиза Мэй страдала всю оставшуюся жизнь. Симптомы то появлялись, то исчезали; временами она чувствовала себя хорошо, а в другие дни боролась с «нетрудоспособностью, которую я ненавижу больше, чем смерть»[24]. Ее прежняя здоровая, бьющая через край энергия в полной мере так и не вернулась. Комментируя свои портреты, сделанные после болезни, она замечала: «Когда я не похожа на трагическую музу, я выгляжу словно подкопченное последствие великого бостонского пожара»[25]. Как только «Маленькие женщины» прославили ее и ее семью, люди стали толпами стекаться в Конкорд, «чтобы прийти и посмотреть на Олкоттов»[26]. Ее огорчало, что так много посетителей приезжало в надежде увидеть вечно молодую оторву Джо Марч из «Маленьких женщин», а вместо этого лицезрело «уставшую старушку»[27]. Однако, несмотря на изнуряющий эффект времени и болезни, душа ее боролась за то, чтобы оставаться в целом без изменений. Олкотт писала: «Невзирая на возраст, огромное количество работы и правила приличия, время от времени на меня находит приступ прежнего веселья, и оказывается, что я не разучилась шалить, прямо как в дни своего джоанства»[28].

Итак, говоря об авторе «Маленьких женщин», приходится выбирать между двух Олкотт: шумной молодой женщиной с невероятной любовью к забавам и не менее экстраординарным характером или успешной степенной писательницей, все еще щедрой и добродушной, но раньше времени состарившейся. Выбор становится еще сложнее, если одновременно читать письма и дневники этой взрослой женщины. Письма, хотя и признают открыто трудности, с которыми сталкивалась Олкотт, по тону обычно жизнерадостны. Дневники, поскольку уже не подразумевают, что Олкотт нужно выставлять себя в хорошем свете или каким-то образом сохранять лицо, более мрачные и раскрывают женщину, внутренне озлобленную хронической болезнью и разочарованную тем, что нет ни здоровья, ни времени, чтобы попробовать писать книги для взрослой аудитории, чего она всегда хотела.

Ирония состоит в том, что, хотя произведения Олкотт так часто воспевают блага семейной жизни, мощнейшей силой, источившей ее в столь раннем возрасте, выступила ее собственная семья. Отец Луизы, Бронсон, глубоко презиравший любые мирские виды деятельности, в раннем детстве Луизы весьма скромно зарабатывал на жизнь, работая учителем. Когда Луизе еще не исполнилось семи, противоречивые методы обучения и прогрессивные взгляды Бронсона (он принял в свою бостонскую школу чернокожего ребенка, что спровоцировало массовый отток детей из белых семей) положили резкий и сокрушительный конец его карьере. Потом он зарабатывал лишь эпизодически, выступая публично и выполняя сельскохозяйственные работы. Однако у него не было постоянного дохода с того момента, как Луизе исполнилось шесть, и до ее двадцати шести лет. Луиза работала с подросткового возраста, чтобы помочь обеспечить родителей и сестер всем необходимым, с чем был не в состоянии справиться отец. Привычка жертвовать собой ради семьи, приобретенная Луизой в столь юном возрасте, сохранялась до самой ее смерти. Позже она оплатила образование своих племянников, как и художественное образование и путешествия по Европе своей младшей сестры Мэй. Когда Мэй неожиданно умерла, оставив крохотную дочку, опекуном малышки стала Луиза. В пятьдесят пять лет Олкотт написала: «Поскольку я живу не для себя, я держусь за других людей и, надеюсь, когда-нибудь найду время, чтобы умереть»[29]. Спустя всего два дня это время само ее нашло.

Впрочем, семья, которая, похоже, всегда сдерживала Олкотт, в значительной степени придавала ее жизни направление и смысл. Поддержка и наставничество матери, восхищение сестер и неиссякаемый оптимизм отца вдохновляли Луизу в той же мере, в какой она тяготилась их зависимостью от нее. А еще именно семья предоставила Олкотт крупную, определяющую тему для ее произведений: описание тонких, но прочных нитей жизненного полотна эмоций и опыта, что связывают родителя с ребенком, а детей между собой. Из-за своей семьи, но и вместе с ней Олкотт пережила те моменты печали, гнева, разочарования и добытой большими усилиями радости, которые ей предстояло превратить в величайшее художественное произведение.

Портрет Бронсона Олкотта, отца Луизы Мэй

Жизненный путь, в результате которого появилось это произведение, начался 29 ноября 1832 года. Луиза Мэй Олкотт родилась в тридцать третий день рождения своего отца. Ее старшей сестре Анне на тот момент было двадцать месяцев. Две младшие сестры – Элизабет, которую в семье звали Лиззи, и Эбигейл, предпочитавшая свое второе имя Мэй, – присоединились к семье в 1835 и 1840 годах. Место рождения Луизы Мэй – Джермантаун, штат Пенсильвания, – оказалось не более чем промежуточным пунктом на жизненном пути семьи Олкотт, хотя то же самое можно сказать и о многих других домах, где ненадолго останавливались Олкотты и где прошло ее детство. Когда Луиза была маленькой, Бронсон Олкотт, постоянно искавший идеальные условия и зачастую неспособный заплатить за жилье, которое находил, переезжал со своей семьей десятки раз. Первые годы жизни Луизы были для отца одними из самых благополучных. Ей не было и трех, когда он основал школу в Масонском храме в Бостоне, где новаторский подход к обучению превратил его на какое-то время в любимца либеральной части Новой Англии. Полагая, что дети обладают уникальной мудростью, старший Олкотт задавал ученикам столько же вопросов, сколько давал ответов. Предлагая даже очень маленьким детям глубоко задуматься, как работает их разум и в чем смысл моральных норм, Бронсон осознал важность обучения всего ребенка целиком – не только со стороны умственных способностей, но и с точки зрения тела и духа. Принципы, которые он внедрял в школе, Олкотт старался совершенствовать в детской во время воспитания собственных детей. Он старался избегать в своем доме суровой мотивации и плохих эмоций и наполнить его такими образами и звуками, которые возбудили бы любопытство дочерей и привили бы им любовь к миру и гармонии. С тех пор, как родились Анна и Луиза, Бронсон, который сам был заядлым любителем фиксировать все в дневнике, вел отдельные дневники, где записывал каждый примечательный факт развития дочек. С помощью этих записей, которые в итоге заняли сотни страниц, он надеялся раскрыть тайны детского разума. А еще он надеялся, что, когда девочки станут достаточно взрослыми, чтобы писать самостоятельно, они продолжат вести этот проект, создав тем самым исчерпывающую хронологию своей умственной деятельности от колыбели и до могилы. Хотя научная страсть Бронсона со временем поостыла, девочки Олкотт прошли через тщательно задокументированное детство, отмеченное как морально-нравственными границами, так и снисхождением к эстетике. Когда на вечеринке по случаю дня рождения Луизы число гостей превысило число кусков торта, имениннице пришлось отдать лишнему гостю свой кусок. Для сравнения, когда младшая сестра Мэй проявила талант художницы, родители разрешили ей рисовать на стенах в ее комнате. И строгость, и терпимость использовались с целью получить особенных детей, как с моральной, так и интеллектуальной точки зрения.

Школа «Темпл-скул» в Бостоне, место, где Бронсона Олкотта ждала величайшая слава… и самый сокрушительный скандал

Бронсон боялся, что с Луизой он потерпел неудачу. Вместо нежной уравновешенной девушки, которую он надеялся создать, Луиза оказалась упрямым и напористым сорванцом, она была подвержена эмоциональным всплескам и была не против выкинуть какую-нибудь невинную шалость. Казалось, она выступала ходячим опровержением всех драгоценных сердцу ее отца теорий о воспитании детей. Павший духом из-за своенравности дочери, Бронсон попрекнул десятилетнюю Луизу за ее «гнев, недовольство, нетерпение [и] ненасытные аппетиты»[30]. За утешением и поддержкой Луиза обращалась к своей матери Аббе, которая хвалила ее ранние стихи, говоря, что они напоминают произведения начинающего Шекспира, и видела силу там, где ее муж видел только упрямство. «Я верю, – писала она, – что есть натуры, слишком выдающиеся, чтобы можно было их обуздать, и слишком статные, чтобы их можно было сломить. Такова моя Лу»[31]. Луиза в свою очередь считала свою мать «лучшей женщиной на свете»[32].

Поэт и эссеист Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) возглавил американское трансценденталистское движение. Луиза считала его «человеком, который больше всего помог мне своей жизнью, своими книгами, своим обществом. У меня не получится сформулировать в полной мере, чем он был для меня»

Генри Дэвид Торо (1817–1862), автор работы «Уолден» и эссе «Гражданское неповиновение», показал Олкотт праведность мира природы. Когда он умер, она написала: «Хотя он не ходил в церковь, он был лучшим христианином, чем многие из тех, кто ходил»

Семья Олкотт селилась в Конкорде не один, а целых три раза: с 1840 по 1843 год, затем с 1845 по 1848 год и, наконец, в 1857 году. В 1858 году они переехали в дом, который Бронсон окрестил «Орчард-Хаус», где они и оставались до 1877 года. Именно в Конкорде Луиза познакомилась с близкими друзьями своего отца Ральфом Уолдо Эмерсоном и Генри Дэвидом Торо, а также с его чуть менее близким знакомым, Натаниэлем Готорном. Эмерсон поделился с Луизой своей библиотекой. Торо брал ее и сестер гулять на природу и в сплавы на лодках. Ее детство было наполнено интеллектуальными щедротами. А ранние годы еще и прошли в пронзительной нищете. Убежденный в греховности мира денег, Бронсон намеревался личным спартанским примером убедить дочерей в их незначительности. Однако наличие скудной еды и латаной одежды научило Луизу, что на самом деле деньги имеют большое значение. Она преподавала, она шила, она занималась в чужих домах домашней работой… соглашалась на все, лишь бы заработать еще доллар. С восемнадцати лет она записывала в свой дневник каждую крупицу дохода, которая попадалась ей на пути. Даже после того, как успех «Маленьких женщин» принес ей все деньги, о которых она когда-либо мечтала, она упорно заставляла себя писать за плату. Став излишне чувствительной из-за лишений юного возраста, она считала, что никогда не мешает подстраховаться.

Вполне возможно, ключевой эпизод детства Олкотт начался с больших надежд, родившихся в пасмурный июньский день 1843 года, и закончился в январе следующего года в окружении снега и разбитых надежд. Эти семь месяцев засвидетельствовали взлет, падение и крах самого смелого социального эксперимента ее отца – фермы-общины, которую он назвал «Фрутлендс». Идея ее создания впервые пришла к Олкотту во время его поездки в Англию в 1842 году. Благодаря моральной поддержке и финансовым вливаниям Эмерсона он поехал туда по приглашению группы реформаторов, которые были столь воодушевлены американскими теориями воспитания, что окрестили свою экспериментальную школу «Олкотт-Хаус». В Англии Бронсон подружился с Чарлзом Лейном, разочаровавшимся финансовым журналистом, который пришел к выводу, что существующее общество, учитывая степень его морального разложения, практически безнадежно. Вместе с Генри Райтом, еще одним мечтателем из школы «Олкотт-Хаус», Бронсон и Лейн задумали создать «в Америке новое поселение», которое искоренит ошибки общества и послужит моделью обновления этого мира[33]. Эта община полагала покончить с деньгами и частной собственностью. В ней также должны были быть строго исключены любые товары, произведенные рабским трудом: например, хлопок и сахар. Хотя даже эти идеи были достаточно радикальными для 1840-х годов, Олкотт с друзьями в своей моральной чистоте пошли еще дальше. Они, вместе с последователями, собирались помочь животным, воздерживаясь от употребления мяса, рыбы, молока и яиц, а также избегая и других продуктов животного происхождения: никакого шелка, никакой шерстяной одежды, никакой кожаной обуви. У многих такой экстремизм реформаторов вызывал лишь смех. Однако было трудно критиковать чистоту их намерения: прожить жизнь так, чтобы не причинять боли ни одному живому существу.