Потерянная ведьма

– Вот оно, замок башни, а ключ где‑то рядом, – прошептал Альбус, словно касаясь кровоточащей раны, и, завороженный, приблизился к плите. В его голосе дрожала сталь напряжения; сквозила ледяная хватка страха. – Нам предстоит усмирить эти руны. Если справимся, защита башни падёт, и мы сможем войти, избежав неминуемой гибели.

Мы окружили плиту тесным кольцом, как стая голодных хищников, изучающих добычу, и приступили к священнодействию. Сначала клубок рун казался хаотичным и бессмысленным, но постепенно, словно из тумана, проступала структура: это был не случайный набор символов, а система, подчинённая собственной логике – жёсткой и безжалостной.

– Эти руны обращены на север, а те – на юг, – задумчиво пробормотал Лёха, указывая на разные стороны кубиков. Его голос звучал так, будто он пытался выловить из глубин памяти ускользающую разгадку. – Возможно, ответ спрятан именно здесь.

Альбус кивнул; лицо его оставалось напряжённым и сосредоточенным.

– Ты прав, – произнёс он, словно подтверждая собственные догадки. – Направление рун часто становится решающим фактором при создании магических барьеров. Если изменить их положение, защита может ослабнуть.

Он наклонился к плите и пальцем очертил линии на одном из кубиков.

– Значит, эти нужно повернуть на север, те – на юг, – продолжил он, сверяясь с рисунками на стенах. – А вот эти… возможно, направить на восток. Или… подождите.

Я тоже присмотрелась к символам, украшавшим каменные поверхности. Они походили на карту, но с заметными пробелами.

– Альбус, а что если это не просто карта направлений? – спросила я, указывая на один из рисунков. – Посмотри: каких‑то символов не хватает, будто их намеренно скрыли.

– Хмм, – нахмурился он, всматриваясь в изображение на стене. – Вполне возможно, это часть самой головоломки. Значит, нам нужно не только правильно выбрать направления, но и добавить недостающие элементы.

– Или же… – задумчиво произнёс Лёха, вертя в руках один из кубиков, – важна ещё и последовательность. Что если их нужно расставить в определённом порядке?

Мы продолжали обсуждать и анализировать, пока каждый из нас не включился в работу. Время тянулось, но решение всё ещё ускользало. Каждый новый шаг казался одновременно верным и ошибочным. Мы словно бродили в густом тумане, хватаясь за каждую догадку, но все они неизменно разбивались о невидимую стену.

– Если ошибёмся, – пробормотал Никита, с явным беспокойством глядя на кубики, – скорее всего активируем что‑то… нехорошее.

В его голосе слышалось напряжение. Я заметила, как его пальцы слегка дрожали, когда он коснулся одного из камней, будто пытаясь понять, реагирует ли тот на прикосновение.

– Символы на кубиках обозначают стороны света, камни разложены в соответствии с ними, – задумчиво протянул Альбус, нахмурившись и потирая подбородок. – Но их больше, чем четырёх… какой‑то бред.

Его мысли запутывались в попытках найти логику в хаосе.

– Восток символизирует течение вверх, как у перевёрнутого водопада, – внезапно сказал Лёха. Его прищуренные глаза скользили по рисункам на стенах, словно он пытался выловить из них скрытый смысл. Замечание заставило всех замолчать и обдумать услышанное.

– Ты думаешь, на стене показано, как сложить руны? – уточнил Альбус.

– Перевёрнутый водопад… Он нарисован дважды, значит первые две руны – это «Восток»? – медленно произнесла я, поворачиваясь к стене с символами.

Стена перед нами была покрыта сложными, словно живыми, гравировками. Символы казались подвижными, мерцали в тусклом свете.

– Не просто думаю – я в этом уверен, – тихо отозвался Лёха. – Рисунки на стене обозначают стороны света; вопрос в том, верно ли я определил их значения.

– Хорошо, с Востоком всё ясно. А что с Югом? – спросила я.

– Юг, возможно, связан с рассветом. Греческое слово auge означает «блеск, сияние, рассвет». Там изображено солнце, восходящее из-за горы; этот рисунок повторяется трижды – похоже на рассвет. Закат, соответственно, – «Запад», он встречается два раза, – объяснил Лёха.

– Это тот рисунок, где солнце едва видно за горой и приобретает красноватый оттенок? – уточнил Альбус, не сводя взгляда со стены. – А эти завитки между югом и западом?

– Это может быть ветер или вихрь – таких завитков три. Вероятно, они обозначают Север… хотя до конца неясно, – задумчиво произнёс Никита, проводя пальцем вдоль чертежей.

Я вгляделась в узоры, отчаянно ища логику. И внезапно всё встало на свои места.

– Две руны – «Восток», три – «Юг», три – «Север», две – «Запад», – выпалила я, нарушая паузу.

– Другого варианта нет? – переспросил Никита. – Так просто на стене шифр оставили?

– Ну, когда разгадал, кажется, что всё просто, – буркнул Альбус. – Мы же мыслим как маги и мудрецы, знающие историю. Неучи‑следопыты увидели бы лишь картинки – водопады, солнце, завитки – и не додумались до такого.

– Мы рискуем? – уточнила я. – Может, если мы не полностью снимем защиту, а лишь ослабим её, этого будет достаточно.

Альбус резко посмотрел на меня; в его глазах вспыхнуло понимание.

На губах повисли несказанные слова, погребённые под грузом тревожного ожидания. Атмосфера сгущалась и становилась почти ощутимой, как ткань, сотканная из натянутых нервов. Ошибка могла дорого нам стоить – от точности расшифровки зависело всё.

– Хорошо. Действуем максимально осторожно, – прошептал Альбус и бережно коснулся первого кубика. – Без спешки. Пока есть хоть малейший риск ошибки – это может стать катастрофой.

Повинуясь негласному приказу, мы приступили к ритуалу. Пальцы, как чуткие руки художника, аккуратно и с трепетом вращали руны в строго определённом порядке. Каждый жест был точен и осознан, словно мы держали в руках сокровище, способное погубить своих владельцев. Напряжение нарастало с каждой секундой – словно невидимая петля всё туже затягивалась вокруг горла.

– Не торопись, – предостерегла я, заметив, как Никита чуть не поддался соблазну поспешить. По его рукам пробежала дрожь, но он глубоко вздохнул, с трудом совладал с волнением и вернулся к таинственному ритуалу.

Время растянулось в нескончаемую череду мучительных мгновений. И вот последняя руна, словно послушная пешка, встала на своё место на этой загадочной шахматной доске. Мы застыли – дыхание сперло в груди, как перед вынесением приговора.

Вдруг воздух ожил и задрожал – комната, казалось, очнулась от многолетнего забвения. Внезапный пульсирующий звук, как удар колокола, прорезал тишину, заставив мурашки побежать по коже. Магическое поле, до той поры державшее нас в невидимых тисках, ощутимо ослабло. Тягостная тяжесть рассеялась, оставив лишь лёгкий призрачный след.

– Похоже… получилось, – с облегчением прошептала я, вытирая пот со лба.

Воцарилась тишина; мы ошеломлённо переглядывались, не в силах сразу подобрать слова.

– Теперь попробуем войти, – наконец произнёс Альбус. В его голосе звучала непоколебимая решимость, но в то же время угадывалась тревожная осторожность.

С прежней осмотрительностью мы выбрались наружу и направились к главному входу башни, которая теперь казалась менее угрожающей. Наступил решающий момент: я прикоснулась к двери – и ничего не произошло: магическая защита была снята.

– Молодцы, мы действительно команда, – негромко сказал Альбус и толкнул дверь. Петли заскрипели, и тяжёлая створка медленно отворилась, открывая перед нами тёмный, сыростью пропитанный проход. – Жаль только, что нам неизвестно, чего ожидать внутри и стоили ли все эти испытания потраченных нервов.

Мы вошли. Запах плесени и гнили висел в воздухе такой густой завесой, что казалось – его можно попробовать на вкус. Стены башни были опутаны паутиной, пол устилал слой грязи, усыпанный мелкими осколками камня. Никита, заметив лампу, сразу же зажёг её – от неё исходило тусклое, ровное свечение. Луч вырывал из тьмы детали: обломанные балки, трещины в стенах, клочья загадочных узоров, напоминавших древние письмена.

– Здесь… нездоровая тишина, – прошептал Лёха; его голос, странно искажённый эхом, растворился в замкнутом пространстве.

Мы осторожно продвигались вперёд, прислушиваясь к каждому шороху. И вдруг… шум. Лёгкий, едва различимый – он заставил нас замереть.

– Вы это слышали? – прошептал Никита, и рука с фонарём непроизвольно дрогнула.

Шорох повторился, теперь уже гораздо ближе. Холод пробежал по спине. Из-за угла появилась тень – сначала смутная и размытая, потом всё более отчётливая, постепенно приобретая форму.

– Кто здесь?! – резко выкрикнул Альбус.

Из тени появился человек. Его одежда была помята и заляпана грязью, волосы спутаны, а лицо покрыто ссадинами. Он дрожал, как осиновый лист, и, едва сделав несколько шагов, опустился на колени.

– Помогите, – прохрипел он слабым голосом, явно непривычным к словам, словно долгое время молчал. – Мы… мы попали в ловушку. Башня жива. Она… пытается нас поглотить.

Я присела рядом, осторожно положив руку ему на плечо. На это касание он дёрнулся, будто обжёгся.

– Тише, не бойся, мы пришли помочь, – сказала я, намеренно удерживая голос спокойным. – Как тебя зовут? Сколько вас осталось?

– Я… меня зовут Афолиус, – с трудом выговорил он, сглотнув. – Не знаю, сколько нас осталось. Мы разделились, следуя карте. Артефакт так и не нашли, здесь слишком много липовых склянок – лучше их не трогать. А сама башня… она запутывает рассудок. Каждый коридор – новая западня. Я слышал крики, но не смог их отыскать.

Его слова отдавались эхом давнего ужаса. Альбус мрачно прищурился и обратился к нам:

– Нужно искать остальных, – решительно произнёс он. – И разобраться с этой башней, чтобы самим не оказаться её жертвами. А уже потом – артефакт для графа. Его секретарь дал рисунок и описание: что‑то вроде банки, наполненной прахом, с красными иероглифами в углах. Присматривайтесь к склянкам.

– А если башня действительно живая? – тихо спросил Лёха; в голосе его была тревога. – Как ты собираешься её остановить? Серьёзно считаешь, что стоит перебирать вслепую все банки? Это слишком рискованно. Секретарь графа не рассказал, чем уникален артефакт? Вы хоть выясняли детали перед тем, как взяться за задание? Это ведь ваше первое дело, да? Посмотрите на этого бедолагу – уверен, они были куда подготовленнее, но даже им не удалось справиться.

– Мы всё равно найдём выход, – спокойно ответил Альбус. – Они были воинами, а мы – маги.

– Они опытные, а мы – нет, – резко парировал Лёха.

– Мы обезвредили защиту башни, а им это не удалось, – настаивал Альбус. – Так что не спорь, новичок, доверься тем, кто знает толк в магии.

Лёха промолчал, хотя было видно его недовольство. Я понимала: спор бессмысленен – каждый прав по‑своему. Дело зависело не только от опыта, но и от понимания ситуации. Мы уже частично справились с магической защитой – может быть, именно поэтому нам удалось увидеть то, что ускользнуло от профессиональных следопытов.

Мы продолжили путь – теперь уже в компании измученного влиянием башни Афолиуса. Он говорил тихо, указывая направления, в которых могли уйти его спутники. Постепенно стало ясно: маршрут петляет. Что это за ересь – ведь мы же обезвредили защиту? Или мы ограничились лишь тем, что завладели неким «пультом», а сама суть ловушек осталась нетронутой? Коридоры замыкались, превращаясь в хитроумные петли. По стенам тянулись шёпоты и становились всё громче – казалось, что с каждой стороны нас окружают невидимые голоса.

– Не слушайте их, – внезапно остановился Афолиус и крепко схватил меня за руку. В его глазах был ужас. – Если поддадитесь, башня завладеет вашим разумом.

Я кивнула, хотя сердце бешено колотилось в груди. Стены действительно казались живыми: они пульсировали, будто дышали, и издавали едва различимый звук, похожий на биение сердца.

Каждый шаг давался с трудом, словно само пространство пыталось нас задержать. Но мы шли вперёд, потому что другого выхода не было.

Вскоре мы нашли ещё несколько выживших, запертых в одной из комнат. Их лица были бледны, глаза – полны ужаса, тела – истощены до предела. Кто‑то сидел, обхватив голову руками; кто‑то в оцепенении уставился в стену, словно отдаваясь безнадёжности. Но, несмотря на всё, они оставались живы.

– Вы свободны, – мягко произнесла я, стараясь не напугать их сильнее.

Мы также объяснили, что защитные заклинания башни больше не действуют и путь теперь открыт – если только коридоры снова не заведут их назад. Их взгляды говорили сами за себя: никто не рискнул бы идти по этим мёртвым залам в одиночку. Оставаться с нами казалось им меньшим злом, чем вновь оказаться пленниками проклятых узких проходов, где за каждым поворотом могла скрываться опасность.

– Ладно, с эвакуацией всё ясно, – с облегчением сказала я, когда вывели выживших в относительно безопасное место. – Теперь остаётся найти источник этой заразы и уничтожить его. Даже если нас ещё не поглотили, выбраться отсюда будет нелегко.

– Голоса… мерцающие проходы… – задумчиво произнёс Лёха. – Похоже, артефакт и есть этот источник. Если заберём его, магия ослабнет, башня потеряет власть, и тогда мы сможем выйти. Задание будет выполнено.

Все молча кивнули. Мы направились вверх по крутой, скрипящей лестнице. С каждым шагом спираль ступеней, ведущих во тьму, становилась всё зловещей, словно сама башня не желала нас отпускать. Воздух сгущался, пропитывался неведомой силой; дышать и думать становилось всё труднее. Склоняя головы, мы шли вперёд, пока, наконец, не достигли верхней комнаты.

Дверь приоткрывалась узкой щелью, маня в безбрежный зал, наполненный древней пульсирующей магией. Стоило переступить порог – и оказывался в самом эпицентре этой силы. В центре стоял алтарь, словно исполин, окружённый траурным венцом догоревших свечей. На его каменном ложе покоился кувшин – зловещий сгусток, будто застывшая кровь с багряными прожилками. Дыхание перехватило.

– Это источник, – прошептала я, охваченная благоговейным ужасом, сделав неуверенный шаг вперёд. Аура места пульсировала древней, дикой магией, рождавшейся в самом сердце камня. – Мы должны уничтожить его. Граф не справится с такой силой. Никто не должен…

– Значит, остаёмся без финансовой подушки, – пробормотал Альбус, нервно оглядываясь по сторонам. – Глупо. Получается, мы не умеем быть наёмниками. Первая миссия – и мы её провалили. Отказываемся от денег из принципа – это подорвёт нашу репутацию.

– Репутация пострадает куда сильнее, если граф потом обратит своё графство в пепел с помощью артефакта, который мы ему по глупости отдадим, – проворчал Лёха.

Я, будто во сне, медленно приблизилась к алтарю.

– Стой! – голос, раздавшийся как гром, разорвал тишину и заставил каменные стены содрогнуться.

– Кто здесь? – прошипел Альбус, пригибаясь.

Мы замерли, словно скованные невидимыми цепями, и обменялись тревожными взглядами.

– Ты не понимаешь, что творишь! – голос становился всё ближе, обволакивая сознание ледяной пеленой ужаса. Но вокруг по‑прежнему никого не было – только мы, испуганная команда, и бывшие пленники. – Разрушив алтарь и уничтожив сосуд, ты выпустишь меня на свободу. Я – Поглотитель Душ! Понимаешь ли ты, какую бездну собираешься раскрыть перед этим миром?

Слова повисли в воздухе, подобно надгробным плитам, похоронив последние искры надежды. Я лихорадочно оглядывалась, выхватывая из полумрака только зловещее мерцание алтаря и призрачные тени, извивавшиеся по стенам, словно насмешливые демоны.

Внезапно из глубины алтаря хлынул клубящийся мрак – вязкая, живая тьма, растекавшаяся, как чернила, и постепенно принимающая очертания. Она вытянулась в зловещий силуэт, и передо мной возник древний старик с пронзительно холодным взглядом. Его фигура казалась полупрозрачной, почти неосязаемой, но от него исходила волна первозданного, парализующего ужаса.

Один взмах его руки вызвал невидимый ураган: пламя фонарей мгновенно угасло, погрузив всё в непроницаемую тьму. Я инстинктивно прикрыла лицо и, только осмелившись открыть глаза, заметила, что мир застыл – люди застыли, словно статуи, скованные невидимыми цепями. Двигаться могла только я.

– Не бойся, – раздался его голос, одновременно тихий и зловеще-гулкий, словно отголосок преисподней. – Наш разговор должен остаться между нами. Я лишь на краткое мгновение остановил время для твоих спутников.

Я отступила на шаг; леденящая дрожь пробежала по телу.

– Твоё имя? – выдохнула я, с трудом справляясь с ужасом, сковавшим горло.

– Меня зовут Минор, – ответил он и опустил руку. В его взгляде мелькнула тень невыразимой печали, отблеск вечного раскаяния. – Известен я тем…

– Отшельник. Поглотитель Душ, – перебила я, внезапно осознав, кто предо мной. – Если ты Минор, значит… ты тот, кто много веков назад заточил себя в башню, чтобы не причинять людям вреда. Ты не смог совладать с разрушительной силой и выбрал путь самоотречения.

Минор едва улыбнулся; в его улыбке не было радости.

– Ты знаешь мою историю, – произнёс он с мрачным спокойствием. – Но, боюсь, знаешь её не из праздного любопытства и не ради самообразования.

Я не отводила взгляда, ощущая, как сердце стучит всё быстрее.

– Ты изучала меня, – продолжил Минор, и на его губах появилась холодная ухмылка. – Ты вникала в мою судьбу не ради знаний, а ради своего сына. У него такая же сила, как у меня, не так ли? Я вижу это в твоих глазах. Ты стараешься его учить, направлять, чтобы он не прошёл по моим стопам. Но скажи мне: чем вы утоляете этот «голод душ»?

Я стиснула зубы, отчаянно скрывая дрожь от потрясения перед его проницательностью. Казалось, он листал страницы моей души.

– Плохими дядями и тётями, – прошептала я, словно выталкивая слова из самой глубины. – Но подконтрольно воле моего сына. Чёрная дыра и бездна одновременно.

Минор рассмеялся; в его смехе слышалась боль, будто он смеялся не над моими словами, а над собственной судьбой.

– Ты поняла то, до чего я не додумался. Ум и магия у тебя поистине сильны. Мои души – вечный голод, неотделимая часть меня. Они рвут и пожирают без устали, и я бессилен их остановить. А ты… ты создала для них оковы. «Чёрная дыра», как ты сказала?

– Да. Так их проще обуздать, – ответила я, стараясь придать голосу стальной оттенок. – Они больше не скитаются по телу, пожирая всё без разбора. В «чёрной дыре» они одновременно пленники и владыки: медленно, наслаждаясь каждым мгновением, терзают заключённых. Мы приучили их к порядку, даже устраиваем им «прогулки» по расписанию, когда это требуется.

Глаза Минора застынули; в них смешались восхищение, скорбь и безнадёжность.

– Ты знаешь, что это лишь отсрочка, – тихо произнёс он. – Ты понимаешь: однажды они всё равно вырвутся на свободу.

Я опустила взгляд, не в силах выдержать его всепроникающий взор.

– Знаю, – прошептала я, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слёзы. – Но пока это работает… пока ещё работает.

– Ты удивительная, – прошептал Минор; сталь в его голосе надломилась, уступив место робкому восхищению. – Ты соткала щит из пустоты там, где я споткнулся и потерял саму возможность. Моя магия истощилась, оставив лишь грубую, животную силу. Голодные души властвуют во мне – ненасытные тени, пожирающие всё вокруг, а я лишь жалкий сосуд, вместилище их тьмы. Они всегда голодны. Такова их природа. И однажды…

Он замолчал, и волна ледяного ужаса захлестнула меня. Мой сын – сердце сжалось, словно в стальных тисках.

– Ты говорил об отсрочке… Сколько её осталось? Когда они потянутся к моему сыну? – спросила я; голос дрожал, а глаза наполнились слезами, готовыми хлынуть потоком. – Ты ведь всё ещё хоть отчасти повелеваешь ими… так? Или они уже заслоняют тебе взор, когда творят свои кошмары?

Минор замолчал на мгновение, словно взвешивая каждое слово на весах обречённости. Тень промелькнула по его лицу, поглотив мимолётную улыбку.

– Всё зависит от него, от силы воли твоего сына, – наконец произнёс он. – От твоих наставлений, от той искры решимости, что ты в нём зажгла. Но придёт час, и они станут сильнее и поймут, что власть в их руках.

Я сомкнула веки, предательская слеза скатилась по щеке.

– Я верю, что смогу его спасти, – прошептала я, охваченная безутешным горем.

– Ты уже спасаешь его, – тихо ответил Минор. – Но иногда истинное спасение заключается в умении отпустить.

Эти слова пронзили меня больнее клинка, вонзённого под рёбра. Я сжала кулаки до онемения, чтобы не пасть под тяжестью отчаяния.

Минор подошёл ближе. Его фигура, прежде внушавшая почтительный ужас, утратила прежнюю грозность и приняла почти человеческий облик. Тёмные глаза, словно два бездонных колодца, заглядывали в самую душу; в них не было ни злости, ни обвинений – лишь вселенская усталость и неподъёмная тяжесть прожитых веков.

– Я заточил себя здесь, в этой каменной темнице, чтобы уберечь мир, – его голос, низкий и гулкий, прокатился по мёртвому залу, как раскат грома. – Но если ты действительно хочешь спасти своего сына, цена окажется неизмеримо выше.

– Что? – мой голос сорвался, полетев, как подстреленная птица. Я подняла на него взгляд, полный молчаливой мольбы – тот самый вопрос, что преследовал меня с того дня, как я впервые осознала необъятную и пугающую силу, таящуюся в моём ребёнке.

В памяти всплыл тот день, когда я впервые увидела чёрные тени, клубившиеся за его аурой. Эти отвратительные сущности, словно выползшие из бездны, юркие и чуждые, вырывались из своих коконов и, ненасытные, впивались в него подобно пиявкам. Они проникали в плоть и кровь, становясь частью его самого. Я пыталась защитить сына, прикоснуться к нему, отогнать скверну, но моё вмешательство лишь усиливало их сопротивление. Тогда единственным выходом казалось попытаться договориться – выстроить с ними хрупкий мир, найти язык с этой потусторонней мерзостью.

Я подолгу изучала их повадки, наблюдала из тени, стараясь заслужить хоть какое‑то признание чуждого разума. Спокойствие сына и его доверие к мне убедили этих созданий в том, что я не враг. Они росли вместе с ним, крепли, подпитывались его энергией, становясь всё сильнее – и он постепенно истощался. Я понимала: рано или поздно придётся решать проблему – не дать им поглотить его окончательно.

Тогда я создала для них укрытие внутри моего сына, надеясь, что, найдя иное «питание», эти сущности перестанут вредить ему. Я обратилась к древним знаниям, перерывала библиотеки, раскапывала старинные свитки, изучая способы взаимодействия с чудовищами, чтобы дать сыну власть над ними.

Но сейчас, вслушиваясь в тяжёлые слова Минора, я почувствовала, как лёд страха сжимает моё сердце.

– Они возьмут верх, как только почувствуют его слабость, – продолжил он; его тихий ровный голос прозвучал словно приговор.

– Семья стала твоей слабостью? – прошептала я, ощущая, как собственные слова обжигают.

Минор медленно выдохнул; взгляд его потяжелел – казалось, он несёт бремя, непосильное даже столь могущественному существу.

– Именно так. Моя ахиллесова пята, – прошептал он с горечью. – С появлением семьи у них появилось оружие против меня. Благодаря этому они получили надо мной власть.

Слова Минора глубоко ранили меня, отдаваясь болью в груди. Это была не просто история – это была исповедь.

– Пока ты был один, у них не было рычагов воздействия. Они ждали, выжидали удобный случай? – с трудом прошептала я, осознавая, какой ценой он поплатился.

– Верно, – коротко ответил Минор. Его голос стал жёстче, но в нём всё ещё звучала скорбь. – Как только я проявил слабость, они взяли верх. Они обратили против меня то, что для меня было дороже всего. Твой сын сможет устоять, если ты продолжишь учить его. Но этого мало – ему нужен учитель. И помни, – он сделал паузу, и тёмные глаза пронзили меня, – нельзя позволять ему обзаводиться такими же уязвимыми местами, как у меня. Иначе он повторит мою судьбу.

Мои руки задрожали; я прижала ладони к груди, отчаянно пытаясь сдержать охватившее меня отчаяние.

– Что нам делать? – прошептала я; слёзы, неотвратимо нависшие в глазах, подступили к горлу.

Минор посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. На миг мне показалось, что в его глазах промелькнуло сожаление.

– Найдите способ избавить его от этого дара, – произнёс он наконец. – Это единственный путь. Любая сила, в чьей природе есть тень, может стать оружием не только против других, но и против самого её носителя.

Я застыла; его слова отозвались в душе болезненным эхом. Освободить сына от силы? Это казалось одновременно простым и невозможным: способность стала частью его сущности, такой же естественной, как сердце или ум. Она делала его сильным, но могла обернуться погибелью.

– А если нам не удастся найти способ? – прошептала я, боясь услышать ответ.

Минор отвёл взгляд; лицо его окаменело в мрачной задумчивости.

– Тогда он станет таким, как я, – произнёс он наконец. – Или хуже.

Я почувствовала, как невидимая тяжесть опустилась мне на плечи. Внутри бурлили вопросы, которыми хотелось засыпать Минора, но ни один не решался прорваться наружу. Он, казалось, уловил моё смятение.