Двойня от альфы, который меня бросил

— Мам, а папа какого цвета? — спросила она.

Я отложила кисть.

— Серого.

— Красивого?

— У него темно-серая шерсть.

— А Рейн черный.

— Да.

— Тогда я нарисую черного.

— Почему?

— Потому что он большой.

Я посмотрела на рисунок.

На листе уже стояли три волка: один маленький серый, другой коричневый и большая волчица с очень длинными ресницами.

— А четвертый кто будет? — спросила я.

Милана поджала губы.

— Не знаю.

Она взяла черный карандаш, потом отложила.

Матвей продолжал возиться с кораблем.

— Папу рисуй, — сказал он.

— Не хочу.

— Почему?

— Он тебя заберет.

Матвей замер.

Я подошла к ним.

— Милана, давай поговорим.

— Я ничего.

— Я вижу, что ты расстроилась.

Она сердито потерла ладонью щеку. На коже остался темный след.

— Я не расстроилась.

Я села рядом.

— Хорошо. Тогда просто посижу с вами.

Несколько минут никто не говорил.

Потом Милана тихо спросила:

— Мам, а папа меня не любит?

Я почувствовала, как сжалось горло.

Матвей положил корабль на стол.

— Почему ты спрашиваешь, милая?

Дочка упрямо смотрела в рисунок.

— Он Матвея хочет забрать.

— Да.

— А меня не хочет.

Я осторожно убрала карандаш из ее руки.

— Папа принял неправильное решение.

— Потому что я девочка?

Она произнесла это с такой серьезностью, что мне пришлось сделать паузу.

— Он считает, что Матвей должен жить в его доме как будущий наследник. Это не значит, что с тобой что-то не так.

— Тогда почему я ему не нужна?

Матвей отодвинулся на своем стуле.

— Мила...

— Нет! — Она повернулась к брату. — Тебя он заберет. А меня оставит!

— Я не хочу туда!

— Но он тебя хочет!

Дочка всхлипнула.

Я притянула ее к себе. Она сначала сопротивлялась, потом уткнулась лицом в мое плечо.

— Послушай меня, — сказала я. — Ты не должна становиться другой, чтобы папа захотел с тобой познакомиться. Ты моя дочь. И его дочь тоже. То, что он сказал, было неправильно.

— А если бы я тоже сделала когти?

— Это ничего не изменило бы в том, какая ты замечательная девочка.

— Но он бы меня забрал?

Я не знала, что ответить.

Правда заключалась в том, что Лоран требовал сына не потому, что тот единственный ребенок с волчьей силой. Он хотел наследника мужского пола.

Милане было пять лет.

Она не обязана была разбираться в устройстве власти, чтобы понять, что отец предпочел брата.

— Не знаю, что папа сделал бы, — сказала я. — Но тебе не нужно ничего доказывать. Ни ему, ни мне.

Она подняла мокрое лицо.

— А ты нас обоих хочешь?

— Конечно.

— Одинаково?

— Я люблю вас обоих. И не собираюсь выбирать между вами.

Милана еще немного поплакала.

Потом потребовала воды, вытерла нос моим платком и спросила, можно ли все-таки дорисовать черного волка.

— Можно, — сказала я.

— Только это будет не папа.

— Хорошо.

Она вернулась к столу.

Матвей сидел неподвижно.

Я заметила, как он смотрел на сестру.

— Мотя, — позвала я.

Он поднял глаза.

— Это не из-за тебя.

— Я знаю.

— Правда?

Он кивнул, но сделал это слишком быстро.

— Ты спас Милану от телеги. Ты поступил правильно. И появление твоей силы не делает тебя виноватым в том, что сейчас происходит.

Сын посмотрел на свою ладонь.

— А если бы она не появилась, папа бы не приехал.

Вот он и сказал то, чего я боялась.

— Может быть, приехал бы позднее. Но это не значит, что ты должен был позволить телеге ударить сестру.

Матвей нахмурился.

— Нет. Я бы все равно ее оттащил.

— Вот и хорошо.

Я обняла его.

Милана немедленно возмутилась:

— А меня тоже!

Пришлось обнимать обоих.

Они устроились у меня на коленях, хотя давно уже были слишком большими, чтобы помещаться там одновременно.

Мы просидели так несколько минут.

Потом Милана вывернулась и заявила, что хочет есть.

Я отпустила детей и пошла готовить ужин.

На кухне было жарко от плиты. Я резала овощи, прислушиваясь к их разговору в соседней комнате.

Матвей рассказывал сестре, почему у кораблей бывают разные паруса.

Милана спорила, что на ее корабле парус будет в форме цветка.

Я улыбалась, но внутри оставалась неприятная тяжесть.

Раньше мне казалось, что больше всего пострадает Матвей, если Лоран добьется своего.

Теперь я понимала, что дело не только в возможной разлуке.

Милана уже получила от отца первое представление о собственной ценности.

И мне придется потратить немало времени, чтобы оно не осталось с ней на всю жизнь.

На следующий день я снова отправилась в архив.

Надежда не могла прийти до полудня, поэтому утром я работала дома, а дети помогали разбирать безопасные обрезки бумаги.

К двум часам тетя освободилась.

Я забрала из мастерской сумку с документами, проверила кошелек и пошла за заверенной выпиской.

Служащий выдал ее без задержки.

На листе стояли печать архива, номер дела, дата решения и заверенная цитата.

Я внимательно проверила, чтобы ни одна строка не была пропущена.

Затем спросила о втором запросе.

Служащий достал каталог.

— По постановлению 318-Б у нас только публикационная запись и отметка о получении новой редакции Свода.

— То есть протокола нет?

— Здесь нет. В столичной канцелярии может быть.

— Вы можете запросить?

— Можем отправить обычный запрос. Но ответ придет не сразу.

— А если мне нужен именно протокол заседания?

Он посмотрел на мои бумаги.

— Тогда лучше обращаться непосредственно в канцелярию Совета либо через суд.

Я вспомнила слова Ильи Мерна.

Он как раз собирался оформлять судебное обращение.

Правильнее было дождаться его.

Но в голове все время крутилось число оставшихся дней.

Семнадцать.

Вчера было восемнадцать. Завтра станет шестнадцать.

Каждый день ожидания означал, что я еще ближе к заседанию, на котором могли принять решение о Матвее.

— Как быстро обычный запрос отправят в столицу? — спросила я.

— Сегодняшним вечерним курьером, если оформить до закрытия.

— А судебный?

— Вам нужно уточнять у поверенного. Мы судебные запросы без соответствующего основания не составляем.

Я посмотрела на пустой бланк, который он положил передо мной.

Обычный запрос не давал таких же возможностей, как судебный.

Но его можно было отправить уже сегодня.

Я решила, что одно другому не помешает.

— Давайте оформим.

Служащий подвинул мне чернильницу.

Я написала имя, адрес мастерской и основание обращения.

В строке о документе указала:

«Постановление Совета Семи номер 318-Б, которым изменена статья четырнадцать Свода Семи стай».

Дальше потребовалось уточнить, какие именно сведения мне нужны.

Я попросила полный текст постановления, дату заседания, состав присутствовавших и копию регистрационной записи.

Служащий просмотрел заявление.

— Вам нужно указать, для чего запрашиваются материалы.

— Для судебного разбирательства.

— Какого?

Я помедлила.

Можно было написать просто «для ознакомления».

Но тогда канцелярия могла ответить, что опубликованного текста достаточно. Я уже знала, как легко получить в ответ бумагу, которая ничего не объясняет.

Поэтому указала номер дела о передаче Матвея.

А затем добавила фразу, которая казалась мне совершенно естественной:

«В связи с расхождением между действующей редакцией статьи четырнадцать и ее применением в судебных материалах более раннего периода».

Служащий прочитал.

— Подробный запрос.

— Хочу получить подробный ответ.

— Хорошо.

Он поставил штамп.

Я получила квитанцию и убрала ее в папку.

Уже выходя, вспомнила, что Мерн советовал не раскрывать подробности проверки до получения надежных материалов.

На секунду захотелось вернуться и забрать заявление.

Но оно уже было зарегистрировано.

И потом, разве я сообщила что-то секретное?

Любой человек имел право попросить архивный документ.

Я не обвиняла никого в преступлении, не утверждала, что постановление поддельное, и не требовала наказания чиновников.

Просто указала, какое именно расхождение обнаружила.

Если советная канцелярия хранила протокол, его можно было прислать и закрыть вопрос.

Я убедила себя, что поступила разумно.

Однако, возвращаясь к столу, почувствовала знакомое неприятное сомнение.

Мне стоило хотя бы сообщить поверенному, что я собираюсь делать.

Вместо этого я поспешила получить ответ самостоятельно.

Служащий уже убирал папки.

Я задержалась возле стойки.

— Скажите, а где можно посмотреть учет поступления новых редакций Свода? Не сами книги, а сведения о том, когда заменяли страницы.

Он поднял голову.

— У нас есть каталог обновлений. Он хранится отдельно.

— Могу ознакомиться?

— Если ненадолго. Мы скоро закрываемся.

Я пообещала управиться быстро.

Он принес узкую книгу в темном переплете.

Такие каталоги вели для служащих, которым приходилось следить, чтобы на полках не оставались старые редакции законов.

При получении исправлений работник должен был записать дату, номер поступившего пакета и страницы, подлежащие замене.

Я открыла нужный год.

Записи шли не по номерам постановлений, а по датам получения.

Пришлось просмотреть несколько разворотов.

Сначала нашла перечень весенних изменений.

Постановление 318-Б там не упоминалось.

Потом посмотрела летние записи.

Ничего.

В осеннем разделе обнаружилась нужная строка.

«Замена листов Свода Семи стай. Статья четырнадцать. Новая редакция, полученная из центральной канцелярии».

Рядом стояла дата.

Я сверила ее с выпиской.

Постановление, на которое ссылался современный закон, было датировано апрелем.

А новые листы в городской архив поступили только в ноябре того же года.

Семь месяцев.

Я несколько раз проверила числа.

Само по себе запоздалое получение страниц ничего не доказывало.

Центральная канцелярия могла долго печатать новую редакцию. Отдаленные города иногда получали исправления еще позднее.

Но меня насторожило другое.

В строке стояло не «дополнение к Своду», как обычно обозначали новые постановления.

Стояло «замена листов».

Я знала, как работали подобные книги.

Когда принимали закон, изменения сначала включали в официальный перечень постановлений, а затем распространяли новый текст. При обычной замене изношенных или испорченных страниц тоже существовала учетная запись.

Поэтому выражение могло иметь несколько объяснений.

Мне нужно было проверить, какой именно пакет пришел из столицы, кто расписался в его получении и на каком основании старые листы изъяли.

Я перелистнула страницу.

Следующая запись касалась торговых пошлин.

Еще через две строки упоминались правила содержания переправ.

Ничего, что могло объяснить статью четырнадцать.

— Госпожа Савина, — позвал служащий. — Мы закрываемся.

— Сейчас.

Я переписала дату и номер архивной поставки.

Потом заметила маленькую пометку на полях.

Она была сделана другим почерком, более мелким, и содержала ссылку на внутреннюю учетную книгу.

Номер я тоже записала.

— Спасибо, — сказала служащему.

Он забрал каталог.

— Нашли?

— Пока только направление.

— Если понадобится сама учетная книга, оформите заявку. Ее могут выдать в читальный зал.

— Обязательно.

На улице уже зажигали фонари.

Я шла домой быстрее обычного, придерживая сумку под плащом.

Нужно было проверить еще одну вещь.

Не дату постановления и не саму статью.

Порядок, в котором центральная канцелярия рассылала исправления.

За годы работы я видела десятки подобных отметок. Иногда новая редакция приходила через неделю после постановления, иногда через месяц.

Семь месяцев не были чем-то невозможным.

Но если в учетной книге сохранились сведения о пакете, можно было выяснить, что именно получила городская канцелярия.

И, возможно, кто отвечал за замену.

Когда я открыла дверь дома, Милана бросилась ко мне со словами:

— Мам, мы сделали фонарь!

Она держала огромную бумажную конструкцию, криво склеенную по краям.

Одна сторона уже отклеилась.

Матвей выглянул из кухни.

— Только он падает.

— Не падает, а складывается! — возразила сестра.

Я повесила плащ и приняла фонарь.

Он действительно был слишком тяжелым для тонких бумажных креплений.

— Красивый, — сказала я.

— Правда?

— Правда. Только давайте укрепим края.

Милана обрадовалась и побежала за коробкой с обрезками.

Матвей подошел ближе.

— Мам, ты все узнала?

Я присела перед ним.

— Еще не все.

— А когда узнаешь?

— Постараюсь как можно скорее.

Он кивнул.

— Я сегодня не делал когти.

— Хорошо.

— И не буду.

Я положила ладонь ему на плечо.

— Мотя, если они появятся, это не значит, что ты сделал что-то плохое. Мы научимся с ними обращаться. Помнишь, что говорил целитель?

— Что надо не пугаться.

— Верно.

Он вздохнул.

— Я стараюсь.

— Я вижу.

Позже, когда дети уснули, я разложила все полученные документы на кухонном столе.

Старое судебное решение.

Современную статью.

Номер постановления.

Даты.

Квитанцию на запрос в советную канцелярию.

И маленькую заметку из каталога обновлений.

Я начала писать Илье Мерну записку.

Хотела сообщить, что получила заверенную выписку и самостоятельно направила запрос о постановлении 318-Б.

На слове «самостоятельно» остановилась.

Вспомнила, как он просил не распространять подробности проверки.

Но исправить уже ничего не могла.

Я закончила письмо, указала все сведения и положила его в конверт. Утром отправлю первым же посыльным.

Потом снова открыла рабочую папку.

В сорокалетнем деле суд защищал право ребенка оставаться с матерью.

Двадцать восемь лет назад появилась новая статья, отдавшая преимущество отцу-альфе.

Официальные каталоги подтверждали, что такую редакцию действительно распространяли.

Но пока никто не показал мне документ, доказывающий, что Совет законно принял само изменение.

Я смотрела на две даты.

Апрель и ноябрь.

Между ними было семь месяцев и несколько учетных записей, которые мне еще предстояло увидеть.

Я не знала, найдется ли среди них что-нибудь важное.

Не знала и того, кто в столице прочтет мое заявление, когда вечерний курьер доставит его в канцелярию.

Я лишь понимала, что теперь задала вопрос, на который мне могли не захотеть отвечать.

Из детской донесся скрип кровати.

Я быстро собрала бумаги и пошла проверить детей.

Милана спала, прижав к щеке своего бумажного волка.

Матвей лежал рядом, вытянув руку поверх одеяла сестры.

Я поправила ему подушку и постояла возле кроватей.

Завтра мне нужно будет вернуться в архив и найти учетную книгу.

А еще закончить заказ господина Тира, купить детям хлеба и договориться с Надеждой, кто сможет посидеть с двойней во время следующего визита к поверенному.

Обычная жизнь никуда не исчезла.

Просто теперь каждое дело приходилось успевать между попытками защитить наших детей.

Я погасила свет в коридоре и вернулась на кухню.

На столе лежала квитанция с печатью канцелярии.

Мое заявление уже отправлялось в столицу.

В нем стояли мое имя, адрес мастерской, номер дела Матвея и точная статья закона, происхождение которой я собиралась проверить.

Я сложила квитанцию в папку.

Пока это был всего лишь запрос.

Но кто-то в Совете скоро узнает, что мать мальчика, которого собирались забрать, интересуется не только условиями передачи.

Она хочет увидеть, откуда вообще взялось право ее ребенка отнимать.

Глава 4. Слово, которого не было

Утром я обнаружила, что кто-то ночью вытащил из моей сумки квитанцию городского архива.

Сама квитанция лежала под кухонным столом. Рядом валялись два деревянных кубика, огрызок зеленого карандаша и засохшая корочка хлеба.

Я подняла бумагу и посмотрела на смятую печать.

— Матвей!

Сын появился в дверях почти сразу. На нем была домашняя рубашка, которую он упорно отказывался менять на другую, потому что у этой имелся карман для кораблика.

— Что?

— Ты брал бумаги из моей сумки?

Матвей покачал головой.

— Нет.

— А Милана?

Он посмотрел на квитанцию и нахмурился.

— Она вчера искала чистые листы.

Я закрыла глаза на секунду.

Вечером я оставила сумку возле стола, пока готовила детям ужин. Милана рисовала, потом долго выбирала, какую птицу приклеить к бумажному фонарю.

Я не заметила, что она добралась до моих документов.

— Позови сестру, пожалуйста.

Милана пришла с важным видом. На лбу у нее все еще оставалось слабое зеленое пятно, которое так и не удалось отмыть до конца.

— Ты брала бумагу из маминой сумки?

— Только одну.

— Какую?

Она посмотрела на квитанцию.

— Эту.

— Зачем?

— На обратной стороне было чисто.

— Я же показывала тебе коробку с бумагой для рисования.

— Но она стояла далеко.

Я присела перед дочерью.

— Мила, послушай. Сейчас у меня есть очень важные документы. Некоторые из них я не смогу получить снова быстро. Поэтому ничего из моей сумки брать нельзя. Даже если обратная сторона чистая.

Милана опустила глаза.

— Я хотела нарисовать тебе цветок.

— Нарисуешь на другом листе.

— Ты сердишься?

— Немного. Потому что испугалась.

— Что бумага пропала?

— Да.

Она задумалась.

— А если я ее поглажу, она станет ровной?

Я посмотрела на смятую квитанцию.

— Не совсем. Но ничего страшного с ней не случилось.

Милана обрадовалась и потянулась забрать бумагу.

— Тогда я дорисую!

— Нет, — сказала я и убрала квитанцию в папку. — На этой больше не рисуем.

Она обиделась.

Матвей стоял у двери и наблюдал за нами.

— Я же говорил, что надо брать из коробки, — заметил он.

— Ты мне не говорил!

— Говорил.

— Не говорил!

— Дети, — остановила я. — Завтракать.

Пока они спорили о том, кто первым возьмет хлеб, я убрала все судебные документы в отдельную папку и перевязала ее шнуром.

Еще недавно я могла спокойно оставить рабочие записи на кухонном столе. Теперь пришлось привыкать, что даже обычный детский рисунок способен заставить меня искать важную бумагу по всему дому.

После завтрака пришел посыльный.

Он принес ответ из училища и заверенную копию заключения городского целителя.

Руководительница подготовительной группы подтверждала, что детей не станут передавать посторонним без моего письменного согласия или надлежащего судебного распоряжения.

Целитель подробно описал первое проявление силы Матвея.

В заключении говорилось, что мальчик не нападал на окружающих, а проявление возникло во время попытки защитить сестру от опасности.

Я прочитала эти строки дважды.

Наконец появился документ, который подтверждал не просто наличие волчьей силы, но и обстоятельства ее появления.

Я заплатила посыльному, убрала бумаги и посмотрела на часы.

До прихода Надежды оставалось несколько часов.

Она работала с раннего утра и обещала освободиться после обеда. Если в лечебнице не случится ничего непредвиденного, я смогу снова отправиться в архив.

За последние дни я побывала там чаще, чем за предыдущие два месяца.

Но теперь знала, что искать.

Вчера мне удалось обнаружить номер учетной книги, связанной с заменой листов Свода Семи стай.

Старая редакция статьи четырнадцать защищала право ребенка оставаться с фактически воспитывающим его родителем.

Новая отдавала преимущество отцу-альфе.

Между ними находилось постановление Совета двадцативосьмилетней давности.

Я хотела увидеть не только его номер, но и путь, которым измененный текст попал в официальные книги.

В мастерскую мы пришли около десяти.

Матвей нес деревянный кораблик. Милана тащила коробку с карандашами, хотя я предлагала положить ее в сумку.

Она заявила, что коробка принадлежит ей и она сама будет ее нести.

Я не стала спорить.

На улице было сухо, но прохладно. После дождей дорога возле пекарни превратилась в вязкую полосу грязи, и мне пришлось по очереди переносить детей через самый глубокий участок.

— Я сам могу! — возмутился Матвей.

— Вижу. Но тогда придется возвращаться за чистыми сапогами.

Он посмотрел на грязь и больше не спорил.

В мастерской я усадила детей за стол в передней комнате, выдала бумагу и достала заказ господина Тира.

Старые письма оказались в плохом состоянии.

Одно почти полностью пропиталось водой, и чернила на нижней половине страницы расплылись. Другое надорвали при попытке развернуть.

Я начала с самого простого листа.

Осторожно расправила сгибы, подложила тонкую защитную бумагу и проверила, не осыпается ли краска от прикосновения.

Работа требовала терпения.

Мне нравилось, что здесь каждое движение имело понятную цель. Если бумага была влажной, ее нужно было высушить. Если край надорвался, подобрать укрепляющий материал. Если чернила ослабли, не трогать их, пока не проверишь, как они реагируют на состав.

С человеческими решениями все было сложнее.

— Мам, — позвала Милана.

— Что?

— А волки умеют плакать?

Я замерла с кистью в руке.

— Умеют расстраиваться. А почему ты спрашиваешь?

— Я нарисовала волчицу. У нее слезы.

— Что случилось с волчицей?

— Ее волчонок ушел.

Я положила кисть.

— Почему ушел?

Милана пожала плечами.

— Не знаю. Матвей сказал, что волки уходят из стаи, когда вырастают.

— Когда вырастают, иногда уходят жить отдельно. Но твой брат еще маленький.

— А папа хочет, чтобы он ушел сейчас.

Я подошла к столу.

На рисунке стояла большая коричневая волчица. Рядом с ней находилась маленькая волчица с желтым хвостом. Чуть дальше Милана нарисовала серого волчонка.