Двойня от альфы, который меня бросил

Олеся Руданская

Двойня от альфы, который меня бросил

Глава 1. Сына я заберу. Дочь оставь себе

— Сына я заберу, Варвара. Девочка останется с тобой.

Лоран произнес это в моей прихожей ровным голосом и даже не подождал ответа. По тому, как он держался, я поняла: обсуждать здесь, по его мнению, было нечего.

За моей спиной перестали шуршать листы бумаги.

Пять минут назад Матвей и Милана сидели у кухонного стола и вырезали из старых рисунков птиц. Я разрешила им взять тупые ножницы, пока разогревала ужин. Теперь оба стояли в дверном проеме. Матвей прижимал к груди бумажную галку без хвоста. Милана держала ножницы сомкнутыми лезвиями вниз, как я учила, и смотрела на незнакомца с открытым любопытством.

Я забрала у дочери ножницы.

— Дети, вернитесь на кухню.

— Мам, это он? — спросил Матвей.

Он не назвал Лорана по имени. Не понадобилось.

Мой бывший муж перевел взгляд с мальчика на меня. В доме было тепло, но он не снял плащ. На груди поблескивала серебряная застежка с волчьей головой — знак правящего рода Вейров. Я видела такую застежку каждое утро первые три года нашего брака. Потом перестала замечать, когда Лоран начал приходить домой только к ночи.

— Да, — сказала я. — Это ваш отец. Лоран Вейр.

Милана сделала шаг вперед. На щеках у нее остались синие следы от карандаша.

— А у тебя правда свой замок?

Лоран опустил глаза к ней. Он был выше меня почти на голову, и дочери пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Крепость, — поправил он. — Не замок.

— А там волки живут?

— Милана, — позвала я.

Она оглянулась. Не обиженно, скорее с удивлением: столько вопросов, а мама почему-то не дает их задать.

— Возвращайтесь на кухню. Я скоро приду. И накройте на стол, пожалуйста. Ложки лежат в нижнем ящике.

Матвей первым повернулся к кухне. Милана задержалась еще на мгновение, взглянула на Лорана и пошла следом. По дороге подняла с пола бумажную птицу и только потом закрыла дверь.

Я подождала, пока застучит ящик со столовыми приборами.

— Ты не успел спросить, как ее зовут, — сказала я.

— Я слышал.

— Зато уже решил, где ей жить.

Лоран посмотрел на кухонную дверь.

— Это не разговор для детей.

— Тогда не стоило начинать его у них на глазах.

Он провел ладонью по подбородку. Этот жест я помнила особенно хорошо. Когда-то после него обычно следовало извинение за опоздание, которое он обещал больше не повторять.

— Мне сообщили о мальчике вчера вечером, — сказал Лоран. — Сегодня утром я выехал. Полдня дороги, Варвара. У меня не было времени подобрать правильные слова.

— Но было время решить, какого ребенка заберешь.

— Матвей мой наследник.

— А Милана твоя дочь.

— Я этого не отрицаю.

Он действительно не отрицал. Просто не видел между двумя утверждениями ничего, что требовало бы пересмотреть первое.

Снаружи скрипнуло колесо. Карета Вейров стояла у нашего крыльца, занимая почти всю узкую улицу. Соседка напротив наверняка уже заметила герб на дверце и теперь придумывала, кто такой важный приехал к женщине, которая чинит чужие бумаги.

— Пройдем в мастерскую, — предложила я. — Если собираешься продолжать.

— Я собираюсь.

Моя мастерская находилась на соседней улице, рядом с пекарней. Идти туда с Лораном я не хотела. Поэтому открыла дверь в маленькую комнату, где дома держала инструменты для срочной работы. На подоконнике сушились бумажные полосы, возле лампы стояла банка с клеем, а на столе лежал незавершенный заказ: пожелтевшая книга счетов, которую нужно было вернуть владельцу к концу недели.

Лоран вошел и огляделся. Взгляд задержался на залатанной обивке стула, потом на подставке для переплетов.

— Ты по-прежнему работаешь с документами?

— Да.

— Думал, после развода ты вернешься к родне.

— Вернулась. На несколько месяцев. Потом устроилась сама.

Он кивнул, будто мы обсуждали судьбу бывшей служащей, а не женщины, которой он пять лет и одиннадцать месяцев назад велел освободить комнаты в своей крепости.

Я закрыла дверь.

— Теперь расскажи, что произошло. И начни не с наследника. С того, откуда ты узнал о детях.

— Из городской книги первых обращений.

— Полного обращения не было.

— Первых проявлений, — исправился он. — Мне передали запись целителя. На запястье мальчика обнаружен родовой знак Вейров.

Я невольно посмотрела на свои руки. На правом указательном пальце оставалось черное пятно от типографской краски. Позавчера утром я выводила этой рукой новый заголовок для восстановленного реестра и думала, хватит ли полученного аванса на зимнюю обувь обоим детям.

Позавчера днем Матвей впервые выпустил когти.

В подготовительной группе при училище был небольшой двор с низким забором. На нем обычно вывешивали детские рисунки. За забором разгружали муку для школьной кухни. Одна лошадь испугалась громкого удара, дернула телегу, и та покатилась в сторону калитки, куда как раз выбежала Милана.

Я не видела этого сама. Наставница потом рассказывала мне, торопясь и сбиваясь, а Матвей добавлял по два-три слова. Он схватил сестру за ворот и оттащил к забору. Успел. На деревянной стойке остались четыре глубокие царапины — он вцепился в нее рукой, на которой вместо ногтей выросли когти.

Милана отделалась содранной коленкой. Матвей испугался собственной ладони сильнее, чем телеги.

Когда я прибежала, он сидел у целителя, спрятав руку под мышку, и не разрешал никому ее трогать. Все уже прошло, когти исчезли. Осталось красное запястье и родовой знак, похожий на тонкую ветвь с тремя насечками.

Знак, который я слишком хорошо знала.

— Не надо, мам, — прошептал он тогда, когда я попросила показать руку. — Они опять вырастут.

Я обняла его и ждала, пока он сам разожмет пальцы. Потом мы долго говорили о том, что с ним происходит, и целитель терпеливо объяснял, как меняется волчья сила у детей.

Перед уходом он заполнил запись. Я видела, как перо остановилось над графой «родовая принадлежность».

— Я обязан отметить знак, госпожа Савина, — сказал он.

Я знала, что он прав. Знала и то, куда уйдет копия.

Но между знанием и нынешней каретой перед моим домом оказалось меньше двух суток.

— Матвей никого не ранил, — сказала я Лорану. — Он спас сестру. Целитель осмотрел обоих. Угрозы нет.

— Мальчик не контролирует силу.

— Ему пять.

— Именно поэтому ему нужен наставник.

— Наставник нужен всем детям, у которых впервые проявляется волк. Для этого не обязательно увозить их от семьи.

Лоран подошел к столу, но ничего не тронул. При всех наших разногласиях он помнил, как я относилась к незавершенной работе.

— Ты никогда не воспитывала наследника стаи, — сказал он.

— И ты тоже. Пока что.

Он медленно повернул голову.

— Не надо разговаривать со мной так, будто я приехал без причины.

— Причина у тебя есть. Но ты зашел в дом, увидел детей впервые и начал с того, что одного увезешь. Я даже не знаю, какую реакцию ты рассчитывал получить.

— Я рассчитывал, что ты выслушаешь.

— Я слушаю.

Некоторое время мы молчали. Из кухни донесся стук чашки. Потом голос Миланы:

— Матвей, эту не ставь, она треснула!

Лоран посмотрел в сторону звука. Его лицо изменилось совсем немного, но я заметила: до этого он думал о наследнике, а не о ребенке, который мог разбить чашку.

— Пять лет? — спросил он.

— Пять лет и четыре месяца. Оба.

— И все это время ты молчала.

Я ждала этого вопроса с того мгновения, когда заметила карету.

— Когда мы разводились, я еще не знала, что беременна. Узнала спустя три недели.

— Но потом узнала.

— Да.

— Почему не написала?

Можно было напомнить о последнем нашем разговоре в крепости. О том, как он положил передо мной бумаги и попросил не усложнять положение стаи. Можно было спросить, почему за почти шесть лет он ни разу не попытался узнать, где я живу.

Но у него был вопрос, и я не собиралась прикрывать свой ответ длинным перечнем его проступков.

— Я испугалась, что ты заберешь ребенка, — сказала я. — Тогда я думала, что одного. О двойне узнала позднее.

— Ты решила за меня, каким отцом я стану.

— Я решила, что не рискну своим ребенком, проверяя это.

— Это была моя кровь, Варвара.

— Она и сейчас твоя. У обоих.

Он отвернулся к окну. На стекле дрожали мелкие капли дождя. В карете напротив кто-то приподнял шторку и сразу отпустил.

— У тебя не было права скрывать их, — сказал Лоран.

— Может быть, я и ошиблась. Мне придется когда-нибудь объяснить им, почему я так поступила. Но сейчас ты сам показываешь, чего я боялась.

— Матвей должен расти там, где смогут подготовить его к обязанностям альфы.

— В пять лет его обязанность — не выбежать под колеса и мыть руки перед ужином. Остальное успеет.

— Ты не понимаешь, какое место он занимает в роду.

— А ты пока не понял, что он любит сестру больше любых родовых знамен.

Я вспомнила, как Матвей вчера уснул, сжав край Миланиной наволочки. Она перебралась к нему после того, как у него снова затряслись руки. К утру оба оказались поперек узкой кровати и возмутились, когда я попыталась переложить дочь на ее место.

Лоран таких вещей не знал. И не спросил о них.

— Ты можешь жить неподалеку, — сказал он после паузы. — Я обеспечу возможность встречаться с сыном.

— А с дочерью мне можно будет встречаться каждый день? Или ее ты даже не станешь навещать?

— Милане лучше оставаться с тобой. Она привыкла.

— Матвей тоже привык.

— Он наследник.

— Ты уже говорил.

Он сжал губы. Я узнала знакомое выражение: так он смотрел на управляющих, когда те вынуждали повторять приказ.

Когда-то я ошибочно принимала его уверенность за способность решить любую проблему. Теперь перед ним стояла проблема, которую нельзя было убрать повышением голоса или новой печатью.

— В конце недели у меня собрание старших домов, — сказал он. — Я не могу надолго оставаться здесь. Поэтому предлагаю обойтись без ненужного спора.

— Тогда познакомься с детьми. С обоими. Узнай, чем они живут. И не говори больше при них, что собираешься кого-то увезти.

— Решение о Матвее не изменится.

— Значит, спор будет.

В дверь постучали. Три быстрых удара, пауза и еще один.

Так стучала Милана, когда хотела сделать вид, что спросила разрешения, но ждать ответа не собиралась.

— Мам, суп уже теплый. А Матвей говорит, что надо еще подождать.

Я открыла. Дочь стояла, повязав полотенце поверх платья наподобие фартука. На руках осталось по синей полоске от карандаша.

— Спасибо. Иди к брату. Я сейчас.

Милана заглянула мне за плечо.

— А папа кушать будет?

Слово прозвучало просто. Она не знала, как оно может ударить.

Лоран посмотрел на нее. Впервые за весь разговор я увидела, что он не готов с ходу ответить.

— Нет, — сказал он наконец. — Мне нужно ехать.

— А когда приедешь?

— Скоро.

— Завтра?

— Возможно.

Милана обдумала это и важно кивнула. Для нее «возможно» пока еще было почти обещанием.

Я присела рядом с ней.

— Мила, мы с папой сами договоримся. Пожалуйста, не жди его завтра без моего слова.

— Хорошо, — ответила она и тихонько добавила: — Я не буду.

Когда она ушла, Лоран спросил:

— Ты всегда говоришь с ними так прямо?

— Стараюсь говорить то, что могу выполнить.

— Я не обещал приехать завтра.

— Она этого не знает.

Он посмотрел на дверь, за которой уже звякали тарелки. Какое-то время мне казалось, что он предложит остаться, поужинать с детьми и задать хоть один вопрос, не связанный с наследованием.

Но Лоран потянулся к застежке плаща.

— Я не могу уехать, ничего не решив.

— Ты уже решил достаточно. Осталось узнать, согласна ли я.

— Я не прошу разрешения забрать наследника.

— А придется.

— Варвара, есть закон.

— Тогда показывай закон, а не герб на карете.

Он выдержал мой взгляд.

— Хорошо. Пойдем законным путем.

Я открыла дверь в прихожую. Не потому, что победила, а потому, что дальнейший разговор при детях мог сделать только хуже.

У порога Лоран остановился. На крючке висели три маленькие куртки: старая Матвея, новая Миланы и запасная, которую я перешила из прошлогодней. Рядом на полке сохли две пары детских башмаков. Детские вещи занимали больше места, чем мои, и в узкой прихожей приходилось поворачиваться боком.

— Ты могла обратиться ко мне за деньгами, — сказал он.

— Да.

— И не обратилась.

— Не обратилась.

— Гордишься этим?

Я посмотрела на детские куртки.

— Нет. Иногда мне было очень тяжело. Но я не стала бы покупать помощь ценой того, что ты сейчас требуешь.

— Я еще ничего у тебя не забрал.

— Потому что я пока стою здесь.

Его лицо дернулось, будто я ударила не туда, куда он ожидал. Однако ответил он все так же ровно:

— Завтра с тобой свяжутся официально.

— Значит, завтра и поговорим.

Он вышел на крыльцо. Конюх поспешно открыл дверцу кареты. Серебряный волк на ней был вырезан так тщательно, что дождь собирался в углублениях вокруг глаз.

Когда-то я вышивала тот же знак на рубашке мужа. Первую нитку пришлось распороть: ошиблась с наклоном головы. Лоран смеялся и говорил, что старым советникам все равно, куда смотрит волк, лишь бы стая не голодала.

Сейчас я почему-то вспомнила не его смех, а то, как вечером выдергивала испорченные стежки один за другим.

Карета тронулась. Я закрыла дверь и несколько секунд держалась за засов, хотя он давно встал на место.

— Мам? — позвали с кухни.

— Иду.

Суп успел остыть сильнее, чем сказала Милана. Дети поставили на стол три тарелки и четыре ложки. Четвертая лежала рядом с моим местом.

— Это папе, — объяснила дочь. — На случай, если он передумает.

Я убрала ложку в ящик.

— Сегодня он не останется.

— А завтра?

— Не знаю.

Она опустила глаза к тарелке. Матвей сидел прямо, положив ладони на колени. Так он делал после посещения целителя: боялся, что когти появятся, если возьмет что-нибудь слишком крепко.

Я налила суп, села между ними и протянула руку.

— Мотя, можно посмотреть твои пальцы?

Он медленно подал ладонь. Кожа была обычной, только возле ногтя оставалась небольшая царапина.

— Видишь? Все спокойно.

— Пока, — ответил он.

— Пока. И если опять начнется, скажешь мне. Мы знаем, к кому обратиться.

Он кивнул, но ложку так и не взял.

— Папа на меня сердится? — спросил Матвей.

— Нет. Почему ты так решил?

— Он смотрел на мою руку. И говорил, что мне надо жить у него.

Милана подняла голову.

— А меня не звал.

Я так сжала ручку ложки, что заболели пальцы.

— Он приехал неожиданно, — сказала я. — И сказал много такого, о чем должен был сначала поговорить со мной. Вы в этом не виноваты.

— Если я не буду делать когти, он не приедет? — спросил Матвей.

— Это не зависит от твоих когтей.

Я хотела добавить, что отец не сможет их разделить. Уже приготовила слова. Но в ушах все еще звучало «есть закон», и обещать то, чего я пока не могла обеспечить, казалось нечестным.

— Я сделаю все, чтобы вы оставались вместе, — сказала я. — И чтобы с вами обращались правильно.

— Даже если он альфа? — уточнила Милана.

— Даже если он альфа.

— А ты кто? — спросила она.

— Мама, — сказал Матвей за меня.

Милана подумала.

— Это я знаю. Я спрашиваю, почему у мам нет гербов на каретах.

В другой день я бы улыбнулась. Сейчас улыбка не получилась.

— Потому что некоторым мамам нужнее хорошая обувь для детей, чем герб на карете.

Милана посмотрела на свои носки, на пальце одного виднелась аккуратная штопка.

— Я хочу сапоги с желтыми шнурками, — сообщила она.

— Я помню.

— И Матвею. Только без желтых. Он не любит.

— Я тоже помню.

Наконец Матвей взял ложку. Мы стали ужинать. Я старалась отвечать на вопросы о завтрашнем дне так, будто все еще собиралась отвести их в подготовительную группу и вернуться к заказам. В действительности я не знала, смогу ли утром открыть мастерскую как обычно.

После еды Милана принесла свой рисунок. На листе два маленьких волка стояли возле большого дома. Крыша была раскрашена зеленым, хотя наш дом крыт темной черепицей.

— Это мы, — сказала она. — Когда научимся превращаться.

— А дом почему зеленый?

— Потому что так красивее.

Она устроилась у меня на коленях, и я помогла ей дорисовать дверь. Матвей сел с другой стороны и показал, какой хвост должен быть у волка, если он бежит.

Я смотрела на лист и думала, что Лоран наверняка сможет дать им рисовальную бумагу лучше моей, целые коробки красок, учителей, просторные комнаты. Он всегда умел обеспечивать то, что можно было купить.

Но сейчас Милана хотела, чтобы брат подержал лист, пока она закрашивает крышу. А Матвей спорил, что волку не нужны голубые сапоги. Ни одному из них не требовалось владение стаей, чтобы быть счастливым в этот вечер.

Когда постучали снова, оба ребенка вздрогнули.

— Это тетя Надя, — сказала я, увидев знакомую сумку через окно.

Надежда пришла после смены в лечебнице. От ее плаща пахло мокрой шерстью и лекарственными травами. Она быстро оценила наше молчание, поставила на стол сверток с хлебом и не стала спрашивать при детях, что произошло.

— Кто поможет мне донести банки в кладовую? — спросила она.

Милана тут же вскочила. Матвей пошел за ней, прихватив рисунок.

Тетя выждала, пока их шаги стихнут.

— Это его карета стояла у дома?

— Да.

Она села. Не сняла даже шапку.

— Он узнал про Матвея?

— И про Милану.

— И что хочет?

— Забрать сына.

Надежда опустила руки на стол. У нее были широкие, немного покрасневшие от постоянного мытья ладони. Эти руки держали моих детей раньше, чем я сама научилась не бояться, что они слишком маленькие.

— Только сына? — переспросила она.

Я кивнула.

— Значит, он за эти годы ничему не научился, — сказала тетя.

Она говорила без злорадства. Лоран когда-то ей нравился. В день свадьбы Надежда даже призналась мне, что приятно видеть человека, который слушает меня до конца, прежде чем ответить.

— Он сослался на закон, — сказала я.

— На статью про наследников?

— Да.

— Тогда нужны бумаги. Не спор на пороге. Ты знаешь, что они умеют делать с бумагами, когда им выгодно.

Я внимательно посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебе придется читать каждую строчку. Ты же у нас этим хлеб зарабатываешь.

Она покосилась на дверь кладовой.

— Я завтра с утра в лечебнице. До обеда никак не освобожусь. Но после смены могу забрать детей, если тебе придется куда-то идти.

— Спасибо.

— И не смей отказываться только потому, что опять решила быть самой сильной.

Я хотела возразить, но она уже поднялась за детьми.

Позднее, когда Надежда ушла, я долго укладывала двойню. Матвей попросил не закрывать дверь спальни. Милана хотела спать с ним, но кровати у них стояли рядом, и я уговорила ее остаться в своей, придвинув их вплотную.

— Если у меня опять будут когти, ты придешь? — спросил сын.

— Приду.

— Даже ночью?

— Особенно ночью.

Милана вытянула руку из-под одеяла и ухватила край его рукава.

— Я тоже приду. Только ты меня не царапай.

— Не буду, — пообещал Матвей.

Я поправила одеяла и погасила лампу. В коридоре осталось светло от настенного фонаря. Я уже собралась выйти, когда Милана сонно спросила:

— Мам, а папа знает, что мы всегда вместе?

— Теперь знает.

— Хорошо, — сказала она и закрыла глаза.

Я еще долго стояла у порога.

Было поздно, но завтра мне все равно предстояло оплачивать счета. Для владельца торговой книги мне нужно было восстановить три поврежденные страницы; утром за заказом обещал зайти его приказчик. Еще следовало написать в училище, что дети останутся дома до конца недели, и спросить у целителя копию его записи.

Я достала чистый лист и начала перечень дел. Рука дрогнула лишь один раз, когда дошла до слова «суд».

Городская канцелярия работала до вечера. Лоран вполне мог успеть подать требование, хотя недавно грозился только официальным разговором. Я отложила перо и проверила засов входной двери.

Вскоре в дверь действительно постучали.

Не так, как стучала Милана. Два коротких удара, уверенных и без паузы.

На крыльце стоял городской посыльный в мокром плаще. Он держал кожаную папку и жестяной фонарь.

— Госпожа Варвара Савина?

— Да.

— Из окружной канцелярии. Для вручения под расписку.

Я взяла бумагу. На верхнем крае стоял штамп с сегодняшней датой. Ниже — имя Лорана Вейра и номер зарегистрированного заявления.

Посыльный указал, где расписаться. Я подписала получение. Он ничего не спрашивал: просто забрал свою часть квитанции и поспешил к улице, где его ждала лошадь.

В доме было так тихо, что я слышала, как на кухне капает вода в миску под умывальником.

Я развернула документ полностью.

Лоран требовал определить проживание признанного старшего сына альфы в отцовском доме после первого проявления волчьей силы. Основание — статья четырнадцать действующего Свода Семи стай. Дочь в заявлении не упоминалась.

Отдельной строкой значилось, что официальное уведомление о начале процедуры и дальнейших сроках вручит уполномоченный представитель пограничной стражи.

Значит, завтра.

Я перечитала фамилию заявителя. Потом еще раз посмотрела на пустое место там, где могло стоять имя Миланы.

В соседней комнате тихо кашлянул Матвей. Через несколько секунд заскрипела его кровать, и я услышала сонное ворчание сестры. Скорее всего, он снова потянул к себе одеяло.

Я положила документ рядом с недошитой книгой счетов и взяла другой лист.

На этот раз написала только три строки.

Первое: получить копию записи целителя.

Второе: узнать, кто вправе оспорить требование альфы.

Третье: найти сам закон. Не пересказ Лорана, не чужие объяснения. Текст, по которому собирались решать судьбу моего сына.

Я сняла с полки старую папку с рабочими выписками. Пять лет я не доставала эту папку. Внутри лежали обрывки заказов, учетные номера и несколько тонких листов, исписанных моим почерком.

Когда-то я восстанавливала судебное дело об опеке сорокалетней давности и почти всю ночь разбирала промокшие страницы. Помнила не имена участников и не исход спора, а одно предложение. Тогда оно показалось мне удивительно простым для закона.

Ребенка нельзя отнимать у того, кто его растит, только потому, что другой родитель стоит выше.

Возможно, я запомнила смысл неточно. Возможно, речь шла о другой статье. Завтра я проверю.

Но сегодня мне хватало одного: Лоран мог написать что угодно и поставить под этим свой герб. Это еще не означало, что я обязана согласиться.