Двойня от альфы, который меня бросил

Между ними проходила черная линия.

— Это дорога? — спросила я.

— Да.

— Куда она ведет?

— К папиному дому.

Матвей сидел рядом и смотрел на рисунок.

— Я не хочу туда один, — сказал он.

— Я знаю.

— Можно я его сотру? — спросила Милана.

— Кого?

— Дом.

Я взяла свободный стул и села рядом.

— Можете нарисовать другой дом, если хотите.

Милана посмотрела на меня.

— А этот можно зачеркнуть?

— Это твой рисунок. Решай сама.

Она взяла карандаш и провела поверх далекого дома несколько широких линий.

Матвей придвинул к ней свой лист.

— Давай лучше корабль нарисуем.

— Волки на корабле не плавают.

— Почему?

— У них лапы мокрые будут.

— Они же могут обратно превратиться!

Через минуту дети уже спорили о том, нужен ли волкам капитан.

Я вернулась к письмам.

Мне было легче видеть их за обычным спором, чем наблюдать, как Матвей молча прячет руки, а Милана рисует дорогу между братом и матерью.

К полудню я закончила первую страницу.

Затем сняла защитную бумагу со второго письма и поставила раму для просушки подальше от окна.

Работа шла медленнее обычного, но заказ хотя бы двигался.

Деньги господина Тира понадобятся очень скоро.

Когда появилась Надежда, я уже накормила детей обедом.

Тетя сняла плащ и сразу отправилась мыть руки.

— В лечебнице сегодня спокойно? — спросила я.

— Относительно. Один старик решил, что способен самостоятельно срастить сломанную ногу. Пришлось объяснять, что даже оборотням иногда нужен целитель.

— И как?

— Обиделся. Сказал, что раньше люди были крепче.

Она посмотрела на стол.

— Ты собралась уходить?

— В архив. Надо проверить учетную книгу.

— Надолго?

— Постараюсь вернуться до шести.

— Хорошо. У меня сегодня вечер свободен.

Я показала ей, где лежит заключение целителя и новые документы училища.

Надежда выслушала, кивнула и попросила не оставлять детям клей.

— В прошлый раз Милана пыталась приклеить деревянную птицу к столу.

— Я помню.

— Она сказала, что птица должна сидеть на дереве.

— Очень убедительное объяснение, — заметила я.

Тетя усмехнулась.

Я собрала сумку.

Теперь важные судебные документы носила с собой, а для работы оставляла отдельные копии и записи. Раньше это казалось излишней осторожностью. После истории с квитанцией я решила, что детям проще объяснить, какие бумаги можно брать, чем потом искать пропавшее по всем комнатам.

Перед уходом заглянула к двойне.

— Я вернусь к ужину.

Матвей кивнул.

Милана спросила, можно ли сегодня испечь еще яблоки.

Надежда ответила, что яблоки будут, но сахар на этот раз выдадут по ложке.

Дочка возмутилась.

Я вышла из мастерской под их спор.

В архиве меня уже узнавали.

Молодой служащий за стойкой посмотрел на принесенную квитанцию и вздохнул.

— Опять статья четырнадцать?

— На этот раз учетная книга.

— Вы очень настойчивая, госпожа Савина.

— Это плохо?

— Для некоторых служащих — да.

Он достал журнал заявок.

— Номер у вас есть?

Я продиктовала.

Мужчина сверил запись, нашел нужную карточку и отправился в хранилище.

Ждать пришлось почти двадцать минут.

Я сидела у окна и смотрела, как по площади перед архивом проходят торговцы. У фонтана двое мальчишек пытались поймать небольшую собаку, которая явно считала происходящее веселой игрой.

На миг мне захотелось быть одной из тех женщин, чьи заботы сегодня ограничивались ценой муки и тем, успеет ли высохнуть белье.

Но служащий уже возвращался с книгой.

— Держите. Только осторожно, переплет старый.

Я поблагодарила его и раскрыла тяжелый том.

Это был внутренний журнал поступления законодательных исправлений.

В отличие от обычного каталога, здесь записывали не только название полученного документа, но и состав пакета, дату приема, имя ответственного служащего и основание замены листов.

Я нашла нужный год.

Страницы пожелтели, но чернила сохранились хорошо.

В первой половине года преобладали торговые распоряжения.

Потом шли изменения воинских сборов, пограничных пошлин и порядка содержания дорог.

Я дошла до ноября.

Там находилась знакомая запись.

Новая редакция статьи четырнадцать.

Дата получения совпадала с той, что я вчера переписала из каталога.

Рядом стоял номер пакета.

Я сверила его с собственной заметкой.

Все правильно.

Ниже перечислялось содержимое: два листа основного текста, один лист разъяснений и сопроводительная ведомость центральной канцелярии.

Дальше шла подпись городского архивариуса, принявшего пакет.

Я провела пальцем вдоль строки, не касаясь чернил.

Сама запись выглядела обычной.

Но меня заинтересовала графа, в которой указывали основание рассылки.

В других строках там писали: «Принято постановлением Совета», «Утверждено решением палаты» или «Введено судебным определением».

Возле статьи четырнадцать стояло иное.

«Редакционная сверка официального текста».

Я перечитала эти слова.

Редакционная сверка.

Не принятие поправки.

Не утверждение нового закона.

Сверка.

Я знала, что означало это выражение в работе с документами.

Когда переписывали или печатали ранее утвержденный текст, его сравнивали с оригиналом. Проверяли, не пропущены ли строки, правильно ли написаны имена, не изменен ли смысл при наборе.

Сверка не создавала новый закон.

Она лишь подтверждала, что переписанный текст соответствует уже существующему.

Я просмотрела соседние записи.

Несколько раз встречалась та же формулировка. Но там речь шла о замене поврежденных страниц, исправлении ошибок переписчиков или переиздании без изменения содержания.

А здесь старый текст статьи и новый существенно различались.

Я снова вернулась к нужной строке.

Не было слова «принято».

Конечно, отсутствие одного слова в городском журнале еще ничего не доказывало.

Архивариус мог использовать сокращенную формулировку. Он не обязан был подробно пересказывать каждое решение Совета.

Но кто-то должен был проверить соответствие нового текста оригиналу.

И этот человек оставил подпись.

Я посмотрела на номер сопроводительной ведомости и перевернула страницу.

Внизу находилась дополнительная отметка, сделанная более мелким почерком.

«Сверено по центральному экземпляру. Регистратор А. Рош».

Рядом стоял личный знак сверки.

Я переписала строку.

Рош.

Фамилия была мне незнакома.

Я подумала, что, возможно, этот человек сможет объяснить, почему изменение закона оформляли как обычную редакционную сверку.

Если он, конечно, еще жив.

Двадцать восемь лет — большой срок.

Я позвала архивного служащего.

Он подошел, заглянул в книгу и спросил:

— Что-то не так?

— Мне нужно узнать, кто проводил эту сверку.

— В центральной канцелярии?

— Да. Регистратор А. Рош.

Он наклонился ближе.

— Старые служебные списки у нас есть не за все годы.

— Можно проверить?

— Попробуем.

Он принес другую книгу, значительно тоньше первой.

Это был указатель служащих, чьи подписи встречались в документах, поступавших из столицы.

Мы нашли нужную букву.

А. Рош.

Полное имя — Агата Рош.

Должность — регистратор центральной канцелярии Совета.

Год назначения был указан, год увольнения отсутствовал. В примечании сообщалось, что позднее сведения о ней передали в обновленный кадровый реестр.

— У вас есть этот реестр? — спросила я.

— Нет. Только в столице.

— То есть вы не знаете, работает ли она сейчас?

— Не знаю.

Я записала имя.

Агата Рош.

Женщина, которая двадцать восемь лет назад сверяла текст статьи, ставшей причиной нашего сегодняшнего бедствия.

Я не знала, по чьему распоряжению она работала и что именно видела.

Но теперь у меня было не только название постановления.

Появился человек, который мог знать больше.

— Мне нужна заверенная выписка из этой книги, — сказала я.

Служащий посмотрел на часы.

— Сегодня не успеем.

— Завтра?

— Если подадите заявку.

Я заполнила новый бланк.

— А можно получить копию самой сопроводительной ведомости?

— Если она сохранилась.

— Как узнать?

Он посмотрел на номер пакета.

— Нужно поднять опись входящей корреспонденции за тот год. Иногда ведомости подшивали отдельно от текстов.

— Можно сделать запрос?

— Можно.

Я достала перо.

После вчерашнего разговора с поверенным мне следовало быть осторожнее.

Поэтому в заявлении я указала только номер пакета, дату получения и просьбу об ознакомлении с сопроводительными материалами. Без рассуждений о незаконности статьи.

Служащий принял запрос.

— Вам придется подождать несколько дней.

— Понимаю.

— И еще. Не вся переписка центральной канцелярии оставалась у нас. Некоторые материалы возвращали обратно.

— Значит, их нужно искать в столице?

— Не обязательно. Существовали контрольные хранилища.

Он задумался.

— Старые основные документы Союза иногда отправляли на независимое хранение. Например, на Заставу Седых Скал.

Название показалось мне знакомым.

Я слышала о заставе во время работы над родословными. Там хранили часть старых межстайных соглашений, потому что после большого пожара в столице решили не держать все важные бумаги в одном здании.

— Там может быть сама Хартия? — спросила я.

— Возможно, контрольный экземпляр. Но я не знаю, сохранился ли он и предоставляют ли к нему доступ частным лицам.

Я записала название заставы.

Пока это была только еще одна возможность.

Я закрыла книгу и отодвинула ее от себя.

Времени до суда оставалось меньше трех недель.

А путь к каждому новому документу приводил к следующему запросу, следующей книге и следующему человеку, который мог разрешить или запретить ознакомление.

Я устала от ожидания.

Но торопиться с выводами не собиралась.

Старая статья существовала.

Новая статья существовала тоже.

Служащая по имени Агата Рош подписала сверку.

А вот доказательства того, что поправку действительно приняли на законном заседании, у меня по-прежнему не было.

Я положила записи в сумку и вышла из архива.

До закрытия мастерской оставалось около часа.

Я решила заглянуть туда, проверить сохнущие письма и забрать приготовленные для господина Тира материалы.

Надежда должна была находиться с детьми дома. После обеда они собирались вернуться туда, чтобы испечь яблоки и не мешать мне работать.

Я прошла мимо пекарни, свернула на нашу улицу и сразу заметила, что дверь мастерской приоткрыта.

Сначала решила, что плохо закрыла ее, уходя.

Такое случалось, когда спешила.

Но возле замка виднелась свежая царапина.

Я остановилась.

Дверь была не просто незаперта.

Ее открывали силой.

Несколько секунд я стояла на тротуаре, пытаясь вспомнить, кому могла оставить ключ.

Никому.

У меня имелись два ключа. Один лежал в сумке, второй хранился дома.

Я осторожно толкнула дверь.

В передней комнате стулья стояли на местах. Коробка с детскими карандашами оставалась под столом. На подоконнике лежала деревянная птица, которую Милана забыла взять домой.

С первого взгляда все было почти нормально.

Потом я увидела раскрытый нижний ящик шкафа.

На полу валялись бумаги.

Я сделала шаг внутрь.

В задней комнате оказалось хуже.

Кто-то сдвинул рабочий стол, открыл шкаф с материалами и вытащил несколько папок.

Одна лежала посреди комнаты, распахнутая.

Листы были разбросаны.

Я подошла к столу.

Коробка с деньгами стояла на прежнем месте.

Внутри оставался задаток господина Тира, который я утром еще не успела переложить в домашний кошелек.

Инструменты тоже не тронули.

Хорошие ножи для бумаги, набор переплетных игл, стеклянные пластины — все лежало там, где я оставила.

Зато исчезла папка с копиями архивных запросов.

Я открыла ящик, в котором обычно ее хранила.

Пусто.

На дне осталась только оборванная завязка.

Я проверила соседнюю полку.

Не нашла.

Потом посмотрела под столом, хотя прекрасно знала, что утром поставила папку в ящик.

Ее не было.

Сердце билось так сильно, что пришлось опереться о край стола.

В папке лежали копии старого судебного заключения, мои рабочие записи и перечень документов, которые я собиралась искать.

В том числе номер постановления 318-Б.

И сведения о запросах, направленных в канцелярию.

Оригиналы официальных документов находились в моей сумке. Но человек, проникший в мастерскую, получил достаточно информации, чтобы понять, как далеко я успела продвинуться.

Я заставила себя отойти от стола.

Не следовало трогать больше ничего.

Если здесь действительно совершили преступление, нужно было вызвать городскую стражу.

Я вышла на улицу.

У пекарни стоял хозяин, господин Дорн. Он разговаривал с покупателем, но, заметив меня, сразу подошел.

— Варвара, что случилось?

— Кто-нибудь заходил в мою мастерскую?

— Сегодня?

— Пока меня не было.

Он посмотрел на дверь.

— Не видел. Я почти весь день был возле печи. А что?

— Кто-то взломал замок.

Лицо Дорна изменилось.

— Деньги украли?

— Нет. Бумаги.

Он посмотрел на меня с явным недоумением.

— Бумаги?

— Рабочие документы.

— Надо звать стражу.

— Да.

Он предложил послать своего помощника к ближайшему посту.

Я согласилась.

Пока мы ждали, Дорн стоял рядом с мастерской и не пытался задавать лишние вопросы.

За это я была ему благодарна.

Через четверть часа пришли двое городских стражников.

Старший представился Бертраном Лисом.

Он осмотрел замок, затем попросил показать помещения.

Я объяснила, когда ушла и что обнаружила по возвращении.

Лис составил перечень пропавшего.

— Деньги на месте? — переспросил он.

— Да.

— Ценные вещи?

— Тоже.

— А пропала одна папка?

— Одна папка целиком. Кроме того, кто-то просматривал другие рабочие материалы.

Он осмотрел ящики.

— Не исключено, что искали что-то еще.

— Я это понимаю.

— Были угрозы?

Я помолчала.

Вчера вечером я еще убеждала себя, что обычный архивный запрос не мог привлечь опасного внимания.

Теперь кто-то вскрыл мое рабочее помещение и забрал именно бумаги, связанные с поиском.

Но обвинять Совет без доказательств было бы ошибкой.

— У меня идет судебный спор с бывшим мужем, — сказала я. — Он альфа Вейр. Часть пропавших записей относится к документам, которые могут понадобиться в этом деле.

Лис поднял голову.

— Дело о наследнике?

— Да.

— Пограничная стража уже уведомлена?

— Командир Арквуд вручал мне документы.

Он переглянулся со вторым стражником.

— Тогда направим ему копию сообщения. Но взломом займется городская стража.

— Хорошо.

Я показала им сломанный замок.

Лис присел возле двери.

— Вскрывали тонким инструментом. Не очень аккуратно.

— Вы сможете узнать, кто это сделал?

— Пока не знаю.

Он не стал обещать невозможного.

Осмотрел следы возле порога, проверил окно и записал состояние помещений.

Один из стражников нашел за шкафом обрывок бумажной завязки. Я узнала ее: такими перевязывала папки с рабочими выписками.

Больше ничего существенного не обнаружили.

Лис попросил меня перечислить содержимое пропавшей папки как можно точнее.

Я назвала все, что помнила.

Старое дело об опеке.

Номер постановления Совета.

Копии заявок в городской архив.

Предварительные заметки о несовпадении редакций статьи.

И список материалов, которые я собиралась запросить позднее.

Когда я закончила, Лис посмотрел на меня.

— Вы уверены, что никто из ваших работников не мог забрать папку?

— У меня нет работников.

— А клиенты?

— В заднюю комнату их не пускаю.

Он кивнул.

— Тогда пока будем рассматривать незаконное проникновение и похищение документов. Необходимо получить список лиц, имевших доступ к помещению, и проверить, не замечали ли соседи посторонних.

Я поставила подпись под протоколом.

Стражники ушли опрашивать владельцев соседних лавок.

Я осталась посреди мастерской.

На полу по-прежнему лежали разбросанные бумаги.

Хотелось немедленно собрать их, проверить каждый заказ и выяснить, что еще пропало.

Но больше всего хотелось домой.

К детям.

Я посмотрела на часы.

Надежда уже должна была поставить яблоки в печь.

Я закрыла дверь насколько позволял поврежденный замок и отправилась к ним.

Дорн пообещал попросить своего помощника присмотреть за мастерской до моего возвращения.

Дорога домой показалась длиннее обычной.

Я почти бежала, хотя понимала, что никаких оснований считать детей в опасности прямо сейчас нет.

Человек, проникший в мастерскую, искал бумаги.

Не детей.

Но после того как Лоран объявил, что собирается забрать сына, мне было трудно отделять одну угрозу от другой.

Когда я открыла входную дверь, Милана сидела на полу и пыталась надеть платье на деревянную фигурку.

Матвей помогал ей завязывать ленту.

Надежда стояла возле плиты.

Все трое повернули головы.

— Мама! — обрадовалась Милана. — Мы тебе яблоко оставили!

Я подошла и обняла детей.

Сначала Матвея.

Потом Милану.

Они удивились, потому что обычно я не бросалась обнимать их прямо с порога так, будто не видела целую неделю.

— Что случилось? — спросила Надежда.

— Потом расскажу.

Она сразу поняла, что разговор не для детей.

— Идите мыть руки, — сказала она двойне. — Сейчас будем ужинать.

Когда дверь кухни закрылась, я объяснила тете, что обнаружила.

Надежда выслушала до конца.

— Украли бумаги?

— Да.

— Какие именно?

— Связанные с судебным делом. Не все, но достаточно много.

— А деньги?

— Остались.

Она некоторое время молчала.

— Значит, пришли не ради денег.

— Похоже на то.

— Ты думаешь, это Лоран?

Я покачала головой.

— Не знаю.

И это была правда.

Лоран умел добиваться своего открыто. Он уже подал заявление и не скрывал намерений.

Зачем ему понадобилось бы тайно проникать в мастерскую?

С другой стороны, его люди могли решить, что получить мои записи полезно.

А в столичную канцелярию уже отправили мой запрос, в котором я сама указала и номер дела, и найденное расхождение.

Не исключено, что бумаги украли именно из-за него.

Но кто отдал распоряжение, я не знала.

— Надо убрать детей отсюда? — спросила Надежда.

— Пока оснований нет. Дом никто не трогал. Стража осмотрела мастерскую.

— Я могу остаться на ночь.

— Тебе завтра на работу.

— Могу договориться о замене.

Я посмотрела на нее.

— Не надо пока. Если понадобится, скажу.

Тетя не стала спорить.

— Тогда хотя бы проверь окна и двери. И не ходи сегодня одна в мастерскую.

Я согласилась.

За ужином дети опять обсуждали волков.

Матвей рассказывал, что у настоящих волков длинные зубы, а Милана утверждала, что у красивых волчиц должны быть большие уши и желтые банты.

Надежда поинтересовалась, не мешают ли банты охотиться.

Милана ответила, что ее волчица вообще не охотится, а печет пироги.