Царь нигилистов - 8

У Саши был пакет акций Московско-Троицкой дороги, к покупке которого он, правда, не имел ни малейшего отношения. Закупали для всех царских детей по поручению папа́.

И пакет Главного общества тоже был.

— Московско-Троицкая дорога маленькая, — заметил Чевкин. — Всего 66 вёрст, а не 800. А построить обещают за 4 года.

— На их акции тоже государство гарантировало дивиденды в 5%?

— Нет. Обещали обойтись без гарантий.

— Вот и посмотрим. Через 4 года. Думаю, что дешевле обойдётся в пересчёте на версту. А почему бы и Главному обществу не печатать отчётность?

— «Вестник промышленности» не очень их жалует.

Ага! Уже что-то писал про чрезмерные расходы. От конкурентов было ожидаемо, но, кажется, соответствовало истине.

— Есть «Экономический указатель», — возразил Саша. — Можно там. А ещё лучше в каком-то приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям». Это же не региональная дорога, а всероссийский проект.

— Решение о публикации принимает собрание учредителей, — заметил Чевкин.

— Или папа́, — возразил Саша. — Можно обязать все акционерные общества публиковать отчётность отдельным высочайшим указом. И чтобы это имело силу закона.

— Я поговорю с государем.

— Я тоже с отцом поговорю. Могу на ваш авторитет сослаться и сказать, что вы эту идею поддерживаете?

— Да, конечно.

— И ещё. Вот это юридическое обоснование распечатывания старообрядческих алтарей.

И Саша отдал хозяину доклад Петрашевского.

— Для вас, конечно, более весомы экономические аргументы, но, может быть, у вас есть на примете люди, которым будут интересны юридические причины.

К своему удивлению, с самым умным ежом Российской империи, Саша так и не поругался. Даже не почувствовал иголок. Ибо умные и не упёртые люди всегда могу друг с другом договориться.

Следующим был Княжевич. Ковалевского Саша решил оставить на десерт, а Ланского несколько побаивался, как силовика. К тому же с Ланским будет трудно избежать неприятной темы про передачу прошения Петрашевского не по адресу.

Княжевичу было что предложить. Саша прихватил с собой статью о налоговой реформе для «Вестника промышленности», которую они с Бабстом написали ещё весной прошлого года. В сокращённом и отцензурированном виде она даже была опубликована, но, если и довалилась до Княжевича — благополучно легла под сукно.

Сашины взгляды на предмет с тех пор не изменились: «заменить гильдейский сбор патентным, независимым от сословий, назначить разные цены на патенты по родам деятельности, примерно в пять процентов с примерного годового дохода, платежи для мелких предприятий снизить, для крупных перейти к подоходному налогу».

И конечно заменить подушную подать налогом на землю.

Министерство финансов находилось в восточном крыле здания Главного штаба. Так что если бы дело было зимой, когда царская семья жила в Питере, можно было бы пешком дойти от Зимнего дворца. А тут пришлось ехать от особняка Юсупова на Фонтанке в сопровождении терских казаков.

Впрочем, тоже недалеко.

Княжевич встретил во внутреннем дворе и низко поклонился великому князю. Он был грузен, сед, имел крупный нос и раздвоенный подбородок. И носил круглые интеллигентские очки, как Петрашевский и дядя Костя.

На министре был мундир с золотой вышивкой по воротнику стоечкой, красная орденская лента Александра Невского и звёзды числом штуки четыре.

Министру было под семьдесят.

Саша устыдился того, что заставил старика спускаться по лестнице, но понимал, что нарушить этикет пожилой чиновник точно бы не смог.

— Александр Максимович, прошу меня простить за беспокойство, — сказал Саша, — но я здесь не ради любопытства. У меня к вам деловой разговор.

— Ничего, ничего, Ваше Императорское Высочество, — улыбнулся министр. — Даже, если из любопытства.

Они прошли лабиринтом узких коридоров с многочисленными дверями в помещения министерства и оказались в кабинете Княжевича.

Комната имела сводчатый потолок, украшенный серой гризайлью и золотой росписью по белому фону, светло-зелёные стены с неизменным портретом папа́, мраморный камин с большим зеркалом и золотыми настольными часами и наборный паркет в виде розетки.

— Спасибо вам за Вачу, — сказал Княжевич, когда они садились. — Государь сказал, что вы точно указали место.

— Я знал название реки.

Министр не стал спрашивать, откуда. Не новость.

— Это не последняя золотая жила, — заметил Саша.

— Да, государь говорил про Юкон. Но там будет трудно его разработать, и ещё труднее привезти.

— И это не последняя золотая жила, — улыбнулся Саша. — Я принёс вам ещё одну.

— Государь знает?

— Да, но пока не понял, насколько это богатое месторождение.

— Оно далеко? Тоже в Сибири?

— Есть и в Сибири, но по большей части у нас под носом. Не всякая золотая жила ярко блестит и переливается в водах реки, и даже не каждая скрыта под землёй.

Княжевич задумался.

— Вы ваш с Бабстом проект налоговой реформы имеете в виду?

— Вы исключительно умный человек, Александр Максимович.

— Я его читал, — сказал Княжевич. — Там есть, конечно, интересные мысли, но это не реформа, это революция. Не сейчас. Это сложнее, чем разработать Юкон.

— Не скрою, я принёс наш с Иваном Кондратьевичем проект, который мы дополнили после публикации в «Вестнике промышленности». Я прошу вас его всё-таки ещё раз посмотреть, если найдёте время. Революционный он разве что для России. Наши западные коллеги давно этот путь прошли.

И Саша вынул из своей папочки и протянул Княжевичу распечатку.

Тот принял и вежливо открыл.

— Есть где-то ещё кроме России подушная подать? — поинтересовался Саша.

— Капитация, то есть «налог с головы» была в Древнем Риме, — сказал Княжевич, — и во Франции до революции.

— Вот и я о том же! Это прошлый век! А со свободным крестьянством будет вообще несовместима. Просто войдёт в клинч. К каждого её сложно собрать, а круговая порука в крестьянской общине свяжет всех по рукам и ногам вместо крепостного права.

— Все это понимают, Ваше Императорское Высочество, но в переходный период налоговые поступления могут слишком значительно сократиться, а нам бы свести концы с концами.

— Я знаю про банковый кризис.

— Коней на переправе не меняют, — сказал министр. — Вот, когда наладиться… Ваши золотые жилы пока нам не по карману.

— А я не с этой пришёл, — возразил Саша. — Взял, потому что всё равно к вам собирался. У меня есть ещё одна.

И Саша вынул из папки доклад Петрашевского.

— Вот, эта не потребует для разработки вообще ни копейки. Разве что на типографские расходы на публикацию указа. А печати с алтарей я могу и сам сбить, совершенно бесплатно.

Министр начал просматривать документ.

— Да, — кивнул он, — я понимаю вашу логику.

— Моя логика проста как горшок со щами. Я жду возвращения австрийской старообрядческой общины вместе с её капиталами. И активизации староверческого бизнеса вообще.

— Возможно, вы правы.

— Я точно прав. И от вас жду поддержки. В августе папа́ собирает Государственный совет.

— Вы её получите, — пообещал Княжевич. — Вы сейчас к Ковалевскому?

— Почему вы так думаете?

— Ваша записка, которую ваш лакей передал моему лакею, была адресована Евграфу Петровичу.

— Ожидаемо. Простите меня, это Митька перепутал. Букву «К» он знает, но не более.

— Позвольте дать вам совет?

— Конечно, буду благодарен.

— Вам надо было написать не «Министерство финансов, Княжевичу» и «Министерство просвещения, Ковалевскому», а «Главный штаб» и «Новая театральная улица».

— Мой лакей сказал, что знает адреса. Но всё равно спасибо за совет. Это, правда, локальное решение. О глобальном как раз с Ковалевским и поговорю.

Честно говоря, с точки зрения логистики, было разумнее сначала ехать в Министерство просвещения, ибо совсем рядом с дворцом Юсуповых на Фонтанке. А потом уже в Главный штаб, где министерство Финансов. Но последнее казалось важнее.

Перед Министерством просвещения располагалась биржа ломовых извозчиков, где сотрудники этого античного грузового такси искали клиентов.

Здесь стояли тяжёлые рысаки, запряжённые в телеги. С толстыми дугами и оглоблями. И не менее солидными хозяевами. Кое-кто в ожидании заказа прикорнул прямо на телеге, кто-то кормил лошадей из яслей прямо в центре площади.

Мальчишка в лаптях торговал пирожками с деревянного подноса, державшегося на перекинутом через шею широком ремне. И запах свежего хлеба мешался с густым запахом навоза.

И было, мягко говоря, очень шумно.

«Петербург — город контрастов», — усмехнулся про себя Саша.

При приближении императорской кареты местные коммерсанты сорвали с голов картузы и начали подобострастно кланяться.

Здание министерства было классической архитектуры: жёлтое, с белыми колоннами.

Саша вышел из кареты. Сопровождавшие его терские казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя спешились и остались на площади.

Хотя Карл Росси строил здание министерства просвещения именно для министерства, от дворца оно принципиально не отличалось: мрамор, лепнина, позолота и настенная живопись с олимпийскими богами.

Кабинет министра располагался за двухстворчатыми дверями с позолоченной резьбой. Тяжёлый деревянный стол и обитые кожей кресла присутствовали. А вот пишущая машинка и телефон — нет. Впрочем, зачем просвещению оперативность?

Евграф Петрович Ковалевский выглядел лет на семьдесят, как и Княжевич, но был более подтянутым, хотя не менее седым.

Про хозяина Саша знал, что тот кончил с серебряной медалью Горный кадетский корпус, а до того с золотой — Харьковскую гимназию. И был большим энтузиастом разработки угля на Донбассе.

Саша пожал руку Ковалевскому.

— Давно мечтал познакомиться! Уже два года, как Елена Павловна мне это обещала, а вот только сейчас дошёл.

Глава шестая

— Вы не с проектом всеобщего среднего образования, Ваше Императорское Высочество? — поинтересовался Ковалевский.

— Мне уже все уши прожужжали, что денег нет. Хотя у меня есть опыт обходиться без денег.

— Премного наслышан о ваших усилиях по устройству воскресных школ.

— Это не решение проблемы. Точнее это временное решение. Всё равно должно быть всеобщее образование для детей, чтобы потом не пришлось взрослых учить. Хотя бы начальное, пока денег нет. Моя записка, которую я вам послал, была, случайно не к Княжевичу?

Ковалевский сдержанно улыбнулся.

— Да, к Александру Максимовичу.

— Это потому, что у меня неграмотный лакей. Хотя довольно сметливый. Был бы грамотный, мог бы учиться и дальше.

— Про рабфаки я тоже слышал, — заметил Ковалевский.

— Боже мой! Откуда? Я эту идею высказывал кому-то, кроме моего друга князя Кропоткина, с которым мы выступали перед рабочими Александровского завода?

— Видимо, при ком-то. Я не знаю точно, но говорят. Вы ещё сказали, что опережаете время всего на шесть десятков лет. И что это совсем немного.

— Со всеобщим начальным я отстаю от времени, на Западе уже много, где есть.

— В Пруссии, Баварии, Саксонии, Швеции, Швейцарии и Франции, — перечислил министр.

— В Англии нет ещё?

— Всеобщего нет.

— Подтянутся. И чем мы хуже?

— Мы беднее.

— Я не просить денег пришёл, — сказал Саша. — Я пришёл с деньгами.

И он изложил примерно всё тоже самое, что и Княжевичу: про золотую жилу в виде старообрядцев.

— И уровень грамотности у них выше, чем в среднем по России, — заметил Саша.

— Ненамного. Разве что в столицах.

— Тем более надо работать в этом направлении. Вы меня поддержите?

— Не полную свободу проповеди, — сказал Ковалевский. — Я за постепенное смягчение ограничений.

— Пока речь только об алтарях.

— Да, разумная терпимость выгоднее для стабильности и развития.

На прощание Саша вручил министру юридический разбор от Петрашевского.

Министерство внутренних дел располагалось в соседнем здании, так что идти до него можно было пешочком.

По пути Саша думал о том, что ищет под фонарём, обходя потенциальных сторонников. А стоит ли вообще вероятных противников навещать?

— Александр Александрович, вы не устали? — поинтересовался по пути Гогель.

— Устал, конечно, — признался Саша. — Это как в один день три экзамена сдать.

— Дело в том, что это министры должны к вам ездить, а не вы к ним. Вы же великий князь.

— Что ж я буду стариков семидесятилетних в Петергоф гонять?

— По статусу так.

— К чёрту статус! Это мой проект, а не их. Вы-то не устали, Григорий Фёдорович?

— Ничего страшного.

— Просто объехать вокруг одного квартала между Фонтанкой и Невой я бы мог и без вас. У меня целый отряд казаков.

— У меня есть служебные обязанности, которыми я никак не могу пренебречь. Я не возражал, поскольку посещение министерств полезно для вашего образования.

— Спасибо! Учусь, да.

Тем временем они оказались у дверей МВД.

Внутри их ждали те же расписные потолки, хрустальные люстры, парадные лестницы и полы с наборным паркетом.

И Ланской Сергей Степанович казался даже старше коллег.

— Я слышал о вас много прекрасного, как о стороннике крестьянской реформы, — начал Саша.

Они сели на кожаные кресла за тяжёлый стол. Потолок здесь поддерживали круглые белые колонны, а люстра имела рожки, по форме напоминающие керосиновые лампы.

Хозяин вежливо улыбнулся.

Он был в шитом золотом министерском мундире с голубой лентой Андрея Первозванного и полным набором звёзд. Волосы, видимо, когда-то заслуживали названия «кудрей», шли волнами и сохраняли некоторую юношескую непокорность, несмотря на седину.

Лицо казалось простоватым для аристократа, но глаза смотрели внимательно и немного устало.

— Простите меня за беспокойство, — сказал Саша. — Но дело важное.

— Думаю, я знаю, о чём пойдёт речь, — проговорил Ланской.

— От Долгорукова?

— И от него тоже. Вы хотите распечатать алтари на Рогожском кладбище в Москве.

— Да, именно с этого я хочу начать движение в сторону полной свободы вероисповедания.

— Не ко времени это, — сказал Ланской. — В юности я тоже увлекался подобными идеями, но сейчас это только поколеблет основы государства, когда мы и так идём на очень рискованные реформы.

— Если мы во что-то верили в юности, отсюда вовсе не следует, что мы были не правы, — возразил Саша. — Реформы действительно рискованные, и поэтому стране не нужно лишнее напряжение и конфликты на пустом месте.

— Для вас это место «пустое», Александр Александрович? — поинтересовался Ланской.

— Мой атеизм сильно преувеличен, — заметил Саша. — Однако в мелких религиозных разногласиях я не вижу ровно никакого смысла.

— Можно поспорить с тем, насколько они мелкие.

— Можно. Но зачем?

Ланской вынул из ящика письменного стола отпечатанный документ на паре страниц и протянул Саше.

— Прочитайте, чтобы не говорить впустую.

Документ назывался: «Наставление для руководства при исполнительных действиях и совещаниях по делам, до раскола относящимся».

И напоминал должностную инструкцию.

Первый параграф гласил: «В деле раскола гражданское начальство действует единодушно с духовным, и взаимно стремясь к одной главной цели, — к искоренению в народе раскольнических заблуждений».

— Я прокомментирую? — спросил Саша.

— Да, конечно, Ваше Императорское Высочество.

— Первый параграф неосуществим.

— Почему? Разве не было в истории искоренённых заблуждений?

— Были. Например, христианство вытеснило язычество. Но для этого нужно что-то радикально новое. У атеизма есть некоторый шанс вытеснить религию. Но не только раскол, а ещё православие, католицизм и протестантизм в придачу. И не в ближайшие 150 лет.

— Я слышал о ваших предсказаниях.

— Думаю, не обо всех. Некоторые вещи я говорил только папа́.

— Я слышал о пленении Шамиля и Гарибальди.

— Гарибальди только начал. Столицу объединённой Италии потом перенесут в Рим.

— Посмотрим. Я не очень верю в пророчества.

— Даже, если они исполняются?

— Могут быть совпадения. Может быть логика и расчёт.

— Вы входили в «Союз благоденствия»?

— Да-а, но я вышел задолго до декабрьского мятежа. Вам кто-то рассказал об этом?

— Нет, я угадал. Это очень просто. По моим наблюдениям примерно все представители нашей аристократии, кто честен и неглуп, туда входили. Поскольку вы человек честный и умный, и вас не должно было миновать. По возрасту проходите. Вам тогда было за тридцать. Но Северное общество — вряд ли, вы для этого слишком осторожны. И, скорее всего, были бы привлечены к суду, ибо как человек способный и активный, вы бы вряд ли остались на вторых ролях. А я об этом не слышал, значит, скорее всего, нет.

Ланской усмехнулся.

— Вы мне льстите, Александр Александрович.

— Конечно, но лесть — это не всегда ложь.

— Был ещё «Союз спасения».

— Могли, да. Но это не принципиально. «Союз благоденствия» был многочисленнее, и поэтому вероятность туда попасть была выше. Поэтому я назвал «Союз благоденствия», а не «Союз спасения». Только логика и расчёт.

— Вы неплохо знаете недавнюю историю.

— Стараюсь. С расколом будет следующее. Никакие меры против него ни к чему не приведут. Только настроят старообрядцев против властей. Наконец, правительство смирится и дарует им желанную свободу вероисповедания. Это произойдёт примерно лет через сорок пять. Но будет поздно, потому что многие из них уже окажутся не на нашей стороне. И их люди, и их капиталы пойдут на поддержку будущей революции. Я хочу этого избежать, потому что революция слишком дорого обойдётся России. Я хочу успеть.

— Это пророчество?

— Да, но можно и логику восстановить. Надо?

— Думаю, я ею понимаю. Но это не значит, что она верна. Вы всё-таки дочитайте «Наставление».

— Конечно.

И Саша вернулся к чтению.

— «Полицейские распоряжения, в отношении противозаконных действий раскольников, принадлежат гражданской власти» — это правильно, — прокомментировал Саша. — Ещё не хватало вмешивать в это конкурирующую конфессию. Насчёт «публичного оказательства раскола»… за это ведь рогожские алтари запечатали?

— Доносили, что там торжественно совершаются литургии, — уточнил Ланской. — Но там нет священников, и они не должны допускаться, если не присоединяться к православию и единоверию, поэтому и алтари не нужны.

— Блестяще, — усмехнулся Саша. — Я знаю, что это подписал папа́, и мне не хотелось бы быть резким, но вы как умный человек наверняка сами можете подобрать эпитет.

Ланской промолчал и вздохнул.

— Уверен, что уже подобрали, — сказал Саша. — Это называется поставить в безвыходное положение. Беглых попов принимать нельзя, австрийских — тоже нельзя, поэтому и служить незачем, и алтари не нужны. А за мнения о вере мы не наказываем, нет. Это не мнение, это «оказательство раскола». Это запрет раскола, Сергей Степанович, просто названный другими словами. И ничего, кроме вреда от него нет.

— Вы больше за беглых попов или за австрийских, Александр Александрович?

— За австрийских. Это будет дополнительным стимулом для возвращения австрийской общины. Но по сути мне всё равно. Если православным попам будет, куда бежать, это оздоровит господствующую церковь. Будет ласковее со своими служителями. И свободы в ней будет больше.

— И разногласий больше.

— Лучше плюрализм внутри конфессии, чем раскол.

— Вы имеете в виду множественность точек зрения?

— Угу, но внутри системы. Про то, что «следствие о совращении в раскол» не должно возбуждать на основе слухов — это конечно верно, но лучше бы вообще обойтись без подобных следственных действий. Потому что у нас под «совращением» могут понять примерно всё, что угодно.

Саша перевернул страницу и увидел в конце подпись Ланского. В документе было 13 параграфов. В последнем говорилось о следствии и суде в «случаях совращения в раскол и публичного оказательства оного», что производить их надо общим для уголовных дел порядком.

— Этого вообще не должно быть в уголовном кодексе, — заметил Саша.

— Я знаю вашу позицию, но не могу с нею согласиться.

— Я вижу вашу подпись, но не всё, что мы подписываем, стоит того, чтобы за это держаться. Знаете, я же с дядей Костей обсуждал тех, кто может нас поддержать в Государственном Совете, и он меня очень обнадёжил относительно вас. Я не требую немедленного ответа. Я только надеюсь, что вы найдёте время и силы всё обдумать и взвесить ни как подданный, ни как министр внутренних дел, а как умный и свободный человек, не забывший убеждения своей юности.

— Хорошо… но не обещаю.

— Можно мне взять ваше «Наставление», я хочу его ещё раз изучить и обдумать.

— Да, конечно.

— И ещё один вопрос, на этот раз частный. У меня работает юридическим консультантом Михаил Васильевич Петрашевский. Он писал прошение в Сенат, которое вы передали в Третье отделение.

— Политическими преступниками занимается Третье отделение.

— Не сомневаюсь. Но прошениями в Сенат занимается Сенат.

— У меня нет копии.

— А если будет?

— Хорошо. Если будет, передам. Вы с Петрашевским моё «Наставление» тоже собираетесь по косточкам разбирать, как его приговор?

— Постараемся быть поласковее, если, конечно, его прошение будет в Сенате.

— На Петрашевского не похоже быть поласковее.

— Зато на меня похоже.

— Не скажите…

— Сергей Степанович, я прекрасно понимаю, что ваше «Наставление» гораздо лучше того, что было до него.

Разговор с Ланским порядком его вымотал, так что Саша вышел на воздух и с облегчением вздохнул.

Солнце клонилось к закату, удлинялись тени зданий, телег, извозчиков и лошадей. Пахло навозом и хлебом.

Кажется, стало тише. Только его казаки, расположившиеся вокруг яслей с овсом, затянули песню:

— Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

«Мать твою!» — подумал Саша.

И подхватил:

— С нашим атаманом

Не приходится тужить.

Все замолчали и взглянули на него.

Уже привычным «движением ладони от запястья» он вернул присутствующим свободу.

— Продолжайте! Мне очень нравится.

И казаки запели снова:

— А первая пуля, а первая пуля, А первая пуля в ногу ранила коня. А вторая пуля, а вторая пуля, А вторая пуля в сердце ранила меня.

Атаман узнает, кого не хватает, Эскадрон пополнится, забудет про меня. Жалко только волюшки во широком полюшке, Жалко сабли вострой да буланого коня.

Саша с удовольствием дослушал. Он даже не знал, что любимая песня анархиста Нестора Махно (если верить советскому фильму) на самом деле казацкая.

— Дорогие мои, — сказал Саша, — можете мне слова написать? А то я только припев знаю. Грамотные есть?

— Обижаете, Ваше Императорское Высочество! — ответил рослый казак лет тридцати. — Все почти. По станицам, может и меньше, а мы в государя-императора собственном конвое служим.

— Здорово! — восхитился Саша. — Простите, если обидел. Как мне к вам обращаться?

— Чернояров Семён, — представился казак, коротко поклонился и щёлкнул каблуками. — Урядник.

— А по батюшке?

— Ермолаевич, Ваше Императорское Высочество.

— Значит, с вас текст, Семён Ермолаевич, точнее слова.

— Рад стараться, Ваше Императорское Высочество!

— А что, Семён Ермолаевич, среди терских казаков много староверов?

— До половины точно. А в некоторых станицах и поболее будет.

— Я не зря вас сегодня весь день по Питеру гонял. Не устали?

— А чего бы по Питеру не поскакать от Зимнего до Фонтанки? — усмехнулся казак. — Тут пешком пройти.

— Так вот, — продолжил Саша. — Я пытаюсь уговорить Государственный Совет распечатать старообрядческие алтари в Москве на Рогожском кладбище и поэтому обхожу министров, которые туда входят. Но не для всех мои аргументы… доказательства имеют вес. Я говорю о законе и выгоде. Но есть люди, для которых значимы только военные заслуги. Можете мне написать о заслугах терских казаков из старообрядцев?

Урядник обвёл взглядом сослуживцев. Они покивали.

— Можем, — кивнул Чернояров. — А с какого времени?

— С войн с Наполеоном.

— Много будет.

— А чем больше, тем лучше. Срок до августа. После возвращения моего брата, отец обещал созвать Государственный Совет.

— Будет сделано, — пообещал урядник.

— А вот эту песню знаете? — спросил Саша. — Кажется, она тоже казацкая.

И он запел:

«Что не вечер, что не вечер, Мне малым-мало спалось, Мне малым-мало спалось, Да во сне привиделось.

Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной».

С третьего куплета Конвой начал подпевать:

«Налетели ветры злые Да с восточной стороны, И сорвали чёрну шапку С моей буйной головы.