Царь нигилистов - 8

— Ну что? — спросил Константин Николаевич.

— Очень достойно, — заметил секретарь. — Ничего не могу сказать. Сколько нужно копий?

— А сколько членов Госсовета? — поинтересовался Саша.

— Государственного Совета, — поправил дядя Костя.

И вынул из ящика письменного стола довольно объёмистый документ, слава богу, машинописный. Но с ятями.

Саша пролистал и ужаснулся: в списке была шестьдесят одна фамилия.

— Но в законе 1810 года, насколько я помню, число членов Совета равно тридцати пяти.

— Вы совершенно правы, Ваше императорское Высочество, — сказал Головнин. — Но с тех пор прошло много времени.

— Понятно, — вздохнул Саша. — Должность пожизненная, а в каждый момент времени хочется внести сюда какого-нибудь прекрасного человека. Список в одном экземпляре?

— В двух, — сказал дядя Костя, — копирка же. И рукописный оригинал.

— Значит, могу портить, — сделал вывод Саша.

И вынул авторучку.

— Кстати, пишущая машинка берёт четыре копии, — заметил он. — Твои гардемарины-машинистки умеют копирку трижды прокладывать?

— Не-ет, но четвёртая копия, наверное, будет слепая.

— Хотя бы три, — сказал Саша. — Учитывая 61 экземпляр.

— Столько не нужно. Несколько человек в бессрочном отпуске, кто-то не ходит на заседания по болезни, и многие тебя никогда не поддержат.

— Мне нужны люди прогрессивные, либеральные хотя бы на уровне Екатерины Алексеевны, ибо мы с этим указом откатились на 100 лет назад. И желательно не слишком верующие.

— Я, наверное, с твоей точки зрения, слишком верующий, — заметил дядя Костя, — но я тебя поддержу.

— Отлично! — сказал Саша.

Константин Николаевич позвонил в колокольчик, явился лакей, которому были вручены обе Сашины «цибулы».

— Записка пока 12 копий, — приказал дядя Костя. — Опись — три. Пусть печатают.

— У тебя их сколько? Я имею в виду обученных сему трудному делу моряков?

— Двое пока.

— А зачем три описи?

— Одну себе оставлю.

— А! Ну, ок. Только двенадцать — это очевидное меньшинство.

— А ты знаешь, что государь может присоединиться к меньшинству, и его голос перевесит? — поинтересовался дядя Костя.

— Знаю, конечно, — кивнул Саша. — Но думаю, что папа́ будет психологически комфортнее присоединиться к большинству.

— «Психологически комфортнее», — повторил Константин Николаевич. — Да, наверное.

И Саша углубился в изучение списка Госсовета.

— Я знал, что до совершеннолетия ты не дотерпишь, — прокомментировал дядя Костя.

Документ начинался с членов императорской фамилии.

— Дядя Петер поддержит, — сказал Саша. — Мы с ним уже обсуждали.

И поставил плюсик рядом с именем принца Ольденбургского.

— Я, кстати, сегодня вечером собираюсь к ним на балет, — проинформировал Константин Николаевич. — Поедешь со мной? Под открытым небом.

И он с сомнением взглянул на дождь за окном.

— К Ольденбургским можно и под дождём, — сказал Саша. — Спасибо за приглашение.

И продолжил читать.

— Дядя Мишель? Что от него ждать?

— Скорее, нет, — покачал головой Константин Николаевич. — И твои с Петрашевским аргументы не для него. Ему нужны практические основания.

— Понятно. Напишу для него доклад об успехах старообрядческой промышленности, — пообещал Саша.

— Не совсем то. Военные успехи были бы лучше.

— Ладно обдумаю, — кивнул Саша.

И поставил минус с вопросиком.

— Дядя Низи?

— Нет, даже не рассчитывай.

— Странная позиция для любителя танцев.

— Так церковь — она же, как известно, для грешников.

Саша вздохнул и нарисовал большой длинный минус.

— Адлерберг?

— Рисуй минус.

— Гм… Второй ученик Пажеского корпуса должен быть умным человеком. А умный человек должен быть либералом.

Дядя Костя хмыкнул.

— Умный человек не обязательно отважен, — заметил Константин Николаевич. — Владимир Фёдорович крайне осторожен. В отличие от тебя.

— Анненков?

— Скорее, прогрессист. Переводил Вольтера. Но явно не высказывал мнение на сей счёт.

И Саша поставил плюс с вопросиком.

— Армфельт? Вообще не знаю, кто это.

— Защитник финских интересов. Никакие старообрядцы ему вовсе безразличны. Не знаю. Скорее всего, не придёт.

Саша записал краткую справку и поставил вопросик.

— Блудов?

— Вроде Адлерберга.

— Однако поклонник французского просвещения, — заметил Головнин.

Дядя Костя поморщился.

— У него это вроде любви к китайскому фарфору. Красиво, модно, но это не значит, что нужно верить в Конфуция.

И Саша поставил минус с вопросиком.

— Бахтин?

— Скорее наш, судя по позиции по реформам. Но точно не известно.

Так: плюс с вопросом.

Прошлись по ещё нескольким личностям, и оказались на букве «В». Пока результаты скорее удручали: меньше половины по самым оптимистическим оценкам.

— Врангель? –спросил Саша.

— Моряк, путешественник, бывший управляющий морским министерством, — сказал дядя Костя. — Старообрядцы все его сферы обязанностей, но я могу с ним поговорить.

— Отлично! — сказал Саша. — Значит, экземпляр для него. Гагарин?

— Павел Павлович? — уточнил дядя Костя. — Даже не надейся. Ретроград.

— Горчаков Пётр Дмитриевич? — с надеждой спросил Саша.

— Противник киселёвских реформ, — отрезал Константин Николаевич.

То есть противник улучшения положения крестьян даже в ограниченной интерпретации, осуществлённой при Николае Павловиче.

И Саша нарисовал минус.

Горчаковы в списки присутствовали в трёх экземплярах. Михаил Дмитриевич был наместником в Польше, и его явно не стоило ждать в Питере, а вот Александр Михайлович был тем самым бывшим однокашником Пушкина и министром иностранных дел.

— Скорее, да, — сказал Константин Николаевич. — Но, возможно, с оговорками. Он не столько либерал, сколько прагматик.

— Прагматик — уже неплохо, — заметил Саша и поставил плюсик с вопросиком.

И продолжил.

— Гофман?

Об этом деятеле Саша никогда раньше не слышал, но краткая характеристика от Головнина обнадёживала: лютеранин, сын лютеранского законоучителя, окончил философско-юридический факультет Санкт-Петербургского университета.

Но дядя Костя только покачал головой.

— Нет у него никакой позиции.

— Значит, я был неправ, когда решил, что все лютеране нас поддержат, ибо им пофиг на наши внутриправославные тёрки?

— Неправ, — усмехнулся дядя Костя. — Ты думаешь все исходят из своих взглядов? Есть ещё, знаешь, карьерные соображения, есть осторожность и есть угодничество.

— Не сомневаюсь, — кивнул Саша.

И нарисовал вопрос рядом с фамилией Гофман.

— Та-ак, — протянул Саша. — Долгоруков Василий Андреевич. Начальник Третьего отделения. Здесь, нам, видимо, ловить нечего?

— Чёрт его знает! Он — исполнитель, Саш. Сделает то, чтоприкажут. Ты же хотел познакомиться?

— И обязательно познакомлюсь.

И Саша поставил вопросик.

— Игнатьев, Павел Николаевич? Санкт-Петербургский генерал-губернатор.

— Минус рисуй! Ретроград из ретроградов. Поклонник розог на съезжих дворах.

— Спасибо за яркую характеристику, — усмехнулся Саша и поставил минус.

— Киселёв наш, — опередил дядя Костя, заглядывая в список. — Но он во Франции.

— Тот самый? Которого «киселёвские реформы»? Да, здесь помечено, что посол.

— Да, он.

— Был бы счастлив познакомиться.

— Вернётся же когда-то…

— О! — продолжил Саша. — Почётный академик Модест Андреевич Корф, автор знаменитого мастрида про восшествие на престол дедушки. Надо у него книжку подписать.

— Книжку-то, может, и подпишет, — проговорил дядя Костя. — А остальное — вряд ли. Он мне право преподавал. Кстати, тоже учился с Пушкиным.

— Ретроград?

— Охранитель. Хотя и бывший соратник Сперанского. Раскол — это непорядок. Понимаешь?

— Понимаю. Есть люди, которым всё непорядок, кроме каменной мостовой. И чтобы никакая травка между булыжниками не пробивалась. И бывшему любимому ученику не захочет угодить?

— Не думаю, что я был его любимым учеником, — заметил дядя Костя. — Вот он был любимым учеником Сперанского.

— Я так разочаруюсь в Сперанском, — заметил Саша.

— Корф умён, компетентен, аккуратен, старателен, но то, что я сказал выше.

— Кочубей, Александр Васильевич?

— Противник произвола, сторонник законности. Ваш с Петрашевским доклад словно для него написан.

— Значит, можно рассчитывать?

— Скорее, да.

— А это не тот соратник Александра Павловича, письмо к которому приводит Корф в своей книге?

— Нет, что ты. Тот Виктор Павлович, и его давно нет в живых.

— Ещё один Корф, — продолжил Саша. — Николай Иванович.

— Наш, хотя и не радикал.

И Саша поставил плюсик.

— Ковалевский наш, Княжевич наш, Ланской наш, — продолжил дядя Костя.

— Супер! Три министра. Просвещение! Финансы! И даже министр внутренних дел. Ланской — вообще политический тяжеловес, как я понимаю! Да всё не так провально!

— Посмотрим.

— Адмирал Литке? Твой учитель, кажется?

— Третий отец.

— Почему третий? — удивился Саша. — Второй — дедов брат? Александр Павлович? Но ведь ты его, кажется, не застал?

— Я родился через два года после его смерти. Так что не он.

— О ком я забыл?

Глава третья

— О ком ты всегда забываешь. И не о втором, а о первом. Об Отце Небесном.

Саша хотелось ввернуть, что он не нуждается в этой гипотезе, но чувства политического союзника следовало щадить.

— Спасибо, что поддерживаешь меня, несмотря ни на что, — сказал он. — Я не думаю, что Небесному Отцу так уж важно, сколькими пальцами крестятся его дети.

— Не нам судить. А ты, как корабль, который не верит в ветер, но всё равно покорен его воле. Ты не помнишь об Отце Небесном, но он помнит о тебе.

— Предпочитаю пароходы, парусники — прошлый век.

Константин Николаевич только покачал головой.

— Так что Литке? — спросил Саша. — Чего от него ждать?

— Я поговорю с Фёдором Петровичем. Может быть.

— Меньшиков, Александр Сергеевич? Это не тот, который сострил про Закревского про то, что весной выгоняют скотину?

— Он самый, — кивнул Константин Николаевич. — Был либералом в юности, а теперь не верит ни в паровой флот, ни в железные дороги. Так что ставь вопрос.

За Меньшиковым шёл Михаил Николаевич Муравьёв.

— Дальше Муравьёв-вешатель, — прокомментировал Саша. — Минус, конечно?

— Боюсь, что да.

На букву «М» было ещё несколько ноунеймов с неизвестной позицией, так что вопросиков прибавилось.

— Норов? — спросил Саша, перейдя к следующей букве.

— Бывший министр просвещения, — добавил дядя Костя, — знаток многих языков, академик, переводчик Вергилия и Горация.

— И?

— Скорее, наш.

И Саша поставил плюсик с вопросиком.

— Орлов?

— Бывший начальник Третьего отделения. Между прочим, добился помилования для своего брата-декабриста, взамен на обещание пожертвовать деду свою жизнь. Обещание сдержал.

— Ретроград?

— Конечно. Но честный человек.

— Ставим минус.

Буква «П» принесла ещё несколько вопросов и жирный минус рядом с фамилией министра юстиции Панина — героя памфлета Победоносцева.

— Рибопьер? — спросил Саша, перейдя к следующей букве.

— Примечательная личность, — заметил дядя Костя. — Крестник Александра Павловича, сын человека, приехавшего к Екатерине Великой с рекомендацией от Вольтера, учредитель и управляющий Государственного коммерческого банка.

— Наш?

— Скорее всего. Дипломат, масон, швейцарец. Но не поручусь. Слишком домашний человек во дворце.

— Ну, Ростовцев наш, — продолжил Саша.

— В крестьянском вопросе — да, — согласился дядя Костя, — а по старообрядцам я не знаю его позиции.

— Я к нему съезжу, — пообещал Саша. — Справлюсь о здоровье.

— Сто́ит, — кивнул Константин Николаевич, — твой отец к нему прислушивается.

— Отлично! Строганов, Александр Григорьевич? Это не брат Сергея Григорьевича?

— Брат. Младший.

— Так. Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор. Наш?

— Да!

— Наконец-то всё однозначно!

— Он шёл даже дальше, чем ты. Года два назад он подал записку Ланскому об уравнивании в правах евреев со всеми остальными российскими подданными. Рассматривал Еврейский комитет, и наиболее жёсткие ограничения времён деда были отменены, но равных прав евреям не дали.

— Почему?

— Саша… государь был против.

— Та-ак! Ну, во-первых, я хочу видеть этого человека! Строганова я имею в виду. Он опередил своё время на сто лет!

— Я знал, что это произведёт на тебя впечатление.

— Во-вторых, я туда ещё просто не дошёл. Давай сначала со старообрядцами разберёмся.

— Угу!

— И, в-третьих, я считал, что просвещение — неплохое средство против тараканов в голове.

— То есть?

— Папа́ безусловно просвещённый человек и тем не менее…

— Сашка! Я этого не слышал!

— А я этого не говорил… до решения вопроса о староверах.

И Саша перевёл взгляд на Головнина.

Тот только вежливо поклонился.

— Возле Сенявина ставь вопрос, — прокомментировал дядя Костя следующую фамилию. — Не знаю.

Лев Сенявин был товарищем министра иностранных дел, о котором Саша раньше не слышал.

Зато после него значилась яркая личность: Николай Онуфриевич Сухозанет — военный министр.

— Ставим минус? — спросил Саша.

О Сухозанете он слышал как о человеке скорее старого времени.

— Вопрос, — сказал Константин Николаевич, — он, конечно, медлит с преобразованием армии на новых началах, но военные поселения ликвидировал и кантонистов определил в свободные сословия. Так что, может быть, и поддержит. И при нём начали издавать «Морской сборник», который вначале редактировал известный тебе Чернышевский. Правда, недолго. Пришлось им сменить направление. В результате ушла часть редакции.

— Понятно, — сказал Саша.

Картинка была до боли знакомой. Кажется, в далёком двадцать первом веке похожая история случилась с газетой «Коммерсант». Или «Ведомости»?

— Но отцу твоему новое направление журнала понравилось.

— Ладно не будем о тараканах, — вздохнул Саша.

— Теперь они иногда перепечатывают статьи из нашего «Морского сборника», — продолжил дядя Костя, — и цензура не пропускает. То, что у нас уже пропущено!

— Сухозанет к этому отношение имеет?

— Не его инициатива.

— Ладно, ставлю вопрос, — резюмировал Саша. — Строганов Сергей Григорьевич?

— По-моему, тебе должно быть виднее, — заметил дядя Костя.

— Да-а, знакомы. Он ведь старообрядческие иконы спасал от уничтожения…

— Спасал… для своей коллекции.

— То есть это мародёрство, а не спасение культурных ценностей от огня?

— Чем одно другому мешает?

— Ладно, я ему напишу. Спрошу, как он сам это оценивает.

— Только про мародёрство не упоминай.

— Буду исключительно политкорректен.

Дальше, до конца списка, шли исключительно вопросы, хотя была пара примечательных личностей.

Во-первых, Константин Владимирович Чевкин — главноуправляющий путями сообщения.

— Умён, образован, — охарактеризовал дядя Костя, — когда его назначили главноуправляющим путями сообщения вместо Клеймихеля, все целовались и поздравляли друг друга, по рукам даже ходили стихи, посвящённые этому случаю.

— Наш?

— Возможно. Имеет смысл поговорить. Но характера он не самого приятного. Его ещё величают «ежом в генеральских эполетах». А так как я тоже не кролик, говорить лучше тебе.

— Угу! А я кролик! — сказал Саша. — Дядя Кость, а почему я ни разу не слышал, как ты материшься? А то слухом земля полнится.

— Иногда с тобой трудно сдерживаться, — усмехнулся Константин Николаевич. — Вот, например, сейчас. Ты понимаешь, что то, чем мы последние два часа занимаемся, очень напоминает заседание какого-нибудь «Союза благоденствия»?

— Нет, — искренне удивился Саша. — Это напоминает нормальную политическую работу. А что папа́ думал, что я буду на заднице сидеть, если мне нужно провести решение через Госсовет? Волка ноги кормят.

— Волк не вполне великокняжеское животное.

— Грифон тоже не травояден. Госсовет, конечно, интересное место для заговоров, как и для подмётных писем. Или у нас там не место для дискуссий?

— Место, — возразил Константин Николаевич. — Иногда даже очень жаркое.

— Знаешь, я просто тащусь от состава! — заметил Саша.

— Что ты делаешь? Тащишься?

— Восхищаюсь. Учёные, полиглоты, дипломаты, путешественники, академики! Я одного не понимаю: почему с Госсоветом, состоящим из всех этих прекрасных людей, мы сидим в такой глубокой заднице?

— Особенно Муравьёв-вешатель — прекрасный человек! — заметил дядя Костя.

— Не придирайся к деталям. Там на одного Муравьёва — десять достойнейших. Да и Муравьёв не дурак. Дело не в этом.

— Тогда не ври, что не понимаешь. У тебя, наверняка, есть объяснение.

— Конечно. Но оно в духе «Союза благоденствия».

— Здесь все свои.

— А потому, что каким бы выдающимся учёным, отличным организатором и отважным мореплавателем, человек не был, отсюда ещё не следует, что он будет способен отстаивать свои взгляды. Более того, отсюда даже не следует, что они у него есть.

— Выборные тоже не идеальны, — тут же схватил мысль дядя Костя. — Ты знаешь, откуда взялось понятие «болото»?

— Разумеется. Из истории Французской революции. Но у нас оно какое!

И Саша посчитал вопросики.

— Больше половины Госсовета!

— В Конвенте составляло почти две трети, — заметил Константин Николаевич.

— Болото в Конвенте тоже отражало интересы избирателей, — сказал Саша. — А люди, назначенные государем, кроме отдельных особенного альтруистичных личностей, будут выражать интересы государя.

— Я совершенно не против выборных, — сказал дядя Костя. — Ты знаешь, кто против.

— Ну, да. Тараканы в голове.

Последним в списке Госсовета был граф Андрей Петрович Шувалов.

— Церемонимейстер, управляющий Зимним дворцом, — сказал дядя Костя. — Всегда знает, кому поклониться, а к кому повернуться спиной. В Государственном Совете обычно молчит. Так что можно вообще на него не рассчитывать.

В итоге, предполагаемых союзников насчитали одиннадцать человек. И ещё человек десять тех, с кем стоит поговорить.

— А ты говоришь в шестьдесят одном экземпляре! — усмехнулся дядя Костя.

В результате Саше досталось восемь штук, отпечатанных на машинке под копирку моряками Константина Николаевича.

Зато последний обещал взять на себя морское ведомство.

— Можешь Никсе и Строганову послать по экземпляру с фельдъегерем? — попросил Саша. — Только я завтра сопроводительные письма напишу.

— Хорошо. А отцу показывать собираешься?

— За ним последнее слово.

— И?

— Покажу в последнюю очередь. Если раньше не донесут.

Дядя Костя поморщился.

— Это может ему не понравится. Выглядит так, будто мы что-то делаем за его спиной.

— Угу! Заговор плетём. С целью сбивания печатей со староверческих алтарей.

— Это не предмет для иронии.

— Я бы потянул время, — возразил Саша. — О самом проекте он знает. А как только не будет другого выхода, покажу, конечно.

После разговора они поднялись в ту самую башенку, но вид разочаровывал, ибо Финский залив терялся в серой дымке, небо было затянуто тучами и по-прежнему моросил дождь. «Кое-что», укреплённое там помимо флага, оказалось радиоантенной.

Ольденбургские по случаю плохой погоды балет под открытым небом отменили и заменили его взрослым балом, в котором Саша не мог участвовать по возрасту. Так что он вручил дяде Петеру одну из копий записки Петрашевского.

Пётр Георгиевич подтвердил, что поддержит.

Тина вежливо улыбнулась. Ей тоже не светил бал, так что Саша уехал в Петергоф на карете Константина Николаевича, который остался, но обещал, что ненадолго, ибо тётя Санни жаловалась на усталость.

На обратном пути Саша попал в грозу. Дождь барабанил по крыше кареты, бил по листьям деревьев в Петергофском парке, молнии расчерчивали небо, а на дорожках образовались лужи с пузырями, предвещавшими плохую погоду.

Гогель стоял под козырьком подъезда Фермерского дворца, опираясь на зонт-трость по крайней мере метровой длины, снабжённый серебряным набалдашником.

Когда карета остановилась, и Саша спрыгнул на землю, зонт был раскрыт и помещён над головой драгоценного царевича.

— Ваша матушка начала беспокоится, Александр Александрович, — доложил гувернёр. — Вас долго не было. И гроза.

— Простите, Григорий Фёдорович, государственные дела. Мы обсуждали один мой проект сначала с дядей Костей, а потом с дядей Петером.

И он указал глазами на толстую кожаную папку для бумаг у себя под мышкой.

— Государь знает? — поинтересовался Гогель.

— Конечно. Мне надо будет нанести несколько визитов. Всё должно быть в полном соответствии с этикетом, чтобы произвести хорошее впечатление.

— И к кому? — поинтересовался Гогель, когда они поднимались по лестнице во дворец.

— Давайте начнём с Долгорукова Василия Андреевича.

— И какова цель визита?

— Григорий Фёдорович, если я что-то обсуждаю с двумя членами императорской фамилии, а потом намереваюсь пообщаться с Начальником Третьего отделения, можно догадаться, что это не то, о чём я могу рассказывать.

Третье отделение располагалось в доме номер 16 по набережной Фонтанки. Светло-бежевый трёхэтажный (если считать полуподвал) особняк и вовсе бы смотрелся весёленько, если бы не пасмурная погода.

Князь Долгоруков встретил Сашу внизу, у дверей подъезда, ибо был великодушно предупреждён запиской. По этикету великий князь мог не уведомлять о визите, но не инспектировать же здесь столовую: спецслужбистов обычно голодом не морят.

Василий Андреевич оказался подтянутым военным лет шестидесяти, вроде Гогеля, но хранящим верность стилю прошлого царствования: николаевские усы, аккуратность и застёгнутые пуговицы.

Выражение лица князя было совсем не соответствующим возглавляемой им конторе, почти добродушным.

Они вошли в дом через предбанник с деревянными дверями и оказались у основания парадной лестницы.

Гогель шёл следом.

Лестница обладала кованой оградой с растительным узором, а на белых стенах имелся золотой орнамент с некими мифическими существами, которых Саша опознал как грифонов. Первый пролет оканчивался большим зеркалом, видимо, старинным, ибо собранным из девяти квадратов. По сторонам от зеркала красовались бра с четырьмя рожками каждое и непременной витиеватой ковкой.

— Красиво тут у вас! — польстил Саша.

— Это бывший особняк князя Кочубея, — объяснил хозяин. — Его вдова продала дом казне.

— Уж не тот ли это Виктор Павлович Кочубей, к которому писал дядя Александр про то, насколько тяжко одному управлять Россией?

Долгоруков, кажется, несколько подвис.

— Я имею виду письмо, которое опубликовал Модест Корф в своей книге о восшествии на престол дедушки, — сжалился Саша.

Долгоруков вежливо кивнул, чем не убедил гостя, что понял о чём речь.

Лестница вела в коридор с кариатидами по стенам, которые окончательно сразили Сашу своей неуместностью в данном заведении.

И по масштабу, признаться, с Лубянкой не сравнить. Скромненько.

— А сколько человек у вас служит? — поинтересовался Саша, не особенно надеясь на ответ.

— Тридцать пять, — отчитался Долгоруков.

Не секретная, значит, информация.

— И справляетесь? — усомнился Саша.

— С Божьей помощью…

Ну, разве что. Литературные клубы ловить.

Наконец, посетители оказались в кабинете хозяина, обставленном в том же классическом стиле, но без излишеств: массивный письменный стол, шкафы с делами по стенам, диван с деревянной спинкой и несколько гамбсовских стульев.

— Мы можем говорить тет-а-тет? — спросил Саша.

— Конечно, — кивнул Долгоруков.

— Где может подождать Григорий Федорович?

— Здесь, — и он указал на диван.

Отошёл к стене справа от окна и отодвинул ширму, за которой оказалась дверь.

За ней была маленькая комнатка со столом и парой кресел, обитых голубой кожей.

Интересное место!

— Прошу Ваше Императорское Высочество! — пригласил сеть хозяин.

Когда Саша оккупировал одно из кресел, Долгоруков остался стоять.

— Садитесь, князь! — великодушно разрешил Саша. — Дел у меня, собственно, три. Первое государственное, второе и третье — частные. Начнём с первого.

Князь Долгоруков преданно кивнул, и Саша выложил на стол папку с документами.

Подобострастие спецслужбиста ощущалось непривычно. В будущем, бывало наоборот.

— В начале июля мы с папа́ обсуждали положение наших старообрядцев, — начал Саша. — Я нисколько не сомневаюсь в их верности государю, однако они поражены в правах, и этим могут воспользоваться заговорщики, как они сами признаются в своих показаниях. Харьковское дело я имею в виду.