Царь нигилистов - 8

— Да, — согласился хозяин. — Вторая экспедиция ими занимается. Конечно, всего можно ожидать.

Экспедиция? У них на тридцать человек ещё и структура есть!

— За ними нужен жёсткий надзор, — добавил Долгоруков.

— Жёсткий надзор нужен за недовольными, — заметил Саша. — А если устранить причину недовольства, отпадёт необходимость и в жёстком надзоре. Папа́ мне рассказал о докладе Липранди: секты староверов вообще не представляют опасности для престола. Я знаю, что Липранди — не ваш, он из министерства внутренних дел, однако после позиции в деле Петрашевского его трудно заподозрить в преуменьшении опасности.

— Липранди и у нас выполнял одно поручение несколько лет назад.

— Если это не тайна, какое?

— Для вас не тайна, Ваше Императорское Высочество. Летом 1856-го ходили слухи о заговорах с целью покушения на государя. Липранди проводил расследование и доложил, что слухи пустопорожние. А теперь мы узнаём о студентах, которые это планировали как раз в том же году.

— Да, я читал материалы дела. Там одни разговоры. К тому же эта история представляет собой ярчайшую иллюстрацию лечения язв общественных путём устранения их причин. Как только студенты поняли, что папа́ планирует освобождение крестьян, они тут же отказались от своих планов. Так что нельзя сказать, что Липранди ошибался.

— А вы не предупреждали государя о покушениях?

— Папа́ сказал? Предупреждал. Будут Орсини. Но не сейчас, ещё несколько лет. И нам надо, чтобы раскольники не давали им денег.

Саше показалось, что Долгоруков чуть улыбнулся. Или он недостаточно умён для этого? Да, лучше пусть старообрядцы дают деньги на Сашины проекты. Меньше останется.

— Кроме доклада Липранди, была записка Мельникова, не менее доброжелательная, — продолжил Саша. — Автор утверждал, что от преследования староверов один вред, и что запреты на богослужения только отвращают их от России и заставляют смотреть в сторону Австрии. Так что папа́ будет созывать Государственный Совет для обсуждения решения о распечатывании Рогожских алтарей. И ему очень нужна поддержка.

Что вы об этом думаете, Василий Андреевич?

Глава четвёртая

— От сект могут быть нестроения в государстве и брожения в народе, единство веры — это основа спокойствия, — заметил Долгоруков, — но, если такова воля государя, мне остаётся только подчиниться.

— Отлично! — сказал Саша. — Это лучшее, что я ожидал услышать!

И совершенно чётко понял, что тратить экземпляр доклада Петрашевского на Долгорукова нет никакого смысла, для него это не аргумент.

— Теперь о частных делах, — продолжил Саша. — Как вы, наверное, слышали, у меня работает Михаил Васильевич Петрашевский.

— Да, государственный преступник Буташевич-Петрашевский.

— И работает он юридическим консультантом, а не политическим преступником. И уже показал себя блестящим юристом. Как мне стало известно, его прошение о пересмотре дела, находится у вас, в Третьем Отделении…

— Да, разумеется, у нас хранятся все дела политических преступников и лиц, находящихся под полицейским надзором.

— Но это не дело, а прошение в Сенат. Разве оно не должно быть в Сенате?

— На то воля государя.

— На то, чтобы передать в Сенат, даже не дело, подсудное Сенату, а только прошение о пересмотре дела, нужна воля государя? А закон тогда зачем?

— В этом случае воля государя, потому что дело государственное.

Саша вздохнул.

— Вам его папа́ передал?

— Передал Ланской, но поступил совершенно правильно, оно и должно быть у нас.

— Одно другому не мешает. Можно сделать копию для Сената.

— Я не могу решить это без воли государя.

— Понятно, — сказал Саша. — Значит, буду говорить с папа́.

И подумал о том, что при авторитарном правлении закон частенько не руководство к действию, а красивые слова, вроде виньетки или орнамента.

Ну, как в деле Петрашевцев.

— И последнее, — продолжил Саша. — При аресте у Михаила Васильевича была конфискована его библиотека. Насколько мне известно, по крайней мере, часть книг находится в архиве Третьего Отделения. Можно ли вернуть моему человеку его вещи?

— Там много запрещённой литературы.

— Я не призываю вас нарушать закон, — улыбнулся Саша. — Верните только то, что не запрещено.

— Наверное, я смогу помочь, — пообещал Долгоруков. — Мы посмотрим опись.

— У меня есть список от Петрашевского, он помнит свои книги. Ну, ей Богу! Жорж Санд у нас запрещена? Женские романы?

— Нет, — проговорил Долгоруков, — вряд ли. Мы посмотрим, что можно сделать.

И Саша достал из папки список и протянул Василию Андреевичу.

— Верните хотя бы часть. Я буду благодарен.

После Третьего Отделения Саша заехал к Ростовцеву (который обещал поддержку), вернулся домой и засел за письма.

Никсе: с пересказом лицейских сплетен от Головнина, впечатлениями от Петрашевского и дифирамбами его юридической компетентности:

«Человек он умнейший, хотя и несколько экстравагантный, но это бывает с умными людьми. Прочитай его разбор, это круче «Колокола»!

Ты ведь согласен с тем, что коренные законы Российской Империи должны исполняться?»

Строганову Сергею Григорьевичу: «Я помню о вашем трепетном отношении к русской старине. Теперь у нас есть шанс спасти те иконы, что гниют сейчас в запечатанных алтарях Рогожского храма.

Вы поддержите нас с Никсой, дядей Костей и дядей Петером?»

Строганову Александру Григорьевичу в Одессу, ибо разрушен в Восточную войну город Новороссийск, и в Одессе сидит Новороссийский и Бессарабский генерал-губернатор:

«Любезнейший Александр Григорьевич!

Я не хочу оскорбить вас лестью, однако позвольте мне быть искренним. Дядя Костя рассказал мне о вашей записке об уравнении евреев в правах с остальными подданными Империи.

Как же я рад, что в нашем Государственном Совете есть люди Будущего!

Как же печально, что планы ваши не были поддержаны!

Я буду работать в этом направлении, но сейчас у меня более скромная задача: есть ещё одна группа наших соотечественников, столь же мало заслуживающая поражения в правах, как и евреи.

Это староверы.

Папа́ собирается в августе созвать Госудаственный Совет, чтобы отменить решение о запечатывании Рогожских алтарей.

Никса, дядя Костя и дядя Петер на нашей стороне. Очень надеюсь и на понимание вашего брата.

Вы сможете приехать в Петербург, чтобы нас поддержать?»

Напечатал всё начисто на машинке и подмахнул авторучкой:

«Ваш вел. кн. Александр Александрович».

И отправил все послания с Митькой к Константину Николаевичу, выдав деньги на извозчика.

Пока лакей ездил до Стрельны и обратно, Саша строчил записки с предупреждениями о визитах Чевкину, Ланскому, Княжевичу и Ковалевскому.

Подписал адреса и задумался. Митька-то неграмотный. Выдавать записки по одной? Четыре раза гонять в Питер? Перепутает ведь!

Во-от! Когда ещё с Никсой говорили про школу для слуг! Поговорили, значит, и забыли!

Когда лакей вернулся, Саша выложил перед ним записки.

— Мить, ты буквы знаешь?

— Не все, — признался тот. — «Ха», «Лэ», «Е», «Б». Ещё «А» и «В».

— Просто супер! Митька! Мне нужен грамотный лакей.

— Ну, куда ж я пойду-то! Я ни пахать, ни сеять, ни жать — ничего не умею! Из дворовых я, Ваше Императорское Высочество!

— Да, кто тебя гонит? Учится ты пойдёшь. Вечером будет урок. Полчаса каждый день. А с осени, даст Бог, мы с Никсой школу откроем.

— Как прикажете, Ваше Императорское Высочество!

— В общем так!

И Саша показал Митьке записку к Ланскому.

— Это какая буква?

— «Лэ».

— Молодец! Не соврал. Это записка к Ланскому — министру внутренних дел. Знаешь, где Министрество внутренних дел в Питере?

— Знаю, конечно. От Сенной не очень далеко.

— Будем надеяться. Цифру «4» знаешь?

— Цифры знаю, Ваше Императорское Высочество.

И Саша взял записку к Чевкину.

— Смотри, это буква «Ч», она похожа на цифру «4». Не перепутаешь?

— Не-а, не перепутаю.

— Запомнил?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество!

— Тебе нужно Главное управление путей сообщения и публичных зданий.

— Да, рядом там, тоже на Фонтанке.

И Саша подумал, что Митька совершенно не безнадёжен.

Но что делать с Ковалевским и Княжевичем, которые оба на «К»?

Не особенно надеясь на успех предприятия, Саша рассказал про букву «К», а также про «О» и «Н».

— Смотри, они второй буквой отличаются. У Княжевича — министра финансов — вторая буква «н»: две палочки и перекладина. А у Ковалевского — «о», как дырка от бублика.

Митька преданно кивнул.

Саша устроил лакею короткий экзамен.

Ланского от Чевкина Митька отличал, а Княжевича с Ковалевским ожидаемо путал.

Ладно! Время дорого!

Ну, ежели и перепутает? И чё?

Когда Митька вернулся, время было уже позднее, так что Саша собирался спать. По счастью, и Гогель ушёл к себе.

Митька не то, что постучал, а поскрёбся в дверь.

— Ваше Императорское Высочество? Вы не почиваете ещё? У вас свеча горит…

— Нет, — тихо сказал Саша. — Не почиваю.

— Письмо вам. От политического преступника Петрашевского.

— Да? Давай!

«Господин, Эгалите! — писал Михаил Васильевич. — Что вы делали в Главной Конторе Шпионажа, позвольте вас спросить?»

Про себя Саша отметил, что тон письма, видимо, совершенно непозволительный.

— Вы улыбаетесь, — констатировал Митька. — Никакой обиды вам нет?

— Ну, что ты! Всё в порядке. Иди!

Саша сначала подумал, что ответит утром, но понял, что пока не ответит, не заснёт.

Писал ручкой, не решившись стучать на машинке, рискуя разбудить гувернёра:

«Любезнейший Михаил Васильевич!

В залог будущей конституции отчитываюсь пред народом представителями интеллигенции, которые ещё не заседают в Парламенте, но уже знают, кто перед кем должен отчитываться.

У князя Тьмы Долгорукова я пытался вызволить вашу библиотеку и перетащить ваше прощение из упомянутой вами конторы в Сенат.

По второму вопросу, увы, нужно разрешение папа́, а по первому есть некоторая надежда. Только запрещённую литературу точно не вернут.

Темы старообрядцев мы тоже слегка коснулись, но князь не на нашей стороне, хотя государю возражать не будет, если папа́ явно выскажется в пользу нашего проекта.

Вы удовлетворены?

Ваш Александр Эгалите.

P.S. Я-то не обидчивый, но не дай Бог (если он есть), что наша переписка попадёт в третьи руки. Мне бы не хотелось проводить вас туда, откуда я вас с таким трудом вытащил. Вы просто разобьёте мне сердце».

Ответ Митька отнёс на квартиру Достоевского только утром следующего дня.

После завтрака Саша сочинял письмо в Москву младшему Морозову:

«Любезнейший Тимофей Саввич!

Не будете ли вы столь любезны мне немного помочь в моих усилиях по вашей защите от учинённой с вами несправедливости? Нужно поговорить с вашими единоверцами и собрать истории об их военных заслугах. Это может произвести хорошее впечатление.

Всё это нужно переписать и прислать мне. Крайний срок — первое августа.

Ваш вел. кн. Александр Александрович».

Напечатал, подписал и задумался, каким путём его лучше отправить. Можно, конечно, обычной почтой. Теоретически за сутки по железной дороге должно дойти. Практически дня за два-три. Если, конечно, не зависнет где-то на пункте перлюстрации, которые со времён деда никто не отменял. И не факт, что Сашин статус защитит корреспонденцию. Может быть, и наоборот.

Неразумно так рисковать. Время слишком дорого.

Есть дежурные фельдъегеря дяди Кости. Но просить в очередной раз не хотелось. У него же их тоже не полк.

И, наконец, телеграф. Прочитают, конечно. Но в письмо ничего криминального нет. Разве что упоминание «несправедливости». Саша вычеркнул «в моих усилиях по вашей защите от учинённой с вами несправедливости» и перепечатал ещё раз без этих слов. Не дурак Тимофей Саввич, и так поймёт.

Всё утро лил дождь, но часам к одиннадцати ветер сменился, разогнал тучи, и погода разгулялась.

Так что Саша был рад прогуляться до петергофского дворцового телеграфа.

Когда он вернулся, его уже ждал Митька.

— Вам письмо… от государева преступника.

«Ваше Императорское Высочество! — писал Петрашевский (что было прямо удивительно). — Я должен принести свои извинения.

Сегодня утром к нашему дому подъехала карета, и из неё высыпали голубые мундиры. Фёдор Михайлович видел это из окна и тут же предупредил меня.

Но что-либо предпринимать всё равно было поздно.

Жандармы поднялись к нам и постучали в дверь. Нельзя сказать, что этот визит был для нас приятен, но эти господа держали в руках связки с книгами. И офицер доложил, что мне возвращают мои вещи.

Солгал, конечно. Вернули французские романы, Дидро и Вольтера. Вернули Фурье и Сен-Симона, Оуэна и Консидерана. Вернули «Нищету философии» Карла Маркса.

Но труды Фейербаха и Прудона, видимо, успели бросить в костёр.

Доложили, что таких имён не знают. И в этом, думаю, были, честны. Куда им!»

«Любезнейший Михаил Васильевич! — отвечал Саша. — Не знал, что материалистическая философия у нас под запретом. Я бы поговорил об этом с папа́, но, к стыду своему, Фейербаха не читал, только в общих чертах знаю, про что это. А если о чём-то просишь, надо понимать, о чём.

Что же касается Прудона, вы знаете моё отношение к ненавистникам частной собственности. Хотя, конечно, гораздо полезнее было бы не сжечь, а разобрать по косточкам.

Высылаю вам список ваших книг (в нелюбимую вами контору я отдал копию), вычеркните то, что отдали, и верните мне. Возвращение оставшегося будет следующим этапом моей работы.

Думаю, что возвращение библиотеки не только моя заслуга. Вряд ли известный вам князь решился на это сам, без воли папа́.

Всегда ваш вел. кн. Александр Александрович».

К визиту в Главное управление путями сообщения Гогель отнёсся спокойнее, чем в Третье отделение: верно подумал, что дитё хочет посмотреть на паровозики, но всё равно всю дорогу ехал насупленный.

— Григорий Фёдорович, я бы хотел объясниться, — начал Саша. — Я вас грубо оборвал вчера, извините. Дело не такое уж секретное, но действительно государственное. Просто я не хочу, чтобы папа́ раньше времени узнал о моих усилиях в этом направлении. О самом деле он знает, и обещал созвать Государственный совет.

— Ваши разъезды невозможно скрыть.

— Не надо скрывать, но не надо и афишировать. Чтобы ваша совесть была спокойна, объясняю, в чём дело. Мы с дядей Костей и дядей Петером собираемся провести через Государственный Совет решение о свободе вероисповедания для старообрядцев, как вы знаете. Это очень важно для экономического развития России, потому что тогда староверы из Австрии, куда они были вынуждены эмигрировать, вернутся к нам вместе со своими капиталами.

— Вы просто считаете запечатывание алтарей несправедливым, — заметил Гогель.

— Конечно, но не для всех это мотивация. Это важно для Петрашевского, важно для меня, но в Госсовете люди по большей части менее романтические. И для каждого надо найти свои аргументы. Поэтому и мотаюсьпо визитам, и гоняю лакея, и эксплуатирую фельдъегерей и дворцовый телеграф. К вам же только одна просьба, Григорий Фёдорович: не мешать мне.

— Я и не собираюсь вам мешать, Александр Александрович, — сказал Гогель.

И тихо добавил:

— Я думаю, что вы правы.

— Тогда дайте вашу руку, — улыбнулся Саша. — И забудем все наши раздоры.

И рукопожатие состоялось.

Константин Владимирович Чевкин занимал квартиру в Юсуповском дворце на набережной Фонтанки. Рядом стояло старое здание Главного управления, всё в лесах. Его расширяли и надстраивали этажи.

Фасад Юсуповского дворца, выходящий на набережную был двухэтажным, но длинным. В середине имелась арка с коваными воротами.

Карета проехала под аркой во внутренний двор, и Саша смог оценить масштаб дворца. Куда там Третьему отделению!

Здание напоминало дворец графа Шереметьева в Кусково, но было куда больше. Центральная часть, увенчанная портиком, имела четыре этажа, считая цокольный. Справа и слева от неё было два трёхэтажных крыла с колоннадами и ещё двумя портиками, а дальше — двухэтажные продолжения, замыкавшие двор.

И Саша подумал, что в правильной стране Министерство путей сообщения и должно быть крупнее Политической полиции.

По мощёному булыжником пандусу, карета подняла к главному входу на первом не цокольном этаже.

Хозяин, как водится, встречал дорогого гостя внизу.

Ему было под шестьдесят, он обладал обширной лысиной, умеренных размеров усами и крупным носом, заставляющим подозревать примесь кавказской крови. В остатках волос, обрамлявших лысину, и усах пробивалась первая седина.

Они прошли через зал с двухэтажными окнами, белыми пилястрами и видом на парк по другую сторону, поднялись по деревянной лестнице и оказались в кабинете, украшенном романскими арками с белой лепниной по нежно-голубому фону.

На стене висел портрет папа́ в полный рост, перед ним стоял тяжёлый стол тёмного дерева, вокруг — стулья, обитые чёрной кожей.

Они сели, и Саша выложил на стол свою папочку.

На ещё одном письменном столе у окна, украшенном резьбой по дереву, стояла печатная машинка и целых три телефона.

— Боже мой! — сказал Саша. — Значит не только дядя Костя проникся! Константин Владимирович, у вас моя машинка с ятем?

— С ятем, — улыбнулся хозяин. — Документы не пройдут без ятей.

— А телефоны? Вертушки? С Зимним?

— С Зимним, Царским и Петергофом.

— Надо бы ещё в Министерства. Ничего, как телефонную станцию достроим, везде можно будет звонить. Я с вами хотел проконсультироваться по одному вопросу.

— Не о вашем проекте сквозного вагона?

— Вам и он известен?

— Да, мне очень понравилось.

— К сожалению, я не смог им никого заинтересовать. Я был на Александровском заводе, но им управляют американцы. Честно говоря, не хотелось с ними делиться идеей.

— Мы заинтересовались проектом, Ваше Императорское Высочество, уже есть разработки.

— Папа́ передал мои чертежи?

— Да.

— Ладно, будем надеяться. Но сейчас у меня другое дело. Константин Владимирович, как вы относитесь к идее частных железных дорог?

Глава пятая

Лицо хозяина просветлело.

— Прекрасно! — улыбнулся он. — Сейчас, когда казна… вы, наверное, знаете…

— Банковый кризис, — продолжил Саша. — Двадцать миллионов долга. Знаю, конечно.

— Это единственный способ строить дороги, — заключил Чевкин.

— Отлично! А я знаю, где взять капиталы. Точнее людей с деньгами, которые вложатся.

— Уже вложились. Братья Беринг из Лондона, Гопе из Амстердама, Готтенгер из Парижа, Мендельсон из Берлина и многие другие.

— Англичане, голландцы, французы, немцы — дело хорошее. Вообще приятно слышать, что к нам собираются ввозить капиталы, а не бежать с ними куда подальше. Но интерес всех этих людей чисто коммерческий, а они сердцем никак к нашей земле не привязаны. Пойдут дела не лучшим образом, они и уедут, откуда приехали. А есть те, кто привязаны.

— Барон Штиглиц из Петербурга тоже участвует. И барон Френкель из Варшавы. Русские купцы тоже интересуются, но у них нет столько денег, и инженеров нет.

— Инженеров можно и французских нанять, а бизнес будет наш, российский.

Константин Владимирович задумался. Понял интересно, куда клонит августейший гость?

Саша не стал оставлять его в недоумении.

— Я надеюсь на возвращение к нам австрийской старообрядческой общины. Ну, и наши за ними подтянуться. Московские купцы осторожны. Я с ними говорил в прошлом году. И не так уж много проектов смог им сосватать. Крестовников сейчас производит мой шампунь, и мы неплохо с этого зарабатываем. Мамонтов вложился в телефонную станцию, заинтересовался моей идеей нефтепровода и даже построил короткую ветку по территории завода. Очень доволен. Писал: благодарил. Морозовы вложились в разработку анилиновых красителей.

Ну, и так по мелочи: летающие фонарики, открытки, конфетти.

Но велосипеды не взяли, что очень обидно, пишущие машинки тоже только в Питере. Шины и резиновые перчатки Краузкопф производит.

Но!

Я практически уверен, что люди, которые вернуться из Австрии, будут смелее и решительнее, поскольку они выросли в более свободной стране.

— А почему они должны вернуться?

— Потому что мы распечатаем старообрядческие алтари. Если, конечно, вы это поддержите.

— Государь готов на этой пойти?

— Папа́ за этим собирает Государственный совет. Думаю, в августе.

— Это… ваша идея?

— Конечно. И меня сразу поддержали дядя Костя и дядя Петер. Очень надеюсь на Строгановых. Жду ответов. Яков Ростовцев на нашей стороне. Я ездил к Долгорукову в нелюбимую многими контору. Василий Андреевич сдержанно против, но если будет на то воля папа́, поступит как хороший подданный. То есть, по крайней мере, не будет нам мешать.

— Вы сами, собственной персоной всех объезжаете?

— Нет, слава богу. Морское ведомство обещал взять на себя дядя Костя. Вы нас поддержите?

— Да… пожалуй.

— Так дайте вашу руку!

И он протянул руку Чевкину и удостоился довольно решительного рукопожатия.

— Но должен быть государственный контроль за деятельностью железнодорожных обществ, — заметил Константин Владимирович.

— Естественно, — согласился Саша. — «Пирамиду» на этом построить — самое милое дело.

— Пирамиду?

— Финансовую. Это когда самые смелые покупают акции компании, а компания полученные деньги вкладывает только в рекламу и печать следующих акций, а остальное прикарманивает. И последующие покупатели оплачивают дивиденды первых, но ничего не строится вообще. Это надо пресекать, конечно.

— Интересно, — задумчиво прокомментировал Чевкин.

— Нет такого ещё?

— Ваше Императорское Высочество, вы слышали про Главное общество российских железных дорог?

— Да, папа́ упоминал. Говорил, что у нас теперь есть Главное общество, и дороги построим. Я даже рядом с конторой Главного общества был, на бывшем гальваническом заводе моего дяди герцога Лейхтенбергского. У общества, кажется, дела не очень? Я что-то слышал о падении цен на акции прошлым летом.

— Это то самое общество, которые основали французские, английские, голландские и немецкие банкиры, о которых я рассказывал. Да, цена упала ниже номинала. Больше чем на 20%.

— Это ещё не доказательство наличия финансовой пирамиды. Был разгар банкового кризиса.

— Да, и акций в Европе продали мало. Почти в сорок раз меньше, чем рассчитывали. Так что Главное общество решило продавать их в России.

— Тоже бывает, — заметил Саша.

— Но уж очень похоже на то, что вы описываете! Они с 1857 года уже потратили 75 миллионов рублей и выпустили облигаций ещё на 35 миллионов.

— Много построили?

— Меньше восьмисот вёрст.

— Это много или мало?

— В Североамериканских штатах по 3000 вёрст в год строят.

— Думаю, что построили, — заметил Саша. — Стоит поискать новые особняки на Женевском озере, в Ницце, Баден-Бадене и других прекрасных местах.

— Будет ревизия, — сказал Чевкин. — До государя уже дошли слухи. Так что вот так у нас с частными железными дорогами. Несмотря на то, что там прибыль пятипроцентрная гарантирована на акции.

— Государством?

— Да.

— Это не частная железная дорога, это государственная монополия, — возразил Саша. — В Америке-то как? Государство помогает строить дороги? Есть монополия?

— Государство выдаёт бесплатные участки земли вокруг дорог и субсидии.

— Угу! Но вряд ли создаёт монополии, гарантирует прибыль и забирает дороги в казну. Вот они по 3000 километров в год и строят.

— Это верно… но у них и денег больше, и свободной земли.

— И свободы, — заметил Саша. — Наши Мамонтов с Чижовом, насколько я знаю, свою дорогу строят.

— Московско-Троицкую?

— Да, — кивнул Саша.

— Вы читаете газету «Акционер»?

Газету «Акционер» выпускали Чижов и Бабст в качестве приложения к «Вестнику промышленности», на который Саша был подписан с 1859 года и обладал подаренной Чижовым подборкой за 1858-й. Со статьёй про велосипед.

— Просматриваю, — сказал Саша. — Я знаю, что они начали в мае. И видел отчёты акционерного общества, которые они печатают каждые два месяца.

Весной Саша был увлечён спасением харьковских студентов, проблемами Аляски, а потом проблемами Штрауса и возвращением Петрашевского. Но прессу читал, хотя иногда только заголовки.

Решение печатать отчёты было принято ещё на собрании пайщиков в феврале. Договорились публиковать все распоряжения правления, освещать весь ход строительных работ и ежемесячные расходы.

«Мы того мнения, — говорилось в одной из передовиц Акционера, — что чем более гласности, тем чище пойдут дела и тем скорее прояснится страшно туманный в настоящее время горизонт наших акционерных предприятий».