Царь нигилистов - 8

А есаул догадлив был, Он сон сумел мой разгадать, Пропадёт, он говорил, Твоя буйна голова».

Извозчики замолкли и заслушались. Даже прекратили торговлю, споры о том, кому достанется очередной заказ, и кидание жребиев.

Подошёл мальчишка с пирожками.

Урядник Чернояров попытался его прогнать:

— А ну прочь пошёл!

— Стой! — возразил Саша. — Семён Ермолаевич! Здесь я приказываю!

Мальчик, уже собирался бежать куда подальше от казацких нагаек, но замер на месте.

— С чем пирожки-то у тебя? — поинтересовался Саша. — С утра ничего не ел!

— С мясом, Ваша милость! — бойко ответил мальчишка. — С картошкой, с капустой, с яблоками.

— Какая он тебе «Ваша милость!» — взмутился урядник. — Это сам сын государев!

— Оставьте, Семён Ермолаевич! — сказал Саша. — У меня на лбу не написано.

— Портреты есть, — буркнул казак.

— Ещё с яйцом есть, Ваше Высочество! — тут же сориентировался юный торговец.

— Давай! — сказал Саша. — С мясом и яйцом.

Уличные пирожки доверия не вызывали, но есть хотелось зверски.

По виду они были как в деревне у бабушки, тёплые, с золотистой корочкой, а не как в советской столовой. И пахли божественно.

На вкус тоже оказались самое оно.

Тут Саша понял, что забыл кошелёк. Вот блин! Попривык, что гувернёры за всё расплачиваются.

— Заплатите, Григорий Фёдорович? — поинтересовался он. — Я вам дома верну.

— Не надо, — улыбнулся генерал. — Это мелочь.

И бросил на поднос серебряную монету.

Глаза мальчишки загорелись. Это явно было больше, чем стоимость всего подноса.

Казаки последовали примеру «государева сына», и на подносе ровно ничего не осталось, кроме россыпи монет.

Гогель тоже попробовал пирожок, видимо, в случае чего решив умереть вместе с воспитанником.

Когда они возвращались в Петергоф, солнце уже садилось.

— Устал жутко, — признался Саша, сидя в карете рядом с Гогелем.

— Можно было не ездить хотя бы к Ланскому, — заметил гувернёр.

— Как? Я же его запиской предупредил? Ланской — ключевая фигура.

Гувернёр только вздохнул.

— Интересная идея набирать охрану из дискриминируемой социальной группы, — заметил Саша.

Привычный ко всему Гогель пропустил мимо ушей витиеватый речевой оборот. Но, в силу знакомства с французским, очевидно, понял.

— Здесь важнее преданность государю, — заметил он. — В Конвое и мусульмане есть. И теперь они все за вас жизнь положат.

— Потому что я с ними попел? Бросьте, Григорий Фёдорович! Тоже мне, подвиг!

— Не только поэтому, — возразил Гогель.

— Потому что я собираюсь распечатать алтари? Разве что, если получится. Да я бы и не хотел, чтобы они отдавали жизни. Молодые, сильные, красивые. Грамотные даже! Пригодятся России живыми.

Дома Сашу ждала гора писем.

Глава седьмая

Первым было письмо от Петрашевского с отредактированным списком книг. Вычеркнуто меньше трети.

Спалили? Или по частным библиотекам растащили?

От Долгорукова трудно ожидать интеллектуальных интересов, но и Третье Отделение возглавлял тогда не он.

Его предшественником был тот самый Алексей Фёдорович Орлов, который положил свою жизнь к ногам Николая Павловича ради спасения своего брата-декабриста.

От почётного академика Орлова ожидать было можно, но вытрясти из него оставшуюся часть библиотеки казалось не реальным.

Кроме списка книг, Петрашевский предлагал учителя польского. Кандидатура была интересная: Дмитрий Завалишин.

«Дмитрий Иринархович знает 14 языков, — писал Петрашевский, — в том числе польский с 17-ти лет. Более того, он работает над составлением новой грамматики польского языка.

Он не поляк по крови, но для начала, думаю, и не нужен учитель-поляк.

Дмитрий был одним из лучших выпускников Морского кадетского корпуса, принимал участие в кругосветных плаваниях. Будучи ещё юношей, преподавал в корпусе астрономию, высшую математику, механику и морскую тактику.

У вас с ним много общего: он ненавидит пустые светские развлечения, балы и карточную игру, не пьёт вина и запрещает курить в своём присутствии.

Более того, он отказался от мяса и употребляет в пищу только свежие овощи.

Он занимается умственной работой по 18 часов в сутки, изучил географию Забайкалья и составил его карту. А делом жизни считает перевод Священного писания с еврейского и греческого подлинников.

За счёт собственных средств он стал улучшать породы скота, а излишки молока со своей фермы бесплатно раздаёт кормящим матерям из бедных семей. Он выписывает из Центральной России и безвозмездно распространяет семена новых сортов растений. Выращивает в Сибири овощи и фрукты, приспособив к суровому климату арбузы, дыни, вишни и турецкие огурцы, а дома в горшках — лимонные деревья, розы и кипарисы.

Использует сельскохозяйственные машины и делится со всеми их чертежами.

Разбил огород лекарственных трав и принимает всех, кто нуждается в помощи, заказывает или сам делает лекарства, не требуя за это оплаты.

Он добился, чтобы открылись закрытые из-за недостатка средств казачья и крестьянская школы, и сам, на свои деньги, купил для них учебники.

Кроме того, помог восстановить несколько приходских школ.

И, наконец, открыл свою школу, в своём доме, куда принимает мальчиков и девочек без разбора и различия чинов и званий, и сам там преподаёт. С бедных учеников не берёт денег, а из своих средств назначает им пособия.

Как-то раз в Читу приехал с семейством купец, которого местный полицмейстер посадил в острог, желая получить с него взятку.

Жена купца прибежала к Завалишину ночью, чтобы рассказать о своём деле. Убедившись в её правоте, Дмитрий Иринархович приказал заложить сани и поехал с нею к губернатору, разбудил его ночью и не покинул его спальни, пока не получил два письменных приказа: один — об освобождении купца, а второй о смене полицмейстера.

Губернатором тогда уже был Николай Муравьёв. Завалишин тут же предложил ему помощь в деле искоренения воровства и мздоимства среди сибирских чиновников и преобразования Читы в город.

Однако Дмитрий Иринархович не поддержал насильственное заселение края казаками.

Возможно, вы читали его статьи в «Морском сборнике» об Амурском вопросе?

Думаю, лучшей кандидатуры вам не найти.

Однако есть два «но». Во-первых, он сейчас слишком увлечён делами Читы, которую мечтает видеть умно спроектированной и благоустроенной столицей Забайкальского края. Так что может не согласиться переехать в Петербург.

И, во-вторых… Вы, наверное, уже поняли, почему человек столь выдающийся живёт в Восточной Сибири?

Да, с моей стороны было бы нечестным скрывать, что он был когда-то осуждён по делу декабристов. Манифест вашего отца 1856 года дал ему право вернуться в Европейскую Россию, однако ему запрещено жить в столицах.

Но для вас же это не препятствие, Александр Александрович. Для вас вообще не существует препятствий.

В декабрьском восстании он участия не принимал, его вообще не было тогда в Петербурге. Его друг Кондратий Рылеев отрицал, что принял его в Северное общество.

Однако, на основе показаний Рылеева Дмитрий был арестован, но заявил о своих идеологических разногласиях с декабристами (поскольку всегда был монархистом) и отпущен на свободу.

К сожалению, это были не последние против него показания.

Дмитрий прекрасно понимал опасность, но сознательно решил остаться в России, имея все средства и достаточно времени для побега за границу.

Один из его товарищей — флотский офицер назвал его имя на допросе, и Завалишин был вторично арестован.

И осуждён только за мысли, а не за поступки.

Те самые мысли, которые сейчас проводит в жизнь ваш отец.

Напишите ему. Даже, если он не согласится, думаю, вам будет интересна сама переписка».

Адрес прилагался.

Желание Петрашевского вытащить из Сибири друга было вполне понятно, и Саша его, пожалуй, разделял. Если Завалишин действительно так талантлив, несложно будет его к чему-нибудь приспособить.

Интересно, насколько они близки?

И Саша сел за машинку печатать ответ.

«Любезнейший Михаил Васильевич!

Вы мне льстите.

Препятствия для меня, к сожалению, существуют. Иногда я устаю биться головой о стену.

Поэтому не всё сразу.

Спасибо за прекрасную рекомендацию! Я не сомневаюсь, что ваш с Кондратием Рылеевым общий друг — человек выдающийся, и для него найдётся в Петербурге место и более достойное, чем просто моего учителя польского языка.

Однако, пока я не решу вопрос со старообрядцами, я считаю неразумным просить ещё за кого-то.

Разумеется, я ему напишу.

Спасибо за контакт.

Можете рассказать поподробнее про вашего друга Львова? Чем он может быть полезен?

Прилагаю инструкцию о старообрядцах от министра Ланского. Не могли бы вы подобрать юридические возражения?

Что это просто лицемерный запрет и ничего больше, я и сам вижу.

Между прочим, Ланской обещал передать ваше прощение в Сенат, если будет копия. Есть ли у вас копия, Михаил Васильевич?

Можно, конечно, из «Колокола» переписать, но вдруг не понадобится».

Рассказ Петрашевского о Завалишине произвёл на Сашу впечатление, даже если сделать скидку на то, что Михаил Васильевич выгораживал друга и товарища по ссылке.

Достаточно вспомнить, что декабристы из Северного общества в большинстве своём были монархистами. Конституционными. Что не мешало им мечтать убить царя.

Что за разногласия такие? О том, что Завалишин не разделял целей цареубийства, Петрашевский почему-то умалчивает. Значит, скорее всего, разделял.

И вегетарианство вызывало у Саши не самые приятные ассоциации с одним немецким художником, который тоже не ел трупы животных, зато был не прочь закусить человечиной.

«Любезнейший Дмитрий Иринархович! — писал Саша Завалишину. — Ваш адрес мне дал Михаил Васильевич Петрашевский. Его рассказ о вас меня восхитил и тронул до глубины души.

Михаил Васильевич рекомендовал мне вас как учителя польского языка, но я думаю, что найду для вас занятие и поинтереснее.

Как вы вообще относитесь к идее поработать в моей команде?

Петрашевский писал мне о ваших разногласиях с Северным обществом. В чём они заключались?

Читали ли вы мою конституцию?

Она написана почти два года назад, так что с тех пор я повзрослел и очень надеюсь, что поумнел, так что у меня накопилось правок.

Что вы о ней думаете? Ваше мнение для меня более чем интересно.

И мне было бы крайне любопытно услышать из первых рук о людях 1825 года.

Ваш Александр Эгалите (вел. кн. Александр Александрович)».

Отправлять письмо обычной почтой не хотелось, и Саша набросал от руки записку к Константину Николаевичу.

«Милый дядя Костя!

Это письмо к известному тебе Дмитрию Завалишину, которого ты активно печатал в твоём «Морском сборнике». Петрашевский его рекомендовал мне в качестве учителя польского языка.

Можешь отправить в Сибирь с фельдъегерем?

Мне бы не хотелось пользоваться обычной почтой. Во-первых, долго. Во-вторых — сам понимаешь.

Ничего крамольного там нет, однако я упоминаю некоторые исторические события, в которых Дмитрий Иринархович, как тебе наверняка известно, принимал личное участие. И мне не хотелось бы столкнуться с непониманием людей, преданных государю, однако недостаточно образованных.

Твой Саша».

И письмо улетело с Митькой к дяде Косте.

После письма от Петрашевского лежало письмо от Пирогова. Николай Иванович писал об успешных испытаниях фуксина в качестве антисептика и просил промышленную партию для больниц.

А также хорошо отзывался о резиновых перчатках в хирургии и тоже просил партию.

В ответном письме Саша просил называть лекарство «фукорцин» и писать впредь писать Энгельгардту напрямую.

Но пока сам написал химикам: Энгельгардту и Соколову.

«Любезнейшие Александр Николаевич и Николай Николаевич!

Я получил письмо от Николая Ивановича Пирогова. Наш фуксин (давайте называть его «фукорцином») оказался хорошим антисептиком, так что у нас просят партию для больниц.

Пока государственным больницам бесплатно (то есть за мой счёт), частным больницам и аптекам за деньги. Примерно по цене спирта. Смотрите, чтобы у вас окупилось и как пойдёт».

И написал Краузкопфу про перчатки.

Отправил со слугой.

На первые партии доходов с бизнесов хватало, но Саша был не прочь залезть в великокняжескую зарплату, но об этом надо было просить папа́.

Да и вообще с государем было о чём поговорить: и о старообрядцах, и об идее публикации железнодорожной отчётности, и о странных расходах Главного общества железных дорог.

Случай такой представлялся, ибо следующая записка была от папа́.

Собственно, завтра 20 июля планировалось кавалерийское корпусное учение в Красном Селе. Сашу отец назначал ординарцем. И для любого другого — это была бы охренительная честь. Ординарцем к государю обычно назначали лучшего наездника в полку.

За два года Саша неплохо продвинулся в искусстве верховой езды, и даже научился пускать Гею в галоп, но всё равно чувствовал себя неуверенно, даже хуже, чем на танцах, не говоря о фехтовании.

А ординарец — это значит скакать галопом примерно весь день.

Саша вздохнул.

— Папа́ приказывает мне завтра быть у него ординарцем, — вслух сказал он.

— Вы должны надеть новый мундир, Александр Александрович.

— Лейб-гвардии гусарского полка.

Ну, да. От Степана Доронина.

— Вицмундир, в котором вы были на Рождество не подойдёт, — просветил Гогель. — Нужна походная форма. То, что прилично на домашнем детском балу, неприлично в Красном селе.

— Красный доломан?

— Да.

Собственно, доломан с золотыми шнурами и походными тёмно-синими рейтузами, именуемыми «чакчирами», был заказан у того же Доронина ещё весной, ибо Гогель продавил. Да и куда денешься?

Но мысль надевать эту алую красотищу на учения была какой-то уже очень аристократичной.

— И кивер? — уточнил Саша.

— Да, и кивер.

Кивер имелся. Обтянутый красным сукном, с белым султаном и позолоченным двуглавым орлом.

— Вообще на манёврах султан можно снять, — сказал гувернёр. — Но не ординарцу государя. В крайнем случае, новый закажем.

Парк мундиров пришлось изрядно пополнять, ибо Саша настолько вырос за два года и раздался в плечах, что влезть в старые не представлялось возможным.

К чести Гогеля, несколько попыток вытащить Сашу к Норденштрему или пригласить знаменитого портного в Царское село или Петергоф Гогель предпринимал, но Саша категорически отказывался мотать деньги.

— У Каплуна и Степанова мои мерки есть, — говорил он.

Григорий Фёдорович скрепя сердце соглашался.

Новоявленные великокняжеские портные повадились во дворцы, чтобы не вытаскивать Его Высочество на примерки, и каждый раз являлись всё более лощёными и лучше одетыми.

Саша смутно подозревал, что они и места дислокации успели сменить, но проверять было некогда. Цены тоже слегка росли, но были всё ещё приемлемыми, так что он решил не заморачиваться. Всё равно Гогель не отстанет.

Саша хронически забывал обо всей этой ерунде.

Ну, ей Богу! Надо было спасать Ростовцева, организовывать химическую лабораторию, вытаскивать из Петропавловки харьковских студентов, мешать продавать Аляску, помогать Штраусу, вызволять Петрашевского, уговаривать распечатать Рогожские алтари.

А вы говорите: «мундиры!»

Наконец, вернулся Митька, и Саша усадил его за букварь.

— Вам спать пора, — попытался возразить Гогель. — Завтра рано вставать.

— Петрашевский пишет мне о своём друге, который работает по 18 часов в сутки.

— Не в 15 лет!

— Думаю, в 15 это легче, чем в шестьдесят.

Гувернёр с сомнением покачал головой.

— Я обещал, — упрямо заявил Саша.

И гувернёр смирился.

Была ещё одна причина того, что Саша вспомнил об образовании лакея. Хотелось отвлечься от мыслей о завтрашнем учении, которое Саша успел окрестить про себя «госэкзаменом по верховой езде».

Утром его подняли на рассвете, то есть в половине пятого, он успел наскоро позавтракать, а перед самым отъездом в Красное село, принесли ещё одно письмо, оно было из Германии и написано по-немецки.

Его приглашали на химический конгресс в Карлсруе 3-5 сентября «как автора великолепного по изяществу и простоте вывода уравнения для давления газа».

Ну, да, основного уравнения МКТ.

Саша небрежно дал прочитать приглашение Гогелю (который был несколько огорошен) и бережно убрал в положенную ординарцу кожаную сумку через плечо.

В Красное село ехали через Павловскую слободу, где были построены деревянные дома для офицеров. Небольшие, но вполне добротные: обшитые досками, под железными крышами, с торчащими над ними трубами печей. С сараями и конюшнями. Не серые избы, какие частенько встречаются в наших деревнях, а выкрашенные в цвета полков.

— Белые с синим и жёлтым — это лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк, — комментировал Гогель. — А просто жёлтые с синим — это лейб-гвардии Кирасирский, но Её Величества.

— А белые с красным?

— Кавалергарды.

Казармы для солдат тоже присутствовали: добротные, бревенчатые, соответствующей расцветки и даже с навесами над входными дверями.

Наконец, выехали на военное поле. Оно было поистине огромно: с холмами, рекой, рощей, озером и парком вдали. Ряды парусиновым палаток уходили куда-то за горизонт.

— Здесь ещё есть госпиталь, водопровод, ресторан и летний деревянный театр, — просветил гувернёр.

Карета подъехала к так называемому «Царскому Валику» — небольшому, поросшему травой, вытянутому холму, явно искусственного происхождения.

Ландо Константина Николаевича уже было здесь, и Саша, выйдя из кареты, подошёл поприветствовать политического союзника.

— Сашка! — негромко сказал дядя Костя. — Саша… твой отец знает о твоей бурной деятельности.

— От кого?

— От кого угодно! Ты колесишь по Питеру с десятком терцев, от министерства к министерству, и думаешь, что это можно не заметить?

— Конвой мне папа́ навязал, я бы обошёлся.

— Ты, говорят, с ними спелся. В буквальном смысле.

— Да-а, знаю некоторые казачьи песни.

— В общем, готовься.

— Я ничего незаконного не делаю.

— Это, как сказать…

На вершине Валика был разбит шатёр под золотым штандартом с черным двуглавым орлом. Там сияли шелка, переливались на солнце драгоценности и белели кружевные зонтики.

Саша поднялся наверх, чтобы поцеловать руку мама́ и пожелать доброго утра прочим родственницам, и в нос ему ударил запах косметики и французских духов.

Великие князья тоже присутствовали.

Он перекинулся со всеми парой слов и пожал руку дяде Петеру.

— С Богом! — шепнул тот.

И слегка приобнял.

На военное поле выезжали конные полки, занимая на нём строго определённые места, отмеченные солдатами-линейными.

На груди у офицеров блестели ордена и медали, генералы были в орденских лентах через плечо.

Дорогую форму берегли. Участники не только сняли султаны, но и надели на кивера чёрные чехлы, а мундиры застегнули так, чтобы цветные лацканы не были видны.

Но это не отменяло яркой отделки, блестящих пуговиц, золота и серебра эполет и прочего любимого папа́ эстетства.

К полковым музыкантам экономия вовсе не относилось: они щеголяли высокими красными султанами и киверами в их первозданном виде.

Так что по полю перемещались алые доломаны лейб-гусар, красные куртки лейб-казаков, голубые — атаманцев, синие лейб-улан и белые — кирасиров.

По крайней мере четыре оркестра одновременно играли марши (у каждого полка свой), так что над полем стояла жуткая какофония…

Полки приближались, и гром оркестров нарастал, заглушая весёлой гомон светской толпы.

Светило солнце, но было ещё прохладно, и деревенский утренний воздух был бы хорош, если бы ветер не нёс густой запах навоза и пыль от тысячи копыт.

Наконец, Саша увидел папа́. Он сидел у подножия Валика верхом на гнедой кобыле. Александр Николаевич наездником был так себе, так что предпочитал знакомых лошадей. По большей части гнедых, которые считаются самыми спокойными. Впрочем, и классический белый конь, и серый в яблоках у отца тоже имелись в конюшне.

Вспоминалась строчка из Окуджавы: «На передней лошади едет император в голубом кафтане».

Правда вместо голубого кафтана на царе был такой же красный, как на Саше, только генеральский доломан.

— Саша, — тихо сказала мама́. — Осторожнее.

Папа́ тоже заметил его и сделал знак рукой.

Рядом с отцом стоял терский казак Чернояров, с которым они вчера «спелись», и держал под уздцы Сашину Гею. Тоже, кстати, гнедую.

Саша раскланялся с дамами и спустился с Валика к царю.

Отдал честь и отрапортовал:

— Вашему Императорскому Величеству в ординарцы наряжен!

Царь поморщился и кивнул в сторону лошади.

— Спасибо Семён Ермолаевич, — сказал Саша казаку.

И не очень ловко взгромоздился на животное.

Папа́ пустил лошадь в галоп. Начинался объезд полков.

Саша должен был следовать за царём неотступно. Гея была лошадкой послушной, спокойной и привыкла к всаднику. Так что в галоп перешла и не имела амбиций сбросить постоянного поставщика морковки.

Не забывал, да. На каждую тренировку.

Саша был столь озабочен тем, чтобы удержаться в седле, что окружающую обстановку фиксировал фрагментарно, как за рулём на сложном участке дороги.

Вот стоят кирасиры: в касках, белых мундирах, на огромных рыжих лошадях. Блестят на солнце медные и железные кирасы, развеваются по ветру полковые знамёна, солнце играет на остриях пик с бело-сине-жёлтыми флюгерами.

— Здорово, кирасиры! — кричит папа́.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество! — гремит в ответ полк.

Царь скачет дальше, и его провожают громовым «Ура!»

— Здорово кавалергарды!

Белая с красным форма, гнедые лошади.

— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!

— Здорово конногвардейцы!

Блестящие каски, вороные кони.

Да, да! Масти лошадей подобраны по полкам, и только трубачи всех полков на лошадях серой масти.

Объехав полки, государь вернулся к подножию Царского Валика.

Ординарцы в основном из Лейб-гвардии Казачьего полка, который славится хорошими наездниками. Тоже в форме, похожей на гусарскую: красной с серебряными шнурами. И на гнедых лошадях.

Папа́ не церемонится.

— Ординарец! — говорит он.

Подзывает небрежным жестом, вручает очередной пакет с указанием, куда доставить. И ординарец улетает к цели.

Наконец очередь доходит до Саши.

— Сашка! — говорит царь.

И протягивает пакет.

Его надо вручить под роспись.

— Князю Яшвилю! — приказывает отец. — Лейб-гвардии Гусарский полк.

Саша убрал пакет в сумку и пустил Гею в галоп.

Полк родной, в котором с рождения и которого форма. И грузинский князь Владимир Владимирович Яшвиль — командир популярный, и Саше немного знаком. Печаль только в том, что гусары стоят на другом конце военного поля и скакать к ним по холмам.

Саша сам удивился, что доехал.

Вручил пакет.

— От государя!

Генер-майору Яшвилю лет сорок пять. Прямой нос, тёмные волосы и усы, бодр, подтянут и в седле держится как влитой.

Расписывается, ставит время, отдаёт Саше.

Теперь галопом обратно.

Над полем уже клубится пыль. И гремит команда «Трубачи по местам!»

Они разлетаются по полю: яркая форма с позолотой, красные султаны, блики солнца на меди горнов.

Играют «Атаку».

Саша возле отца. Кажется, даже не устал. И страх не удержаться в седле отступил перед возбуждением боя.

Отдаёт царю пакет.

Впрочем, больше не до пакетов. Император раздаёт устные приказы. Говорит быстро и нетерпеливо подгоняет:

— Ходу! Ходу!

Не дай бог что-нибудь не разобрать!

Сколько же на этом этапе ошибок?

Сашу спасает прошлый адвокатский опыт: привык в судах разбирать сказанное на слух. Давным-давно, в будущем, его поражали журналисты, которые умудрялись в точности записывать не всегда разборчивую речь. А потом сам научился.

— Сашка! — бросает папа́. — Графу Бреверну де ла Гарди. Податься вправо.

— Кавалергарды?

— Да! Ходу! Ходу!

Саша долетает до кавалергардов и передаёт устный приказ генерал-адъютанту Бреверну.

Скачет назад, но вынужден пропустить колонну кирасиров. Сверкают на солнце палаши, развеваются флюгеры на пиках, пыль летит из-под копыт.

Тяжёлые, рослые, на огромных лошадях. Сметут всё на своём пути и не заметят.

Не танк даже. Бронепоезд!

Подлетает к царю.

— Сашка! Что так долго? Князю Голицину. Лейб-гвардии Конный полк. Перестроиться в резервную колонну!

И Саша скачет к конногвардейцам.

Июльское солнце поднимается всё выше. Становится жарче. Распрекрасное гусарское сукно остро хочется сменить на что-нибудь полегче из 21-го века.