
Полная версия:
На дне Земли
Она пошла в навигаторскую. Чипка сидел в ее кресле, потому что оно было ближе к стойке, поджав одну ногу под себя, и ругался с тремя экранами по очереди.
— Нет, ну вот. Задержка сто сорок, а должна быть девяносто. Где пятьдесят миллисекунд? Кто их съел? — Это левому. — А ты вообще молчи, у тебя вчера буфер переполнился на ровном месте.
— Может, сам виноват, — сказала Лика.
— Буфер?
— Ты.
Он развернулся вместе с креслом. Глаза у него были красные, а волосы с одной стороны стояли торчком, потому что он спал на этой стороне. Или не спал, а лежал.
— Лик, — сказал он. — Иди сюда. Посмотри одну вещь. Только не ори.
— Я никогда не ору.
— Вот и не начинай.
На среднем экране был открыт файл. Назывался он «шум.txt», и Лика этот файл знала: с первых недель у орбиты Чипка записывал туда все, что ему «казалось», с датой и временем, чтобы потом, как он выражался, свести дебет с кредитом и убедиться, что он обычный псих, а не особенный. Первые записи были дурацкие.
«Вахтенная уронит кружку, левой рукой»
.
«Механик скажет слово на „ж“ до обеда»
.
«Лика опять скажет, что я не спал»
.
Он прокрутил вниз и ткнул пальцем. «Ж
рец. Рукав. Серое, по локоть. Не насмерть. Через два дня?
» Дата стояла позапрошлая.
— Вчера на созвоне, — сказал Чипка. — Помнишь, что Арасуль сказала?
Лика помнила. Лада крутила в руках кружку и между делом сказала: Ликон поцарапался в поле, уже зажило, не волнуйтесь. Лика тогда еще подумала, что Лада не умеет говорить «не волнуйтесь», у нее получается приказ.
— Ну, поцарапался, — пожала плечами Лика.
— По локоть, — сказал Чипка. — Серым. Я спросил жестом, куда, Воин показал. Вот сюда. — Он провел ребром ладони по своему предплечью, от запястья вверх. — Я это видел позавчера, Лик. Сидел вот тут, пил регенерат, и увидел. И записал. И не послал, потому что шум.
— Это и был шум. До вчера.
— Сто двенадцать записей. — Он говорил быстро, сбиваясь, как всегда, когда пугался. — Сбылось восемьдесят девять. Ну, восемьдесят семь, если строго, там две спорные, кружка была не совсем левой рукой, она перехватила. Восемьдесят семь из ста двенадцати. Ты математик. Давай, скажи мне, что это нормальное распределение.
Лика села на подлокотник соседнего кресла и забрала у него мышь. Она сделала то, что сделал бы любой человек на ее месте: выкинула все, что можно было угадать и так. Механик ругается каждый день — вон. Лика говорит, что Чипка не спал, — тоже вон, у этого вероятность единица. Кружки падают. Вахтенная из третьей смены вообще роняет все, у нее руки мерзнут. Выкинула прогнозы погоды внизу, которую и так видно с орбиты. Выкинула все, где стояло «наверно». Осталась сорок одна запись. Из них сбылись тридцать восемь.
— Ну? — спросил он. — Ну что там?
— Тридцать восемь из сорока одной, — сказала Лика. — Шли.
Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему выйти в шлюз без скафандра.
— А если не сбудется?
— Значит, не сбудется. Ты им не приказываешь. Ты говоришь, где посмотреть.
— А если сбудется, потому что я сказал?
Лика подумала.
— Тогда тем более шли, — сказала она. — Только коротко. И только то, что потом можно проверить. И я буду записывать, что ты послал, до того, как оно случится. В свой файл. Чтобы ты потом не мог сам себе рассказывать.
— Ты мне не доверяешь.
—
Тебе
доверяю. Твоей
памяти
не доверяю. У тебя в голове сейчас пятьдесят миллисекунд потерялись.
Он хмыкнул и на секунду стал похож на себя прежнего — того, что сидел в общежитии Академии с включенным паяльником, объяснял всем, почему они дураки, и несогласным тыкал этим паяльником чуть не в нос.
Созвон был в девять по корабельному. Канал общий: все, что видели они, видели и гладкие, наверняка записывали и потом анализировали. Поэтому Чипка готовился к созвону, как Ликон когда-то готовился к свиданиям: чистая футболка, приглаженный вихор, кружка с эмблемой Ордена Знания на виду. Он говорил, что кружка отвлекает. Лика подозревала, что он просто ее любит.
Лада появилась на экране одна. За ней была светлая стена, край мягкого кресла и чей-то локоть. Локоть потом оказался Имбиным: он сидел на полу, спиной к креслу, и чистил какой-то фрукт, желтый, в пупырышках. Кожура падала одной длинной лентой.
— Доброе утро, — сказала Лада.
— Доброе. — Чипка отхлебнул из кружки. — Так, по нанопленке. Мне бы еще раз спецификацию слоев, если ваши дадут. Я тут прикинул напыление, у меня вылезает, что на третьем слое допуск…
Он понес. Лика слушала вполуха: про допуски, про температурный коридор, про то, что на Марсе пыль мельче, чем думают земляне, и если пленку рассчитывали под земную пыль, то ее, извините, порвет к первому лету. Главное делали его пальцы на краю стола.
«Низ»
,
«Тепло»
,
«Два»
,
«День»
. Потом раскрытая ладонь, медленно проведенная по столу, будто сметает крошки, — этого Лика не знала.
— Ну и насчет погоды, — продолжил Чипка, без всякого перехода. — У вас там как?
Лада ответила не сразу.
— Умник, мы
под землей
.
— А. Ну да. Точно. — Он покраснел по-настоящему, и это было даже хорошо: гладкие любили, когда люди краснеют, они от этого добрели. — Я в смысле… температура. Влажность. Для нанопленки.
— Двадцать два, — сказала Лада. — Влажность не знаю. Спрошу.
За ее плечом прошел гладкий, улыбнулся в камеру и ушел. Лада не обернулась. Она убрала прядь за ухо. Потом еще раз, хотя прядь и так лежала нормально. Этот знак Лика знала: «
поняла, повтори
». Чипка повторил, медленнее, и снова провел рукой по столу. Имба внизу кадра перестал чистить фрукт.
— Ладно, — сказала Лада. — Спецификацию запрошу. Что еще?
— Все, — заключил Чипка. — Живите там. Ну, и спите хоть иногда.
Экран погас. Он сидел еще с полминуты, не двигаясь, потом взял кружку и обнаружил, что она пустая.
— Что было ладонью? — спросила Лика.
— Обход. — Он поставил кружку. — Гладкие пойдут по теплу. Послезавтра утром. Что-то чинить или проверять, я не знаю что, я видел только, что идут. Двое. С фонарями. Хотя там свет есть, зачем им фонари. — Он потер лицо. — Там заначка, Лик. Прямо там, где они пойдут.
Лика открыла свой файл и написала: «
Послано 9:14. Техярус, послезавтра, утро, обход, двое, фонари
».
Два дня было нечем заняться, и поэтому оба занимались всем подряд. Механик воевал с регенератором воды, который с самого Марса делал вид, что у него все в порядке, а потом тихонько плевал ржавчиной в пищевой контур. Механик звал его «дедушкой» и разговаривал с ним ласково, как с больным, а когда думал, что никто не слышит, — по-другому. Вахтенная из третьей смены сидела в рубке, завернувшись в два одеяла, и смотрела на Землю, как на огонь в печке.
В обед вахтенная заглянула в навигаторскую, хотела что-то спросить, и Чипка, не отрываясь от экрана, протянул ей свою кружку.
— С сахаром, — сказал он. — Два. Ты ж свою в рубке забыла.
Вахтенная взяла кружку, заглянула в нее, потом подняла глаза на него.
— Ну ты даешь, Умник, — сказала она и засмеялась. — Я ж только хотела спросить, есть ли кипяток.
Вахтенная ушла, все еще посмеиваясь. Лика не смеялась. Перед ней был его затылок, вихор, который опять встал, и она думала, что он ответил на вопрос, которого не было. Такое случалось и раньше, еще до орбиты, но тогда это было похоже на то, что он просто быстро соображает. Сейчас было не похоже.
Утром оба не спали с пяти.
— Уже, — сказал Чипка в семь сорок. Просто так, сам себе. — Прошли.
Созвон был в девять. Лада опять была с кружкой, и Лике показалось, что это та же кружка и что держит она ее так же, двумя руками.
— Доброе утро, — сказала Лада. — У нас ночью трубы гремели. Гладкие говорят, плановая чистка. Жрец не выспался, ходит злой.
— Чипка, ты когда открываешь бобовую пасту, ждешь тридцать секунд согласно инструкции? — раздался сзади голос Ликона.
— Нет, — удивился Чипка. — Зачем?
— Чтобы вакуум выветрился!
— Вакуум у тебя в голове! Сочувствую, — сказал Чипка. — Клади себе подушку на голову и так ходи.
— Добрый ты, Умник.
Чипка сложил два пальца на ручке кружки.
«Сделано»
. Следом
«рано»
— Лика знала этот знак, щелчок ногтем, — и ладонь вниз, и ладонь вверх:
«опасно, прошло»
. На краю кадра Имба, которого не должно было быть видно, поднял руку с колена и уронил обратно. Лика не поняла, что это значит. Чипка понял и выдохнул так, будто держал воздух с пяти утра.
Дальше говорили про влажность, Лада сказала, что семьдесят процентов, и гладкие удивились, что это кому-то нужно.
Когда экран погас, Чипка засмеялся. Громко, некрасиво, со всхлипом, откинулся в кресле и хохотал в потолок. Лика смотрела. Он хохотал, пока смех не кончился, а кончился он сразу, словно выключили, и Чипка остался сидеть с открытым ртом и мокрыми глазами.
— Ну вот, — сказал он. — Ну вот, короче.
Лика написала в файле: «
Сбылось. Ушли раньше. Перенесли? Уточнить
». И ниже, помельче, для себя: «
7:40 — „прошли“. Не видел. Знал
».
Про сеть он объяснял ей несколько раз, каждый раз по-разному, и каждый раз Лика понимала не больше, чем в прошлый.
— Смотри. Мысли я не читаю. У них там мыслей нет. Ну, в сети нет. Мысли у каждого в голове, а в сети… представь рынок. Ну, бадавиев-торговцев. Кто-то подходит к нему и спрашивает: почем? Ему отвечают. Все это пишется в тетрадку. А тетрадку никто не читает, потому что зачем, все свои, и так знают, кто что брал.
— А ты читаешь.
— А я читаю. — Он был доволен сравнением. — Я не у них в голове. Я в тетрадке.
Ночью он показал ей эту тетрадку. Это был поток цифр, зеленых на черном, быстрый, как дождь по стеклу, и Лика ничего в нем не видела, пока Чипка не начал останавливать и переводить. Большая часть была про воду: уровни, насосы, давление в каких-то секциях. Часть цифр складывалась в буквы. Про выжиги, про расход топлива на амфибиях. Кто-то запрашивал запчасть. Кто-то жаловался, что ремонтный узел номер сорок не отвечает.
— Это тот, одноногий, — сказал Чипка. — Ему Вар ногу оттяпал. Починили на ходу, некачественно.
Наконец он остановил строку, у которой в поле автора стоял знак, похожий на перевернутую букву.
— Это Нан.
Запрос был после Лужников. Чипка перевел его, водя пальцем по экрану, медленно, как первоклассник: «
Оценить полезность гостей в поле
». Ниже шел ответ сети, длинный, с цифрами, и Чипка переложил его на человеческий: полезность высокая, риск низкий, рекомендовано повторять выходы, увеличить частоту.
— Вот, — сказал он. — Вот почему их опять поведут. Нан это не сам придумал. Ему посоветовали.
— А Нан всегда слушает?
— Мозги у них, может, и свои. А думает за всех один. — Он пожал плечами. — Ну, я недели три смотрю. Вроде всегда.
Следующую строку он нашел сам, не прокручивая. Знак автора был другой, угловатый.
— Вар.
«
Скорость восстановления тканей, объект Л., сравнить с нормой для вида
». Ответ был короткий: «
Данных недостаточно, рекомендовано наблюдение
».
Лика поняла не сразу, а когда поняла, все равно спросила: хотела, чтобы он сказал вслух и оказалось, что она ошиблась.
— Объект Л. — это Лада?
— Это Жрец. — Чипка не повернулся. — Лада у них ключ. Они ее так и пишут.
«Ключ».
Серый дождь на экране шел дальше, про насосы, про давление, про сороковой узел.
«А если они тебя заметят», — подумала она. Подумала тихо, как привыкла за эти два дня.
— Не заметят, — сказал Чипка. — Я же не трогаю. Только смотрю.
Вслух она не спрашивала. Она даже проверила: прокрутила в голове последние секунды и ни о чем не спрашивала.
Пакет с Марса пришел в восемь утра, в окно связи, вместе с телеметрией и сводкой Совета, которую никто никогда не дочитывал.
Чипка, не открывая значок в углу экрана, сказал:
— От Кары. Пишет, что он толкается по ночам, как раз когда ей спать. Что Орден Воздуха опять урезал норму на жилые блоки, и она из-за этого полсовета переругала. И что имя она давно выбрала, а мне не скажет, пока я не вернусь. — Он помолчал. — Ну, и что скучает. Это в конце.
— Открой, — сказала Лика.
— Да я же…
— Открой.
Он открыл. Лика читала через его плечо. Толкается ночью. Совет, норма, переругалась, «они там все дышат через раз и этим гордятся». Имя придумала и не скажет. В самом конце, после подписи, отдельной строкой: скучаю, дурак. Все было так. Чипка кивнул экрану коротко и удовлетворенно. От этого кивка у Лики пошел холод по спине, от шеи вниз.
Вечером она сходила к утилизатору и нашла там уже шесть пакетов, два новых легли сверху так же ровно; Лика вынула все и отнесла в камбуз, один подогрела в автомате, выдавила в миску и принесла в навигаторскую.
— На, — сказала она. — Ешь, пока горячее.
Чипка заглянул в миску. Паста была бурая, как вода вокруг Москвы, и пахла так, что вежливо не опишешь.
— Я не хочу.
— Я не спрашиваю.
Он взял ложку и стал есть. Быстро, послушно, глядя в экран и не морщась. Бобовую пасту на корабле никто не мог есть не морщась, даже механик, который, по слухам, однажды съел прокладку от шлюза, потому что перепутал с галетой. Чипка доел до середины и сказал:
— Вкусно.
Лика не ответила. Она сидела рядом на подлокотнике, пока миска не опустела. В дверь заглянула вахтенная из третьей смены, в своих двух одеялах.
— Умник, ты…
— Умник, ты с утра на связи, — продолжил Чипка, не поднимая головы. — Потом свободен.
— Ну и отлично. — Вахтенная зевнула и ушла.
Глава 14 Приманка
Раньше в поле ходили вшестером. Теперь киборгов было двадцать шесть, и с ними Вар. Амфибий было три, и за последней шла на тросе баржа, низкая, с брезентовым горбом посередине. Под брезентом гудело. Гул был ровный, тугой, как у трансформатора, и от него ломило корни зубов.
Ликон сидел напротив на ящике с зарядами и что-то жевал.
— Нан сказал: натопим баню. Воин, ты парился когда-нибудь?
— Нет. Где б я парился? Даже у Верховного Жреца нет столько воды, тем более горячей.
— Я тоже. Но я читал. Там березовой веткой бьют друг друга. По голому телу. Добровольно.
— Зачем? — Имба даже повернул голову.
— Для здоровья. — Ликон подумал. — И чтоб было что потом рассказать. Они потом еще пиво пьют. С раками.
— С раками? — Имба повернул голову еще раз.
— На картинках только видел. Красные такие, с клешнями.
— А что ты все жуешь? Нашел здесь мумие?
— Ага, найдешь тут… Сварганил себе жвачку из лейкопластыря и зубной пасты.
Гладкий у люка улыбнулся. Они улыбались все одинаково, одним лицом, и Имба за все время так и не привык, что улыбку можно перенести из одной головы в другую, как кружку из комнаты в комнату.
Шли между домами. Вода стояла до третьих этажей, мутная, с жирной пленкой, и из нее торчали фонари, согнутые в одну сторону, словно их всех разом кто-то толкнул плечом. На балконах росла трава. В одном окне висела выцветшая занавеска и шевелилась, хотя ветра не было: сквозняк гулял по пустой квартире, может, уже лет сто. На углу из воды поднималась вывеска аптеки, зеленый крест, и в нем свили гнездо вороны. Воняло тиной и какой-то химией.
Тяжесть навалилась привычно, едва он сел. Земля тянула его вниз всегда, но по-разному: в первые недели так, что он вставал с кровати в два приема, а в последние легче, будто кто-то подставил под ребра руку. Ладоней было две. Одна — горький состав гладких, что по капле перестраивал генетику. Другую он знал лучше. В подкладке сапог лежали споры, и сапоги теперь пахли чуть сладко, как хлебная корка. Гладкие запахов не различали. Вар замечал все, но он ехал в головной амфибии. Желтое пятно на тыльной стороне руки чесалось. Оно всегда начинало чесаться за час до слизи, и Имба давно перестал думать, что это совпадение.
— Подъезжаем, нет? — спросил Ликон. — А то я уже все себе отсидел.
— Скоро уже.
— Откуда знаешь? Окон-то нет.
Имба показал ему руку. Ликон глянул, хмыкнул и перестал жевать.
Старший гладкий, у которого на рукаве была белая полоса, — других отличий у него не было, — встал и объяснил задачу. Говорил он ровно и приветливо, как экскурсовод в палеонтологическом музее, где все экспонаты давно умерли. Массив, который в прошлый раз ушел под мост, за ночь поднялся. Вышел на набережную и ползет по Хамовникам вверх, к водозабору. Водозабор нужен для охлаждения реакторов и хозяйства. Поэтому массив надо вытянуть обратно в чашу стадиона, на бетон, где горит, и там выжечь целиком, пока он не ушел в воду снова.
— Чем вытянуть? — спросил Ликон.
Гладкий показал на трос за кормой.
— Приманка. Генератор под нагрузкой. Он любит тепло и ток.
— А если он сегодня не голодный?
— Он всегда голодный, — сказал гладкий и улыбнулся, как будто Ликон удачно пошутил.
Марсианам дали северный сектор, верхние ряды трибуны над выходом из чаши к реке. Ликон, принимая свой огнемет, погладил его ладонью.
— Здравствуй, дружок, — сказал он ему. — Ты за нас или за них?
Глазок горел зеленым. Ликон решил считать это ответом.
Лужники стояли в мелкой воде. Чаша стадиона была залита наполовину, поле ушло под черное зеркало, из которого торчали одни ворота без сетки. Трибуны выше воды в прошлый раз выжгли добела, и на этом белом лежала сажа полосами, как на обоях над печкой. Над всем висели ребра крыши, голые, с оборванными листами, и на одном ребре сидела ворона. Птиц Имба в Москве почти не видел. Киборги говорили, что птицам в городе нечем кормиться и негде гнездиться; за городом их больше. Ворона косо посмотрела на амфибии и не улетела.
Баржу затащили в чашу и поставили посередине. Двое гладких сдернули брезент. Под ним оказался генератор, старый, облезлый, и от него уходили в воду веером толстые кабели. Генератор взвыл, гул вырос, пошел по воде, по бетону, в ноги. Вода вокруг баржи задрожала мелкой рябью.
Вар спрыгнул с амфибии прямо в воду рядом с баржей. Ему было по пояс. Он встал там и больше не двигался. Не двигаться он умел даже лучше мертвых. Имба и Ликон поднялись на северную трибуну по ступеням, скользким от сажи, и под сапогами хрустело, а под хрустом было еще что-то.
Имба остановился, будто оступился. Постоял, перенес вес на пятку и подержал так. Под верхней белой коркой пепла было тонкое, едва слышное тепло. Нити. Взялось. За неделю. Не боится серого — хороший знак. Ликон заглянул ему в лицо.
— Что не так? — спросил Имба.
— Лицо у тебя как у Умника, когда у него с первого раза скомпилировалась программа без ошибок. Того и гляди, полезешь проверять, не сломалось ли что.
Имба в самом деле сел на ряд выше и положил огнемет рядом. Сидели долго, генератор выл, ворона на крыше чистила клюв о железо, скрежетала. Ликон сжевал все, что у него было, вывернул карман, нашел там болт и долго вертел его в пальцах. Далеко за рекой, на холме, торчал шпиль МГУ, серый, с остатком звезды, и гладкие старались не поворачиваться к нему ничем блестящим. Один раз оттуда хлопнуло, и пуля ушла в воду за баржей с сырым шлепком. Никто из гладких даже не оглянулся. Имба выловил пулю. Семь шестьдесят две.
— Не наши, — сказал Ликон их голосом, ровно и радушно, и Имба хмыкнул. До шпиля было километра два, попасть оттуда можно было разве что случайно. Зачем они стреляют, было непонятно.
Сначала пошел запах. Горячая медь, как если долго держать в кулаке монету. Потом вода у выхода из чаши загустела. Серое проступало сквозь воду, как синяк проступает под кожей, медленно и от краев, и вот уже весь выход к реке затянула мокрая серая шкура, и шкура эта шла к барже, морщась, собираясь складками и разглаживаясь. Было тихо. Имба ждал шипения, треска, хоть чего-нибудь. Был только генератор.
Первые болты на кожухе баржи исчезли у него на глазах. Их не сорвало и не расплавило: он смотрел на заклепку, а заклепки уже не было, была гладкая серая капля.
— Ешь, ешь, — прошептал Ликон. — Кушай, маленький.
Слизь навалилась на баржу со всех сторон и полезла вверх, к генератору. Генератор завыл тоньше. Вар стоял в двух шагах, и серое обтекало его и не трогало. Он сунул обе руки в серое по локоть и выдернул. В руках у него оказался ком, темный, плотный, размером с голову, из него во все стороны тянулись серые жилы, рвались, как рвется перестоявшее тесто. Вар швырнул ком на бетон, к подножию трибуны. Двое гладких тут же ударили туда огнем.
И тогда масса пошла вверх. Она полезла на трибуны сразу со всех сторон, по ступеням, по сиденьям, быстро, как вода, если опрокинуть ведро. Имба встал и нажал спуск. Огонь ушел вниз тугой рыжей струей, и серое под ним вскипело, пошло пузырями, почернело, и запах меди стал запахом горелой меди.
Дальше было жарко и некогда. Он жег, отступал на ряд, жег. Рядом поливал огнем Ликон и ругался по-армейски. Внизу, в чаше, Вар шел сквозь серое и выдергивал комья, один, другой, третий, и каждый бросал точно туда, где стоял гладкий с огнем. Он не спешил. Слизь висела на нем лохмотьями и отваливалась кусками. Между плевками огня Имба следил за ним. В пустыне он видел, как химеры разрывают караван бадавиев, и тогда думал, что страшнее не бывает. Там было страшно и быстро. Здесь было страшно и аккуратно. Вар работал, как работает хороший механик: ни одного лишнего движения, ни одного взгляда в сторону.
Серое плеснуло через спинку сиденья и попало на шею и щеку Ликону. Он зашипел, хлопнул себя по шее, стер. Под рукой осталась содранная кожа, мокрая, розовая, полоса шириной в два пальца, от уха вниз. Имба видел, как она затягивается. Пока Ликон перехватывал огнемет, край уже подсох и пожелтел. Ликон тоже почувствовал: поднял руку, пощупал, опустил. Зачерпнул горсть сажи с сиденья и размазал по шее и по щеке.
Вар в этот момент стоял к ним спиной.
«Вар. Считает. Рука»,
— передал Чипка пальцами на последнем созвоне. Ликон тогда посмеялся: пусть считает, ему не жалко, он щедрый. Сейчас он не смеялся.
Слизь пришла не с той стороны. Имба понял это телом: пятно на руке вспыхнуло, и он развернулся назад и вверх, к технической галерее над последним рядом. Там был ливневый сток с решеткой, и из-под нее лезло серое. Оно уже было на ступени у него за спиной, и на следующей, и когда он повернулся, взяло его за щиколотку. Держало оно, как держит сырой бетон, который начал схватываться. Сапог сразу стал тяжелее вдвое, потом втрое. Кожа на голенище сморщилась. Имба рванул ногу, нога не пошла. Земля тянула вниз, и слизь тянула вниз, и они тянули заодно. Он поднял огнемет. Жечь себе под ноги значило сжечь себе ноги.
— Воин!
Голос был гладкий, одинаковый, из тех двадцати шести. Сбоку, прыжками, по спинкам сидений мчался бывший одноногий. Имба успел удивиться, как быстро можно скакать на полутора ногах. Инвалид рухнул рядом, упер ствол почти в самый сапог и дал огня коротко, на секунду, в упор. Жар ударил в лицо. Запахло паленой кожей, и сразу за ней жженым хлебом: горели споры в подкладке. Серое отпустило, поползло назад, чернея. Инвалид схватил его за ворот и потянул вниз по ступеням с силой, какой в нем по виду не было.
Наспех наращенная нога попала в серое. Инвалид дернул ее на себя, она вышла наполовину. Ниже колена ничего не было. Вместо нее висела серая капля, как у заклепок на барже. Гладкий с интересом повертел ее, отряхнул о ступеньку и сел, привалившись к сиденью.
— Опять, — сказал он и улыбнулся Имбе, точно так же, как все. — Он любит мою ногу.
Имба закинул его руку себе на шею, и они вдвоем, на трех с половиной ногах, ушли на ряд выше, где Ликон уже выжигал сток крест-накрест.
— Спасибо, — сказал гладкий Имбе в ухо.
Внизу серое забрало киборга. Гладкий стоял у воды на краю чаши и жег, в это время серое пришло ему под ноги из-под бетона, откуда-то снизу. За две секунды его закрыло по пояс. Он продолжал жечь, ровно, вперед, туда, куда ему приказали. Двое соседей повернулись к нему одновременно и ударили огнем. Он горел и жег, потом перестал. Старший с белой полосой что-то отметил у себя на запястье и крикнул снизу, приветливо:
— Потери в пределах!
Ликон отнял палец от спуска.
— В пределах чего? — спросил он Имбу.
Имба не ответил. Он смотрел, как дымится на бетоне то, что было их товарищем, и думал совсем не о нем. Он думал о слове «процент», которое сказали тогда за столом, между супом и вторым, когда Нан звал их в поле. Четыре процента. Для остальных приемлемо. Сказали тем же голосом, каким говорят о потерях овощей при закладке на хранение.

