
Полная версия:
На дне Земли
Кончилось как-то вдруг. Слизь перестала лезть. Остатки ее сползли в воду у выхода из чаши и не вернулись. Огонь их там не доставал. Имба не понимал, зачем слизь прячется в воде, ведь вода для нее яд. С другой стороны, огонь еще хуже. Генератор на барже затих на полувое, как подавился, и от него остался остов; кабели лежали в воде серые, съеденные наполовину, из воды торчали их огрызки.
Вар вышел на бетон. Лохмотья от слизи еще висели на нем. Он резко встряхнулся всем телом, и лохмотья упали.
Киборги пошли по трибунам добивать огнем то, что шевелилось. Это у них называлось «прочес». Старший послал марсиан вниз, в чашу, прочесывать западную сторону, и они спустились по ступеням в чад и в пепел.
Пепел был горячий. Сквозь прожженный сапог Имба чувствовал его пяткой. И там, где неделю назад он оставил свой след, опять шевельнулось тонкое тепло. Оно тянулось к жару. Такую грядку не вскопать ни одной лопатой. Ее вспахали огнем, двадцать шесть стволов с утра до обеда.
Он пошел вдоль нижнего ряда, медленно, приволакивая обожженную ногу, и каждый шаг ставил чуть с проворотом, на пятке, как тушат окурок. Из прожженной подкладки сыпалось на пепел то, что не сгорело. В четырех шагах от него Вар поднял из пепла недожженный ком слизи и держал его на ладони, разглядывая. Ком еще шевелился. Вар сжал руку, между пальцами у него проступило серое, и он протянул кулак гладкому с огнем, и тот сжег ком прямо у него в руке.
Имба поставил сапог в горячий пепел и повернул пятку. Вар на него и глаз не поднял, разглядывал свою руку.
— Воин, — сказал Ликон рядом, тихо, не поворачивая головы, — мы с тобой, выходит, огородники. Полем и сажаем.
— Заткнись!
— Все, все. Рот на замок.
Имба дошел до конца ряда, завернул за опору трибуны, где никого не было, и там его вырвало. Он стоял, упершись рукой в бетон, а в голове вертелась строчка из катехизиса: «
Станет мостом над бездной меж сталью и песком
». Конан сказал короче и не так красиво: «Ты не пророк. Ты мешок, в котором он едет». Сейчас он стоял над своей рвотой и думал, что Конан был прав. Он мешок, в котором едет Оно.
Ликон зашел за опору, глянул.
— Это дым, — сказал он. — Двуединый, меня самого с утра мутит. Нан за такое должен баню с веником.
Он протянул Имбе флягу. Имба прополоскал рот и сплюнул. На Марсе он бы никогда не выплюнул воду.
— Дым, — согласился Имба.
Обратно шли медленнее. Киборги грузились без спешки, пересчитывали оружие, что-то записывали на запястьях. Двадцать четыре. Одного забрало у воды, второго Имба не видел и не спросил. Счет у гладких сошелся и без него, а ворона на крыше сидела там же, где утром, и ее, похоже, никто не тронул. А потом птица слетела к трибунам и стала что-то склевывать — возможно, поджаренную слизь.
Одноногий ехал рядом с Имбой. Нижнюю половину ноги он оставил на трибуне, и культя в обрезке торчала из штанины косо. Он достал из-за пазухи плоскую флягу, отвинтил и протянул Имбе. Имба понюхал. Вода, теплая, сладкая, с привкусом, похожим на лекарство от кашля.
— Пей, — сказал гладкий. — Это хорошая. Ты рвал.
Значит, видел. Имба отпил два глотка, как было положено в пустыне, и вернул. Гладкий завинтил флягу, не отпив.
— А нога твоя? — спросил Имба и кивнул на обрезок.
— Починят. — Гладкий посмотрел на обрезок с тем же интересом, что тогда на трибуне. — Когда-нибудь. Я сороковой узел. Меня чинят последним, — добавил он и улыбнулся, будто это была смешная новость, которую он только что узнал.
Он заметил, что Имба держит обожженную руку на весу, стянул с себя толстую огнеупорную перчатку и положил рядом с ним. Сам остался с голой рукой, гладкой, без единой линии на ладони. Имба не знал, что с этим делать, и взял перчатку, еще теплую изнутри. Ликон с другой стороны лавки молчал, что само по себе было событием.
На пирсе их ждал Вар. Он приехал первым и стоял у сходен, пропуская всех мимо себя. Ликон шел перед Имбой. Когда он поравнялся с Варом, Вар взял его за правое запястье, просто и крепко, и повернул ладонью вниз, к фонарю. На тыльной стороне был ожог, мелкий, пустяковый, от брызг, Ликон его и сам не заметил. Ожог уже схватился корочкой, и Вар провел по ней большим пальцем, счищая сажу, под которой была чистая свежая кожа. Он подержал руку еще секунду, потом отпустил и отошел в сторону, давая дорогу.
Ликон прошел по сходням, не сбавляя шага. Только наверху, в коридоре, сказал Имбе, глядя прямо перед собой:
— Руки у него теплые. Я думал, холодные будут. Наверное, огнеметом грелся.
Имба сжал в кармане перчатку сорокового.
Баню натопили. Она оказалась в самом низу, за котельной, старая, с облупленной плиткой и надписью на двери, наполовину сколотой: «…СКАЯ». Нан не соврал: ею никто не пользовался, пар гладким был ни к чему. Их проводил туда слуга с пустыми глазами, показал краны, полотенца, сказал «приятного» и ушел.
Пар был густой, сырой, с запахом ржавчины. Со стен текло. Ликон лег на полок, раскинув руки, и застонал от удовольствия, а потом запел про насос с прокладкой, в третий раз за день, и в кафеле это звучало втрое громче и вдвое фальшивее.
Ремень лопнул — вот беда-то!
Парень пояс свой отдал.
Там пыхтит насос, а он, ребята,
За штаны рукой держал.
Имба сидел на нижней лавке. С него текла черная вода, потом серая, потом просто вода. Кожа на ноге, где держала слизь, была красная, в пузырях, но уже не такая багровая, как час назад. Пятно на руке не чесалось.
— Веника нет, — сказал Ликон с полка. — Я смотрел. Ни одного.
— Так спроси.
— Спрошу у Нана. — Ликон повернулся на бок. — Он любит, когда спрашивают. Типа: Нан, а где у вас тут березы? Он скажет: у меня на стене под дождем. И будет пытать сеть, как сделать веники из пикселей.
Глава 15 Мокрые камни
Соль провожал рейд с ковшом. Ковш был эмалированный, когда-то белый, с отбитым краем, и дыру в дне кто-то заткнул смолой. Соль стоял на нижней площадке, там, где пожарная лестница уходила прямо в воду, и каждого, кто спускался в лодку, неторопливо поливал по затылку. Вода текла за шиворот, по хребту, до ремня. Так было положено, и никто не ежился, кроме Сипатого. Сипатый ежился каждый раз и каждый раз кашлял.
Лета подставила затылок. Вода была ледяная и пахла ржавой трубой.
— Серое тебя обходит, — сказал Соль негромко, ей одной. — Поглядим, обойдет ли сегодня.
— Будем смотреть оба, — ответила Лета.
Сказала она это его голосом: с его тягучим «гля», с нажимом на конец слова. Вышло само. Она поняла это, когда у Соля дернулась бровь. Он зачерпнул еще, хотя полагался один ковш, и вылил ей на макушку.
— С тобой пойдет Гвоздь. Добыча, может, большая. Одна не унесешь.
На слове «добыча» он моргнул. С недавних пор Лета стала замечать такие вещи: кто моргает на каком слове, у кого дергается угол рта, когда он говорит «я не видел». Она списывала это на то, что пригляделась к здешним. Люди везде врут одинаково.
Искра висела на перилах третьего пролета, свесив голову, так что волосы у нее болтались вниз мочалкой. Ее не взяли. Ночью она дважды перебиралась к Лете на матрас доказывать, что она легкая, что на воде как поплавок, что от нее будет польза, и оба раза засыпала посреди довода, уткнувшись Лете в плечо.
— Весла не утопи! — крикнула она сверху. — Левая уключина болтается!
— Знаю, знаю. Сама ее вчера подвязывала.
— Ты не знаешь! Ты
думаешь
, что знаешь!
Кто-то на лестнице засмеялся, Соль не засмеялся.
Утопленник был лодкой Леты уже вторую неделю, и все равно она садилась в него с опаской. Его подняли со дна у Краснопресненской, отчерпали, залатали жестью от вывески, и на заплате у кормы еще читалось «…НИЦА». Под сланями перекатывался балласт — речная галька, которую Лета сама набрала на отмели у Нагатина. Пять камней она с вечера переложила в карман куртки, и теперь куртку тянуло на правый бок.
Гвоздь шагнул в лодку, и нос ушел в воду на ладонь.
Шли на четырех лодках серединой реки, где течение быстрее и меньше хлама. Сипатый греб впереди и кашлял в такт веслам: гребок, кашель, гребок. Проплыла башня Киевского вокзала с часами без стрелок, и Моток, как всегда на этом месте, сказала: «Полдвенадцатого». Как всегда, никто не засмеялся, но все посмотрели. У Новодевичьего Гвоздь велел прикрыть железо, и багры, котелки, топорище накрыли мешковиной. За колокольней, за рекой, на горе серело МГУ. Гора оттуда стреляла по бликам. Блик — значит железо или стекло, а все железо в своей воде Гора считала своим, и кто его тащил, тот был вор. Ружье у Горы, говорили, одно, длинное, на самом шпиле, а патронов к нему целый склад. Оттого и не жалели.
Под метромостом было пусто и гулко. Нижний ярус, где когда-то ходили поезда, висел над водой стеклянной трубой, разбитой через окно, и по этой трубе гулял ветер и свистел в дырах на разные голоса. Несколько дней назад серое лежало под мостом, как тесто в квашне, гладкие жгли его с воды, и оно ушло, оставив на быках черные пятна в пузырях и кабели, свисавшие с нижнего яруса, обгорелые снаружи, медные внутри.
— Где серое было и ушло, три дня не брать, — сказал Сипатый.
— Три дня и прошло, — сказал Гвоздь.
— Сегодня только третий, — уперся Сипатый и закашлялся. — Третий — это еще не прошло.
— Значит, прошло.
Соль полагал иначе. Но Соля тут не было, а медь была. Гвоздь полез по быку вверх с самодельной ножовкой, и через минуту сверху посыпалась черная окалина.
Лета держала лодку у быка, но думала не о меди. Лужники отсюда были видны как на ладони, если ладонь отставить подальше: чаша стадиона, ребра крыши, выжженные добела трибуны. Северная сторона, та, что к реке, выгорела не вся, там на белом лежала сажа полосами, и где-то там она хотела оставить знак. Но для этого надо было подойти ближе, чем разрешит Гвоздь.
Гул пришел по воде раньше, чем звук. Сначала заныли зубы. Потом у Леты зачесалась переносица изнутри, там, где не почешешь. Сипатый перестал грести, Моток подняла голову. А потом гул стал слышен, ровный, тугой, откуда-то со стороны Хамовников.
— Гладкие, — сказал Гвоздь сверху и замер на быке.
Лодки загнали за упавший пролет, под бетонный козырек, где вода стояла черная и неподвижная. Сами полезли наверх, в стеклянную трубу. Лежали на битом стекле, на рельсах, на гнилых шпалах, и стекло хрустело под локтями, пока Гвоздь не шикнул.
Полбинокля она выменяла у нагатинского менялы на две банки тушенки из добычи прошлого рейда. Меняла торговался на ее же говоре, решил, что свои, и уступил. В одной половине бинокля не хватало второго стекла. Иногда Лета от скуки наводила его на небо, и там плыли яркие перевернутые облака.
Гладких было много, в одинаковых касках, и с ними большой. Он спрыгнул с головной амфибии прямо в воду, возле баржи с брезентовым горбом, из которой гудело.
— Ловец, — сказала Моток одними губами.
Здесь его звали так. По имени его не знали: имен у киборгов не было, а если и были, то не для людей.
Двое в серых куртках поднимались на северную трибуну. Лета поймала их в бинокль и рассмотрела. Один что-то говорил не переставая, и огнемет у него в руке ходил туда-сюда, как указка у экскурсовода. Второй тяжело поднимался следом. Имба. Он сел на ряд выше, огнемет положил рядом.
Она сунула руки в карманы. В правом лежали камни, мокрые, холодные, и она взяла один в кулак.
— Они, — повторил Гвоздь, глядя. — Живые в серых. С ними ходят, с ними ездят. Жрут с ними, небось. Одной породы.
— Живые ж, — сказал Сипатый. — Люди, не железо.
— Гладкие тоже когда-то живые были.
— Т-ссс, — прошипела Моток.
Камень в кулаке нагрелся, и она взяла другой.
Ждали долго. Сипатый держал в себе кашель, краснел, выдыхал через нос. Гвоздь отдал стекло Моток, та вернула его Лете, не глядя: ей было страшно смотреть на Ловца, а стекло само к нему тянулось.
А потом вода у выхода из чаши перестала блестеть: под ней шло серое. Моток зашептала: «Вода свята, вода свята», быстро, без выражения.
— Вакуум тебе в глотку! — донеслось с северной трибуны. — Железяка! Ну!
Моток подняла голову:
— Чего он там орет?
— Не разобрать, — ответила Лета.
Она прикусила изнутри щеку и держала, пока не стало солоно.
Это было любимое словечко Ликона. На втором курсе Академии профессор его спросил: «Что такое вакуум?» Ликон ответил: «Это когда ничего нет». Профессор кивнул: «Верно. Ваша работа — наглядный пример». Ликон принял это за похвалу и с тех пор слово «вакуум» считал счастливым. Это Лета знала из его дела.
Дальше Лета видела урывками, сквозь дым: серое взяло Имбу за ногу, одноногий гладкий выжег его в упор, и Имба потащил гладкого вверх по рядам, закинув его руку себе на шею.
— Видала? — сказал Гвоздь у нее над плечом. — Своего гладкого тащит.
— Видала, — сказала Лета, не отрываясь от стекла.
— Вот тебе и «живые».
И тут Сипатый закашлял. Он держал это полдня, и теперь из него пошло все сразу, с бульканьем, с присвистом. Лета не думала. Она повернулась, схватила его голову в жесткий замок, перекрыв дыхание. Держала, а он бился у нее в руках мелко, как рыба на дне лодки, и кашлял в ткань.
Ловец поднял голову. Лета видела это без стекла. Он стоял на бетоне у воды и смотрел на метромост.
Сипатый затих у нее в руке. Она отпустила его. Он лег на стекло и дышал, открыв рот, и из глаз у него текло.
— Ты чего, — прошептал он. — Ты ж мне шею…
Лете захотелось заехать ему покрепче, но она побоялась, что тот закричит. Собиратели из речного народа хорошие, бойцы — никакие. Поэтому она зло прошипела:
— Заткнись!
Моток смотрела на ее руки, которые только что держали Сипатого так, как собиратели не держат. Лета убрала их под себя, Моток молча отвернулась.
Киборги грузились без спешки: двадцать четыре, большой, и двое в серых. Один хромал и держал руку на весу, будто нес в горсти воду. Ушли. Гул уполз к Хамовникам, потом в сторону, и сразу сделалось слышно, как свистит ветер в разбитой трубе. Рейд ждал еще столько, сколько Гвоздь считал до трехсот, трижды. И только тогда полезли вниз, к лодкам.
В чаше было жарко. От воды у бетона шел пар, пепел лежал теплый, в нем что-то потрескивало, остывая. Воняло паленой медью и горелым пластиком так, что щипало в носу. Лодки ткнулись в бетон у ворот без сетки. Наверху, на ребре крыши, сидела ворона и косила на них одним глазом.
Черное у воды, то, что было гладким, Гвоздь обошел. Потыкал багром. Внутри звякнуло.
— Внутри наполовину железный, — объяснил он Лете, хотя она не спрашивала. — Хорошее железо, нагатинские берут. Только это, — он потыкал еще, — это серое трогало. Не берем. Соль узнает — руки отсохнут.
— От Соля?
— От серого. — Гвоздь подумал. — От Соля тоже.
Лета сказала, что пройдется по северной трибуне, где, по ее словам, еще было чем поживиться. Гвоздь подумал и согласился: логика была его, добычная. Но пошел за ней, держась на три ряда ниже, так, чтобы не выпускать ее из виду.
По нижнему ряду западной стороны, где пепел лежал толще всего, шли следы. Одни гладкие, ровные, одинаковые, их было больше всего. Другие — две пары сапог, тех же, что у гладких, но шаг другой: живой, тяжелый, пятка вдавлена глубже носка. Так ходят под земной тяжестью марсиане. Один сапог печатался криво, с прожженным краем. И каждый его шаг был смазан поворотом. Все шаги подряд. Весь ряд.
Лета присела над одним и сделала вид, что поправляет голенище. Ковырнула ножом. Под верхней коркой пепла, в самом повороте, лежали крупинки, мелкие, темные, мягкие. Она поднесла нож к лицу. Пахло хлебной коркой. На корабле так пахло в отсеке с контейнером после аврала, когда Субстрат перестал их душить и стал давать воздух и еду. Она вытерла нож о штанину.
Наверху, на северной трибуне, куда пришлось подниматься по скользким ступеням, пепел был старый, недельный, и корка на нем толще. Лета нашла место, где стоял огнемет: круг чистого бетона под брызгами, сажа, мазок на сиденье, будто кто-то провел по нему растопыренной пятерней. Здесь он мазал себе шею, а на ряд выше лежал обыкновенный ржавый болт с гайкой. Лета отгребла корку ножом. Под коркой лежали нити, белые, тоньше волоса, много, и одна прицепилась к лезвию и потянулась за ним, не желая отставать.
Они сеяли. На чужой земле, под чужим огнем, в строю тех, кто их держал. А потом второй стоял за опорой, и его рвало.
— Нашла чего, нет?
Моток поднималась по ступеням, отдуваясь. Лета одним движением нагребла пепел обратно рукой и встала.
— Болт. Целый, с гайкой.
— Болт — хорошо, — сказала Моток. Она глянула под ноги, туда, где под Летиной рукой только что было белое. Край еще торчал. — А это что? Плесень?
— Кость, — сказала Лета. — Белое. Гладкого, может, разметало.
Моток отступила на шаг и вытерла руку о бок, хотя ничего не трогала.
— Тьфу ты. Пошли отсюда.
— Иду. Шнурок вот только.
Моток пошла вниз. Лета смотрела ей в спину и знала, что та поверила. Это было видно по плечам.
Камни в кармане успели высохнуть. Она положила их на ступень, прямо на пепел, на полшага в сторону от круга чистого бетона. Четыре квадратом, ладонь на ладонь. Пятый, с белой жилкой через все тело, в середину. В пустыне, в разведке Церкви, так клали знак «свой, жив, близко». Квадрат был священный, его знал любой клирик, но так, с камнем внутри, его знали только те, кто ходил по барханам. Ликон знал: его учил Кадар, еще в Академии.
Потом она отвинтила флягу и полила средний камень. В пустыне воду лили на средний камень, чтобы нашедший понял: положили сегодня. Через час на солнце камень был бы сухой. Здесь не сохло ничего, и знак, выходило, будет свежим всегда.
— Ты там приросла?
Гвоздь поднимался по ступеням, большой, и смотрел на нее, не под ноги. Лета не двинулась. Сапог его опустился на ступень в ладони от ближнего камня, так близко, что пепел под подошвой сдвинулся и присыпал гальку.
— Шнурок, — сказала она.
— Второй раз уже шнурок.
— Гнилые, значит, у нас шнурки.
Гвоздь посмотрел на ее сапог. Шнурки и правда гнилые, и Лета дала ему это увидеть.
— Соль велел за добычей глядеть, — сказал Гвоздь. И моргнул.
— Так гляди.
Она протянула ему болт. Он взвесил его в руке, сунул в карман и пошел вниз.
Вернулись затемно. Соль стоял на нижней площадке без ковша и пересчитывал лодки и людей пальцем, шевеля губами.
— Серые были? — спросил он Гвоздя.
— Были. Живые в серых, с гладкими. Жгли вместе. — Гвоздь вытащил из лодки моток меди и бросил на площадку. — Своего гладкого на себе тащили. Гладкие своих жгут, а эти гладких тащат.
Соль кивнул, будто так и думал.
— А тебя, — сказал он Лете, — опять обошло?
— Обошло, — подтвердила Лета. — Я же не лезу в огонь как дура.
— Везучая.
Он сказал это ласково, и Лета опустила глаза, чтобы он не заметил, что она видит, как он это сказал.
Искра не спала. Она лежала на матрасе лицом к стене, к трем буквам «ПЕР», оставшимся от какого-то старого слова, которые она каждый вечер обводила пальцем, и, когда Лета вошла, спросила, не поворачиваясь:
— Видела их? Ну, этих?
— Кого конкретно? Я многих видела.
— Серых. Про которых Жесть рассказывал. Один большой, а другой песни орет.
Лета села на край и стала стягивать сапоги. Шнурок на левом лопнул у нее в пальцах.
— Видела всех.
— Они плохие? Соль говорит, плохие. Одной породы с гладкими.
Лета долго возилась со шнурком, связывала концы.
— Один ругался смешно.
Искра повернулась.
— Как? Ну скажи, как?
— «Вакуум тебе в глотку».
Искра подумала. Повторила губами, потом вслух, пробуя:
— Вакуум. А это что?
— Это когда нечем дышать.
— Как под водой?
— Хуже, — ответила Лета. — В воде хоть барахтаться можно. А там ничего нет. Совсем.
— А ты откуда это знаешь?
— Читала в какой-то книге про космонавтов, — быстро ответила Лета.
Искра отвернулась обратно к стене и полежала тихо. Может, думала, кто такие «космонавты». Потом пробормотала сонно, пробуя слово на вкус, как новый сухарь:
— Вакуум тебе в глотку, Соль.
Глава 16 Повезло
Ночью Имба встал и пошел в ванную. Там пустил горячую воду, открутил два винта и отогнул панель. Белого за ней стало больше, чем три дня назад. Оно оплело трубу в два слоя, как утеплитель, спустилось по стене и растеклось в щель под кафелем. Имба снял с левой руки перчатку Сорокового и сунул под мышку. Поперек ладони шла розовая черта, тоньше нитки: все, что осталось от позавчерашнего надреза. Он провел по черте столовым ножом и, когда выступила кровь, подставил ладонь. На этот раз белое само потянулось навстречу, приподнялось над трубой и тронуло его ладонь, как теленок тычется мордой в руку.
— Ешь, — сказал Имба. — Не торопись.
Он держал руку, пока пальцы не начали мерзнуть, потом закрутил панель, умылся и натянул перчатку. В зеркале был он: землистый, небритый, с лицом человека, который выспался. На Земле с ним такого еще не случалось. Он поглядел на себя с подозрением и пошел завтракать.
Выход назначили на девять. «Добрать Лужники», — приказал вчера Нан за чаем, таким голосом, каким говорят про грядку, которую теща не дополола. Слизь ушла в воду не вся, и ее собирались выманить на берег теплом и сжечь. На барже везли тепловую пушку и шесть синих бочек с огнесмесью, а на корме высился Вар, как башня главного калибра на линкоре.
Ген ехал в поле первый раз, в амфибии, следом за баржей, и вез с собой ящик. Ящик был пластиковый, серый, с ручкой, в гнездах стояли пробирки, двадцать четыре штуки, и на каждой волне они звякали все разом, как посуда в буфете, когда по улице идет грузовик. Ген всякий раз клал на крышку руку. Звякать от этого не переставало.
Сороковой сидел напротив, вытянув новую, теперь железную ногу поперек прохода, и все через нее перешагивали. Почему железную, никто не объяснял; может, живой материал у киборгов кончился. Имба сидел рядом с ним. Перчатку Сорокового он надел еще в шлюзе и не снимал, хотя в амфибии было душно.
Нога у Имбы зажила. Ожог, который четыре дня назад был мокрый и розовый, теперь затянулся блестящей кожей, и Имба не хромал. Ликон велел ему хромать еще неделю, и Имба честно так делал, но все время забывал, на какую ногу.
Сам Ликон с утра натер сажей шею и левое запястье. На трап амфибии он поднялся с огнеметом на плече и не взялся за поручень. В первые недели на Земле каждая ступенька была как чужой ребенок на закорках, а по утрам он лежал и собирался с духом, чтобы сесть. Потом в стене за изголовьем завелось белое, потом за ванной, и давить стало меньше. Подставляла, выходило, стенка. Благодарить стенку вслух он пока не решался.
— Задача простая, — сказал Ген, когда амфибия сбавила ход. Говорил он Ликону и Имбе, не отрываясь от ящика. — Мне нужен пепел. Верхний слой, нижний слой. Нужна проба с трибун. Нужна вода у выхода из чаши. Слизь ушла в воду, и я хочу знать, в каком виде она ушла.
— А мы что делаем? — спросил Ликон. — Ведра на коромысле носим?
— А вы стоите там, где стояли, и смотрите, чтобы она не вернулась, пока я копаю.
— Тогда нам надо было взять лопаты, а вам огнемет.
Ген ответил сразу.
— Нет, — сказал он. — Так хуже.
Чашу Имба узнал с воды по запаху. Паленая медь почти выветрилась, но под ней осталось то же, сырое и кисловатое, как в погребе с картошкой по весне. Гладкие этого не чуяли. Сверху чаша за эти дни остыла, а внутри нет. Пепел лежал на трибунах серый, ровный, в полосах, как снег после оттепели, а если ступить, под коркой было тепло, и сапог уходил мягко. На нижних рядах корка лопнула мелкой сеткой, и в трещинах было белое, кое-где уже не нитки, а войлок. Там, где Имба досевал горячий пепел, нижняя трибуна была теперь как хлеб, забытый в хлебнице: сверху серый, а изнутри уже белое. Гладкие сходили по ступеням, ставили ноги ровно, одинаково, и под их ногами трещины хрустели и расходились. Никто не посмотрел вниз.
Пушку поставили на нижнем ряду, у воды, цепь гладких растянулась на третьем и четвертом. Вар спрыгнул в воду у выхода из чаши и пошел вдоль бетона, опустив руки. Вода ему была по пояс. Он шел медленно, иногда останавливался и совал руки глубже, и стоял, будто нащупывал на дне ключи. Ген с ящиком и двумя киборгами пошел на западную сторону, туда, где пепел был толще. Имбу, как всегда, поставили к воде, рядом с Сороковым, Ликона — наверх, на северную трибуну.
— Займите место, — сказал старший гладкий. У старшего было то же лицо, что у всех, только нашивка на плече и привычка говорить про «место», будто у Ликона был билет на матч.
Круг чистого бетона, где стоял огнемет, Ликон нашел сразу. Вот мазок на сиденье, его пятерня, когда он хватал сажу. Вот, на ряд выше, место, где лежал болт: болт он заметил еще в тот раз, но поленился поднять. Болта не было.

