Читать книгу На дне Земли (Олег Александрович Палёк) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
На дне Земли
На дне Земли
Оценить:

3

Полная версия:

На дне Земли

Еще куплет про клапан, думал Ликон. Про клапан всегда слушают.

Серое пятилось. Не все и не сразу: оно отступало от огня медленно, огрызаясь. Там, где прошло пламя, оставалась корка, ломкая, как пережженная лепешка, и под сапогом она лопалась с сухим хрустом. Цепь двигалась от чаши к реке, Ликон двигался с ней, и песня шла впереди, куплет за куплетом, все глупее.

Слева из водостока вдруг выплеснулся язык. Он вылетел под ноги сам собой, тонкий, быстрый, с блеском, будто им выстрелили, и тело Ликона ответило раньше головы. На Марсе он перемахнул бы этот водосток не глядя. Но он не прыгнул. Сделал шаг назад, неловкий, пьяный, чуть не сел на собственный бак огнемета, замахал стволом и только потом, как положено перепуганному гостю, полил язык огнем. Язык заверещал и свернулся в корку.

— Цел? — спросил Старший.

— Штаны мокрые, — сказал Ликон. — И не спрашивай, я все равно отвечу, что это река.

Впереди работал Вар. Огнемета у него не было. Он вошел в серое по щиколотку, потом глубже, и серое полезло на него и не могло влезть. Вар нагнулся, и рук у него стало четыре. Он взял серое за край и поднял. Пласт в рост человека повис у него в руках, извиваясь и вереща. Вар разорвал его пополам — медленно, с усилием, на которое не хочется смотреть, — и швырнул обе половины в огонь гладких. Две руки, что держали пласт, дымились. Он на них не взглянул — просто втянул в тело.

Ликон поймал себя на том, что смотрит с восторгом и тошнотой. Он подумал, как Вар руками ловит в поле дикарей. Если дикарей много, наверное, отращивает по восемь рук, как щупальца.

Одному из гладких не повезло. Он оступился у края полосы, серое взяло его за ботинок и пошло вверх, по голени, быстро, как огонь по сухой траве. Гладкий остановился и с интересом посмотрел на свою ногу. Вар обернулся. Подошел. Взял гладкого одной рукой за бедро, другой за голень и оторвал ногу. Внутри гладкого что-то щелкнуло и заискрило. Вар бросил ногу в огонь.

Гладкий постоял на одной ноге, покачался и сказал:

— Благодарю.

Двое других подхватили его под руки и понесли к амфибии. Никто не сбился. Огонь не прерывался ни на секунду. Вар выпрямился и повернулся к марсианам. На Ликона, на Имбу, снова на Ликона. Лицо у него не двигалось.

— Так быстрее, — пояснил он.

Это были первые его слова за операцию. Ликон кивнул и снова нажал спуск, и песня на время кончилась.

Через полчаса одноногий снова стоял в цепи, на трубе вместо ноги, и огонь у него шел так же ровно, как у всех.


Возле моста на боку лежала баржа. Ржавая, облезлая, с проломленным бортом, она наполовину осела в воду, и серое обтекало ее с двух сторон. Из-за баржи кто-то чихнул. Или кашлянул, Ликон не разобрал. Звук был короткий и сразу задавленный, словно рот зажали ладонью. Дым стоял над набережной белой стеной, и в такой стене звук мог взяться откуда угодно. Ликон, может, и решил бы, что показалось, но Вар повернул голову и сделал шаг к барже, потом второй. Кто там, за баржей, сколько их, взрослые или нет, Ликон не знал. Он знал только, что Вар ловит руками.

— А у Вара душа в кулаке-е! — заорал он так, что самому заложило уши. — А кулак у него не разжа-ать!

И шагнул влево, к самому краю огненной полосы, где серое было гуще всего, и повел стволом широко, неряшливо, по дуге, как ведет пьяный. Пламя хлестнуло по серому у самых ног Вара. Серое вскинулось, вздулось горбом, заверещало, и горб рухнул вбок, прочь от огня, в сторону певца. Ликон успел отдернуться. Почти. Рукав пошел рябью от манжеты до локтя. Ткань, которая «не держит нанитов», вся разом зашевелилась мелко и серо. И пришел холод. Такой холод бывает, если сунуть руку в ледяную воду.

— Стой! — Старший был уже рядом. — Не трогай!

Ликон не трогал. Он стоял, серое уходило под манжету, а где-то глубоко, там, где у людей живет спокойствие, ему было почти спокойно. Этой руке такое было не впервой. Старший ударил по рукаву струей из баллона. Белая пена, пахнущая хлоркой, облепила руку до плеча, и серое под ней затихло. Старший ножом распорол рукав, содрал его вместе с пеной и кинул в огонь.

Под рукавом было мясо. Кожи на полпредплечья не было, ее будто сняли теркой, и на мокром красном выступали мелкие капли, быстро, одна за другой.

— Жить будешь, — сказал Старший.

— Спасибо. А справку о том, что я жив, выдать можно? А то без нее второй раз на операцию не пустят.

Он обернулся к барже. Вар стоял на прежнем месте. К барже он больше не шел. Он смотрел на Ликона — на ободранную руку, на мокрое красное, на капли, — долго и неподвижно. За баржей было тихо.

Серое тем временем уходило. Часть сгорела, часть отползла под мост, к опорам, и стекла в воду, и вода над ней пошла медленными кругами, как над утонувшим. Гладкие еще раз прошлись огнем по берегу, но в реку огонь не шел: шипел и гас.

— Под водой не горит, — сказал Старший. — Дальше нерационально, наниты в воде долго не живут. Очаг сдвинут. Стадион чист на шестьдесят процентов. Возвращаемся.

— Когда? — спросил Ликон. — Мне бы руку замотать, пока совсем не отвалилась.

— Когда будет решено.

Назад шли медленно. Ликон держал руку на куске чистой ткани, которую дал Старший, и рука горела, а где-то между желтой табличкой и домом с часами гореть перестала и начала чесаться.

Он отогнул ткань, мяса не было. Там, где час назад было красное и мокрое, лежала тонкая розовая пленка, и под ней видно было, как ходит кровь. Ликон смотрел и не дышал. На второй день в логове он порезался, когда брился здешней бритвой. Пустяк, царапина на подбородке. Заживала она девять дней. А сейчас прошел час. Где-то под логовом, в теплом техническом ярусе, куда никто не заглядывал, росло то, что они с Имбой по очереди носили туда в карманах. Рука узнала об этом раньше головы.

Ликон положил ткань обратно и прижал рукой. Напротив сидел Вар. Он смотрел не в бойницу, как гладкие, и не в пол, как Имба, а на Ликонову руку, лежащую на ткани, и только после поднял глаза выше, на лицо. Этот взгляд Ликон знал с Марса. Так смотрят на ИГК, индивидуальный генератор кислорода: подносят к уху, стучат ногтем и прикидывают, сколько там энергии, открыть сейчас или приберечь.

Ликон улыбнулся Вару во все зубы, как в свое время улыбался атаманам, офицерам Церкви и одному очень злому тренеру по рукопашному бою Академии. Вар не ответил. Он, кажется, вообще не знал, что на улыбку полагается отвечать.


Нан ждал в шлюзе, все в том же мягком, песочном.

— Мне уже рассказали, — сказал он, подходя. — Стадион почти чист. Вы были очень полезны. Я, признаться, и не сомневался, но приятно, когда не сомневаешься не зря.

Он взял Ликона под здоровый локоть и глянул на тряпку на другой руке.

— Задело?

— Да так, поцарапался. Ерунда.

— Ген посмотрит. Он у нас любопытный. — Нан улыбнулся. — Даже слишком.

— Не надо, — ответил Ликон слишком быстро и так же быстро добавил: — Там уже все прошло. Рука как рука. Уже и шрама почти не видно — я его специально застирал.

Нан поднял бровь. Одну, чуть-чуть.

— Прошло?

— Болеть прошло. — Ликон пожал плечами и поморщился, как положено человеку с ободранной рукой. — Мы на Марсе к боли привыкшие. У нас если ноет, значит, живой. А если перестало, пора звать жреца. Настоящего, не меня.

Нан засмеялся легко, с удовольствием, как смеются шутке гостя, которого хочется подольше удержать.

— Тогда пусть ноет, — сказал он. — Серое ушло под мост и вернется. Мы тоже вернемся. Я рад, что на вас можно рассчитывать.

В коридоре их ждала Лада. Стояла у стены ровно там, где кончался обзор камер у входа; Ликон так и не понял, нарочно или случайно.

— Живы? — Она оглядела обоих быстро, сверху вниз.

— Живы, куда денемся.

— А рука что?

— Потом покажу. Не здесь.

Она кивнула и посмотрела на Имбу. Имба чуть заметно опустил подбородок, и Лада развернулась и пошла вперед, не дожидаясь их, как когда-то ходила по своим коридорам на Марсе, где ее все ждали.

В душевой Ликон стоял под струей и держал руку на свету. Розового почти не осталось. Кожа была новая, гладкая, без единого волоска, и шрама не было. Он потрогал ее пальцем и запел, негромко, в воду:

Засвистел проклятый клапан,

Как вскипевший самовар.

Парень сел на клапан задом —

Так и держит этот пар.

И замолчал. Дальше не шло. Весь день шло, а сейчас не шло.

— Клапан заело, — хмыкнул из соседней кабинки Имба.

Глава 12 Насос


Сеть рвалась всегда в одном и том же месте, у нижнего края, где грузило било о бетон. Моток говорила, что бетон злой. Лета думала, что грузило надо подвязать чуть выше, но говорить не стала: спорить с Моток о сетях не решался даже Крюк. Она вязала узел за узлом, и пальцы, загрубевшие за эти недели, делали это уже сами.

Крыша была теплая. Солнце висело за соседней башней, той, что потоньше, со срезанной верхушкой, и тень от нее лежала на огороде косой полосой — через ящики с луком, через мешки, в которых росла картошка. Картошку в Заводи растили в мешках, чтобы можно было унести, если придется уходить, но при Лете уходить не приходилось ни разу, а мешки все равно никто не отвязывал от перил.

Пуговка сидела у нее на ногах и считала пальцы. Ей было лет шесть; точнее не знал никто, включая ее саму.

— Раз-вода, два-вода, три-вода, на четыре лодка, — бормотала она, трогая каждый палец. — Пять ушла… Тетя Лета, а чего они у тебя такие?

— Какие?

— Как у утопленника.

Пальцы на ногах у Леты сморщились в первую неделю, когда она сутками не вылезала из мокрого, и так и не разгладились. Кожа на них пожелтела и пошла складками. Больно не было. Лете ее ноги были так же интересны, как Пуговке.

— Я долго в воде сидела.

— Все сидели. У Жестя такие не стали.

— У Жестя ноги железные, — сказала Моток, не поднимая головы от сети. — Потому и Жесть. Не лезь к человеку.

«К человеку». Лета отложила это слово, как откладывала все, что говорили про нее вслух. В первые дни Моток звала ее «эта». Потом «пришлая». Со вчерашнего дня, выходит, человек.

Вчера был рейд в Манеж, в затопленный торговый центр, где под потолком еще висели пластиковые таблички с названиями лавок. Лета нашла там щиток, которого не видели двое до нее: он был за фальшпанелью. Из щитка вытянули медь. Медь на Заводи стоила как хлеб. Железо в воде съедала ржа, а медь только зеленела. Ее резали зубилом без огня, тянули в проволоку, били во фляги, в которых вода дольше не тухла, и рубили на метки. На реке медь была и металлом, и деньгами.

С лестницы крикнули ее имя. Кричал Бычок, Крюков племянник, голосом, который только начал ломаться и срывался на середине слова.

— Лета! Дядька зовет! Считать!

Считал Крюк на сорок первом этаже, в бывшей переговорной. Стол там был стеклянный, с треснувшей звездой посередине, и Крюк раскладывал добычу так, чтобы звезда приходилась между кучками, как межа. Кучек было пять: для общины, для рейда, для Соля, для себя и на обмен.

— Медь, — сказал Крюк, не здороваясь. — Девять мотков. Было бы три, если б не твой щиток. Патроны — одиннадцать. Годных шесть, остальные отсырели, но их тоже возьмут, нагатинские не проверяют. Фонарь. Без батареи. Ложки — четыре. Одна серебряная, я куснул.

Он все считал вслух, и свое, и чужое, и то, чего еще не было. Лета это в нем ценила. С таким человеком всегда знаешь, во сколько тебя оценили.

— Солю — как всегда, — продолжал Крюк и отложил в кучку для Соля серебряную ложку. — Серебро он в бочку кладет, чтоб вода не портилась.

— Садись.

Она села. Крюк отодвинул от себя кучку «для рейда», потом, подумав, переложил из нее моток меди в кучку Леты — у нее была своя кучка, маленькая, с краю звезды, — и сказал:

— Я посчитал. Три рейда до тебя принесли меньше, чем один твой вчерашний.

— Просто повезло. Течением принесло, я и взяла.

— Везет раз. Везет два. Три — это уже заслуга добытчика. — Он постучал пальцем по стеклу у самой трещины. — Теперь тебе положена лодка.

— Какая еще лодка?

— Серая, у лифтов. У которой нос чиненый.

— Мне не нужна лодка, Крюк.

— А вот и нужна. — Он откинулся на стуле, и сиденье под ним сказало что-то жалобное. — Кто с лодкой, того не выгонишь. Будет твоя, значит, ты наша. Мне так удобнее.

Она хотела отказаться еще раз, для порядка, но в дверях уже стояли Бычок, Пуговка и двое мальчишек постарше, и у всех четверых были такие лица, будто лодку дарят им. Пришлось идти.

Лодка была сборная, из чего попало: серые пластиковые борта на дощатом дне, нос чиненый: кто-то залил трещину смолой и сверху прибил жестянку гвоздями. Внутри плескалась дождевая вода с дохлой мухой. Насекомые не боялись серой слизи, пока летали. Мальчишки полезли вычерпывать воду руками, толкаясь, и один чуть не упал через борт в холл.

— Надо назвать, — сказала Пуговка. — Без имени лодка обидится и потонет.

— Вот ты и назови.

Пуговка подумала очень серьезно.

— Утопленник, — решила она.

Лета засмеялась, а сама уже прикидывала, куда бы вбить скобу под веревку, чтобы не терло о бортик, если поднимется вода.


Каждый вечер перед едой вся Заводь мыла руки. На самой верхней крыше стояла бочка с дождевой водой — единственной, которую здесь считали чистой: небесной, до того, как она коснулась города. На дне ее лежало все серебро, что собрала Заводь. У бочки стоял Соль. Он не говорил ничего, только следил, как каждый по очереди опускает руки в воду, трет ладонь о ладонь и стряхивает капли вверх, к небу, а не вниз. Кто стряхивал вниз, тот начинал заново.

Соль был в куртке, застегнутой до горла в любую жару. Лета не видела, чтобы он улыбался, и не видела, чтобы кричал. Когда он чего-то не одобрял, он просто смотрел дольше. На нее он смотрел так уже неделю.

Она дождалась своей очереди, сунула руки в бочку. Вода была теплая от солнца, с зеленой пленкой у края. Лета потерла ладони и стряхнула вверх.

— Покажи, — сказал Соль.

Она показала ему руки. Мозоли от весел, свежая ссадина от вчерашнего щитка. Соль разглядывал их долго и сказал:

— Ноги.

За спиной у Леты кто-то перестал жевать, и очередь к бочке затихла. Она нагнулась, развязала ботинок, стянула его, потом второй, и встала на теплый рубероид босиком. Соль посмотрел на ее сморщенные желтоватые пальцы, и у Леты впервые за этот вечер похолодело в животе. Желтое здесь значило только одно.

— Это вода, — сказала она. — Отмокли.

— Знаю, что вода, — сказал Соль. — Надень.

Она надела. Соль дождался, пока она завяжет второй шнурок, и сказал, не повышая голоса, так, что слышала вся очередь:

— Жесть говорит, в Манеже ты шла краем серого и под ноги не глядела. И серое тебя обошло.

— Я глядела как раз под ноги.

— Жесть глядел. За тебя. Ты хорошо ходишь по воде. Хорошо знаешь, где железо. Хорошо говоришь, хотя говор у тебя чужой. Серое тебя обходит. Вода тебя любит.

— Это плохо?

— Вода ничья, — отрезал Соль. — Я этой весной троих отправил на воду. Все трое тоже хорошо ходили.

Он сказал это без злобы. Лета подумала, что с ним было бы проще, если бы он злился.

— Если бы на мне было серое, — возразила она, — оно бы уже вылезло. Ты знаешь, сколько оно ждет. День, два.

— В своих знаю, — буркнул Соль. — А ты чужая.

И перевел взгляд ей за плечо, туда, где у лестницы стояла Искра с мокрыми руками, которые она так и не стряхнула. Она отошла от бочки и встала рядом с Летой, не вплотную, но близко, и Лета почувствовала плечом, как девочка дышит — часто и неглубоко.

— Ты с ней в одной комнате спишь, — проводил ее взглядом Соль.

— Сплю, — согласилась Искра. — Она не храпит.

Кто-то в очереди фыркнул, Соль не обернулся.

— Раньше у Моток спала.

— У Моток кошка на голову ложится.

— Тебя серое держало, — сказал Соль. — Полдня. Потом отпустило. Серое никого не отпускает.

— Меня не оно отпустило, — сказала Искра, и голос у нее треснул на последнем слове, как у Бычка. — Меня она вытащила.

Соль долго молчал. Отступил от бочки на шаг — это значило, что можно идти, — и сказал уже в сторону, Крюку, который стоял у перил и делал вид, что считает облака:

— Завтра она в рейд не идет. Пусть посидит. Посмотрим.

Крюк пожал плечами.

— Завтра к Лужникам, там вода высокая, все равно много не возьмем. Пусть сидит. — И добавил, когда Соль уже ушел: — Мне ее потом одну посылать дороже.

За ужином Лете положили как всем. Моток, передавая миску, придержала ее на полсекунды дольше, чем надо, и заглянула в лицо. Что она там искала, Лета так и не поняла. Может, то же самое, что и Соль, только с другой надеждой.


С утра, пока рейд уходил к Лужникам, к нижним окнам приплыл меняла с Нагатина. Лодка у него была из синих пластиковых бочек, связанных проволокой, и сидел он в ней, как в корыте, по пояс в товаре: мешок подсушенной рыбы, связка резиновых сапог, ведро чего-то, накрытого тряпкой. Говорил он так, что половина Заводи переспрашивала: тянул слова нараспев, цокал, ставил ударения невпопад, и через слово вставлял «чуешь». Крюк ушел с рейдом, и менять пришлось Моток. А она торговаться не любила и не умела, поэтому позвала Лету, раз та все равно сидит.

— Рыба-то вчерашняя, чуешь, — говорил меняла, раскрывая мешок. — Свежак. На зорьке брал.

Он почесал ухо. Лета заметила, что ухо он чешет уже в третий раз, и всякий раз на слове «свежак» или «на зорьке».

— Позавчерашняя, если не больше, — сказала она. — Чуешь? И не на зорьке. Ты ее на солнце сушил, жесткая.

Она сказала это на его наречии. Не нарочно: слова сами вышли с его цоканьем, с его распевом, с этим дурацким «чуешь» посередине. Меняла уставился на нее, потом захохотал и хлопнул себя по колену.

— Нагатинская! Ты ж нашенская! Откель?

— Из дальних, — ответила Лета уже обычным голосом.

— Из дальних так не говорят, — обиделся меняла. — Так только у нас говорят. Ну ладно, ну ей три дня, бог с тобой. Но сушил как положено, в тени.

Сторговались на полмешка рыбы за моток меди, хотя меняла сперва хотел два. Сапоги Моток все-таки взяла, одну пару, оба левые: меняла божился, что так даже удобнее, если хромаешь. Моток простояла весь торг с открытым ртом и, когда бочечная лодка отвалила, сказала:

— Ты ж его третий раз видишь.

— Первый.

— Тем более. Может, ты оттуда, но не помнишь?

— Гораздо дальше.

Моток хотела что-то сказать, но отвернулась. Лета ушла на крышу к сетям и долго сидела там, ничего не вязала. На Марсе, в разведке, она учила пустынный говор полгода. С учителем, со словарем, с записями, которые приносили из Обителей. Учила хорошо, лучше всех на курсе, и все равно бадавии узнавали в ней горожанку со второй фразы. А тут полчаса у окна. И ухо. Она увидела, что он врет, раньше, чем он соврал. Так читать лица она не умела даже тогда, когда умела все.

С высадки в ней было тихо. Она привыкла к этой тишине: сперва не веришь, потом забываешь. Здесь, на Земле, она была просто человек с ремеслом — хорошим ремеслом, выученным, своим. С этим ее взяли в Заводь. Теперь что-то возвращалось. Немного, по крупице, на одно ухо одного менялы.

Внизу Пуговка кричала на кошку. Кошка сидела на мешке с картошкой и мявкала. Кошки здесь ели все подряд, даже сырую картошку, которую неосторожно оставила Пуговка, а держали их за нюх на слизь. Кто-то говорил, что они и слизь едят. Умник, наверное, сказал бы: «Тысячу лет — и Земля приспособится. Звери будут серое жрать. Вот только людей к тому времени не останется».


Рейд вернулся к вечеру, пустой и возбужденный. Жесть ввалился в переговорную первым, мокрый по грудь, сел прямо на стеклянный стол, чего Крюк никому не позволял.

— Гладкие там, — объявил Жесть. — С утра жгли. Серое у стадиона разлилось — во, до моста, — а они его огнем, огнем. Дым такой, что мы за баржей лежали и кашляли, думали, что выдадим себя.

— Много их? — спросил Крюк.

— Пятеро гладких. И тот. — Жесть понизил голос, хотя в переговорной были все свои. — Который ловит.

Все помолчали. Бычок, стоявший у двери, незаметно для себя сделал шаг назад, в коридор.

— И еще двое, — добавил Жесть. — Вот про этих слушай. Не гладкие. Живые.

Лета сидела у окна и чистила Мотковы полмешка рыбы — от нечего делать, раз она все равно сидит. Нож был тупой, чешуя летела во все стороны.

—

Как

живые? — спросил кто-то.

— Вот так. Лица разные. Ходят не так. Гладкий ходит, будто его несут, а эти — как мы, ногами. В серых куртках. Один большой, темный, стоял столбом, пока его не пихнули. Молчит, все смотрит в землю. Второй, наоборот, — Жесть заухмылялся, — второй все время орал. Песню.

— Какую еще песню?

— Про насос. Клянусь водой. Про насос, у которого душа. Акцент чудной, а все равно понял. Мы там за баржей чуть не легли, я Гвоздю рот зажимал. Гладкие вокруг жгут, дымище, серое шипит, а этот орет, как на свадьбе. Много раз повторял один и тот же куплет, я запомнил.

Извинялись мы всей сменой,

Гладили ему бока.

Покряхтел, чихнул он пеной —

И опять пошла река.

Лета держала рыбу за хвост. Нож прошел мимо чешуи, по пальцу, и она увидела, как на подушечке указательного выступает кровь — сначала тонкой линией, потом каплей. Она сунула палец в рот и продолжала держать рыбу другой рукой. Насос. Ремонтная бригада. Песня, в которой никто не знал всех куплетов, и он каждый раз сочинял ее по-новому. Он жив. И он ходит с

ними.

— Так это ж гладкие новых наделали, — промычал Гвоздь из угла. — Из пойманных. Сперва из людей, потом с песнями, чтоб не отличить. Живые на вид, а внутри гвозди.

— Сам ты гвозди. — Жесть сплюнул.

— А чего они тогда с ними ходят? Гладкие с нами ходят? Гладкие нас в мешок кладут. А этих — рядом ставят и огонь дают. Значит, они их. Одной породы.

Никто ему не возразил. Лета почувствовала, как по переговорной расползается

«одной породы»

— медленно, от угла к столу, как вода по сухому полу, — и закрепляется. Она подняла голову и встретила взгляд Искры. Искра сидела на корточках у стены, и глаза у нее были не на Жесте, как у всех, а на ней. На палец у нее во рту. Она вынула палец изо рта и вытерла о штаны.

— Порезалась, — сказала она.

— Туда еще пойдут? — спросил Крюк. Он единственный из всех, кажется, думал не про песню.

— Вернутся, — кивнул Жесть. — Серое не добили. Ушло к воде, под мост, там его огнем не взять. Гладкие стараются дело до конца доводить. Иначе серое им в нору заберется.

— Значит, после них будет что подобрать, — подытожил Крюк. — Железо, пластик. Туда, где жгли, серое долго не суется. — Он повернулся к окну. — Лета. Послезавтра пойдешь, если Соль отпустит.

— Пусть идет, — сказал из дверей Соль.

Никто не слышал, как он подошел. Он стоял в проеме, в своей куртке до горла, и смотрел на Жестя, сидящего на столе.

— Живые, говоришь, — добавил Соль. — И серое их не трогает, и гладкие. — Он помолчал и глянул на Лету. — Любит их, наверное, вода.

И ушел.


Ночью в их комнате было душно. Раньше здесь был какой-то банк: от него остались кассы, стулья на колесиках и портреты каких-то важных шишек, выгоревшие добела. Искра спала на матрасе у стенки. Лета — у окна, где тянуло с воды. Она лежала на спине и раскладывала, что знает, как учили в разведке: не то, чего хочется, а то, что есть.

Двое. Большой и темный — Имба; смотрит, куда ставит ногу, значит, что-то ищет в земле. Ликон поет — значит, ему нужно, чтобы кто-то что-то не слышал. В ее сводках он два года проходил как Жрец, и два года она угадывала, что он сделает, по тому, как он шутил. Когда он шутил громче обычного, где-то рядом резали провод. Или людей. Шутки у него были зачастую злые. Третьей нет. Ладу в поле не взяли. Ладу берегут. Их выводят в поле. И будут выводить еще — Жесть сказал, гладкие свое не бросают. Туда, где жгли, серое долго не суется, и туда послезавтра пойдет рейд Заводи, и она с ним, потому что Соль хочет посмотреть, что она там будет делать. Он уже связывает ее с этими двумя.

Подойти будет нельзя. Ее увидят гладкие — и она станет еще одной дикаркой в мешке, или хуже, четвертой, про которую гладкие не знали. Ее увидят свои из Заводи — и она станет одной породы с теми, кто ходит с гладкими. Ее увидит Жрец — и пойдет к ней прямо через огонь, при гладких. Двойного дна в нем не было никогда. Этим он ей и нравился.

Значит, не подходить. Но надо дать о себе знать.

— Лета, — сказала Искра из темноты.

— Спи, Искра. Поздно уже.

— Какая песня про насос?

— Не знаю такой.

— Врешь, — сказала Искра сонно, без обиды. — У тебя лицо было… как когда ты правду скрываешь.

Глава 13 Шумовой журнал


Пакетов было четыре. Лика нашла их за панелью утилизатора, куда лазил один механик, и то только ругаться. Четыре пайка в серой пленке с синей полосой, «паста бобовая, рецептура 3», нераспечатанные, сложенные ровной стопкой. Брат рассказывал, что так в общежитии Академии прятали сигареты и мумие.

bannerbanner