
Полная версия:
На дне Земли
Кровь выступила не сразу. Тело берегло ее, как берегло здесь все. Он надавил, и пошли капли, одна, другая, в пыль, на белое.
Оно взяло. Будто в темноте кто-то тронул губами руку. И больше ничего: ни голоса, ни материнского шепота из глубины, как тогда, на корабле. Только это касание и тепло, чуть сильнее, чем от трубы.
— …а потом приходит мастер и говорит: вы зачем картошку мыльной водой поливаете? А мы ему: так мы ж ее потом с мылом и… — Ликон вдруг сбился и заорал совсем другим голосом, радостным: — О! Полотенца! Спаситель ты мой. Иди сюда, дай руку, помоги старику вылезти…
Дверь. Имба не слышал, как она открылась. Он вынул руку, приложил панель на место и провел по ней рукой сверху вниз. Два винта остались в кулаке, палец кровил туда же.
Слуга стоял у порога с полотенцами. На Имбу он не смотрел — только на Ликона, который встал в ванне во весь рост, нисколько этого не стесняясь, и тянул к нему руку.
— Я не могу помочь вам вылезти, — возразил слуга. — Вы не старик.
— Это шутка, — объяснил Ликон. — Запиши. У тебя их уже штук пятьдесят, можно книжку издавать.
— Записал.
Слуга положил полотенца на скамью, повернулся к выходу. У двери остановился. Имба перестал дышать.
— Здесь стучит, — заметил слуга, не оборачиваясь. — В трубах. Я передам, чтобы посмотрели.
— Не надо, — сказал Ликон. — Это я стучу. Пяткой. Нервное.
Слуга постоял — если это можно было назвать раздумьем — и вышел.
Когда вода уходила из ванны с долгим сосущим звуком, Имба завинтил винты. Два из четырех: на остальные ложки не хватило, она сломалась у самого черенка. Обломок он сунул в щель за панелью, к комку.
Ликон, растираясь полотенцем, кивнул на его палец, на согнутый черенок в кулаке и сказал тихо:
— За ложку с нас вычтут. Из нанопленки.
Ужинали, как всегда, за длинным столом из темного пластика, которого на Марсе хватило бы на три дома. Нан садился посередине, напротив Лады. По правую руку от него — Бот, прямой, с пустой тарелкой. По левую — Ген. Вар сидел с краю, ближе к двери, и никогда не ел.
Ген теперь тоже не ел. Он крошил хлеб в пальцах, скатывал шарики и выкладывал их рядком вдоль тарелки; с того вечера, как дверь в мастерскую осталась приоткрытой, он ни разу не поднял на Имбу глаз. Смотрел в плечо, в стол, в соль.
— Двенадцать, — говорил Бот. — Масса каждого сто сорок килограммов. Итого тысяча шестьсот восемьдесят. Ваш жилой отсек рассчитан на людей. Мы займем меньше объема, но больше массы.
— Кормить вас не надо, — сказала Лада и улыбнулась. — Это я уже поняла.
— Нас надо заряжать, — мягко поправил Нан. — Определенными молекулами. Но это мы возьмем с собой. Лада, вы задаете такие хорошие вопросы, что мне кажется, будто вы уже летите.
— Я пилот. Мне положено знать, кто сидит за спиной.
— Правильно. — Нан кивнул, как учитель, у которого наконец ответили. — За спиной у вас будут друзья. Дары Марсу. Врачи, инженеры. Мы привезем вам то, чего у вас не было сотни лет.
Лада кивнула, взяла грушу из вазы и стала ее чистить ножом, длинной ровной лентой.
Ликон пил местное вино, которое называл «компотом с характером», и развлекал Гена. Рассказывал про марсианских тараканов, которых ели в голодную зиму, и какие они на вкус — ореховые, если прожарить, и мыльные, если нет. Ген слушал, катал шарики и один раз едва не улыбнулся. И тут же спохватился, покосился на Нана.
Нан это заметил. Положил вилку параллельно ножу и сказал:
— Я хочу извиниться перед вами.
За столом стало тихо. Даже Ликон отставил бокал.
— Вы у нас уже который день, — продолжал Нан, — а я держу вас здесь, как в музее под стеклом. Это неправильно. Вы скучаете.
— Я? — сказал Ликон. — Я нет. У вас груши.
— Вы — нет, — легко согласился Нан. — А вот ваш друг скучает. Я вижу. Он ходит по комнатам, как по клетке. Воин, так ведь вы его зовете?
Ликон на миг замер. Имба помнил, когда это было: на второй вечер, за этим же столом, Ликон поднял бокал и сказал «за Воина, который ест как в последний раз». Сказал и забыл, Нан не забыл.
— Так, — согласился Имба.
— Вот. Воину в клетке плохо. Я это понимаю лучше, чем вы думаете. — Нан чуть повернул голову к краю стола. — У Вара завтра выход. Очаг у Лужников, небольшой, но растет, надо выжечь, пока не ушел под воду. Ему пригодились бы руки. Хорошие руки, которые знают, что такое бой. Я ведь не ошибаюсь, вы воевали?
Вар не пошевелился. Он смотрел на руку Имбы, лежащую на скатерти, — на желтую мертвую полосу поперек тыльной стороны. Долго, и только после перевел взгляд на лицо.
— Слизь он уже пробовал, — сказал Вар. Больше за весь вечер он не сказал ничего.
— Тем более, — подхватил Нан. — Знаком с противником. Мы дадим снаряжение, оружие. Вы увидите поверхность, подышите. Воздух там, правда, так себе.
Имба почувствовал, как под столом Лада уперлась носком сапога ему в щиколотку. Коротко. Раз. Он и без этого знал: отказаться — значит показать, что понял, зачем зовут.
— Я пойду с ними, — сказала Лада.
— Вас мы побережем, — ответил Нан так ласково, что у Ликона дрогнула бровь. — Пилотов на слизь не водят.
— Вероятность потерь в выходе такого класса — четыре процента, — сказал Бот. — Для пилота неприемлемо. Для остальных приемлемо.
Ген уронил хлебный шарик, и тот укатился под тарелку.
— Бот у нас прямолинеен, — улыбнулся Нан. — Он хотел сказать, что риск невелик. Четыре процента — это почти ничего. Меньше, чем поскользнуться в ванной.
Друг на друга они с Ликоном не взглянули.
— Пойду прогуляюсь, — согласился Имба. — Чего не пойти, раз зовут?
— И я, — сказал Ликон. — А то я у вас толстею. Еще неделя на грушах, и Арасуль меня в кресло не пустит, скажет: перегруз.
— Арасуль, — повторил Нан, пробуя слово. — Красиво. Что это значит?
— Посланница, — ответила Лада. — Так меня звали в пустыне. Люди, которых вы бы назвали дикарями.
— Посланница. — Нан кивнул. — Очень точно. Вы и есть посланница. — И, повернувшись к Имбе: — Вот и славно. Гость, который приносит пользу, уже не совсем гость. Почти родня.
Он поднял бокал. Бокал у него был, как у всех, полный, и пить он из него, как всегда, не стал.
Ночью Имба лежал без сна. Их берут двоих. Тех, кто не нужен. Тот, кто нужен, остается дома, в тепле, над схемами. Нан проверял и это: поймут ли и промолчат ли.
Завтра ему дадут оружие. Посмотрят, куда он его направит. Посмотрят, отдаст ли обратно. Посмотрят, как он дерется, сколько в нем осталось, насколько он чахлый. Он должен быть чахлым.
Наверху была земля. Та самая, илистая, бурая, в которую он в первый час, не думая, стряхнул с ладони споры. Далеко, где-то в городе под водой, что-то тогда отозвалось. Он помнил это, как помнят, что тебя окликнули в толпе: обернулся, никого.
Он поднял руку и в темноте нащупал большой палец. Надрез уже стянулся. Еще позавчера так быстро не стягивалось. С соседней постели, из-за перегородки, донесся шорох. Потом в полосе слабого света от двери показалась рука Лады. Пальцы сложились и разжались: щепоть, потом раскрытая ладонь. Так на Марсе, в теплицах, показывали: «сей». Имба ответил одним пальцем, «да». Рука исчезла.
Слуга пришел перед самым отбоем, когда они уже погасили свет. Принес на вытянутых руках два комплекта: серые куртки из плотной ткани, похожей на кожу, штаны, перчатки и две пары сапог. Сложил на скамью и ушел.
Имба встал, сел на скамью и натянул сапог, который пришелся впору, и второй тоже. Он не помнил, чтобы кто-то снимал с него мерку.
Ликон примерил свои и долго топал в темноте.
— Левый жмет, — доложил он. — Передай хозяину, что я его больше не люблю. Прошла любовь, завяли помидоры, ботинки жмут и нам не по пути.
Когда он улегся и задышал ровно, Имба нащупал у изголовья шов в стене, где выходила нить, и отщипнул от нее белую пыль — немного, на ноготь. Потом взял левый сапог, отогнул язык и надорвал подкладку у самого края, там, где ее никто не станет рассматривать. Ссыпал пыль внутрь и заправил подкладку пальцем. Подумал и сделал то же со вторым.
Глава 10 Четверо
В дверь стукнули два раза, сухо, и Вар вошел, не дожидаясь ответа. Пришел он до завтрака, сам, без слуги. Серый, как их новые куртки, только без единой складки.
— Выходим, — приказал он.
Ликон прыгал на одной ноге, втискиваясь в левый сапог.
— Минуту, командир. Он за ночь еще усох. Я ж говорил, передайте хозяину…
Имба стоял уже одетый, руки вдоль тела, и Лада видела, как он держит плечи: чуть ниже, чем привык, чуть мягче, словно устал еще до выхода. Хорошо. Она его этому не учила, сам додумался.
— Верните мне их целыми, — сказала Лада.
— Сколько останется, — ответил Вар.
Ликон застыл с сапогом на полпути. За спиной Вара в коридоре показался Нан. Видно, шел следом, проводить гостей, сказать напутствие, и услышал.
— Вар хотел сказать, что вернет всех, — произнес он. — Он у нас не мастер слов. Доброе утро, Арасуль. Вы плохо спали?
— Хорошо спала. Спасибо.
— Мне показалось… — Он улыбнулся Имбе, Ликону, всем сразу. — Идите. Я распоряжусь, чтобы к вашему возвращению натопили баню. У нас есть баня, вы знали? Никто ею не пользуется. Нам ни к чему.
Вар повернулся и пошел, не взглянув на Нана. Тот проводил его коротким спокойным взглядом и повернулся к Ладе.
— В десять, у меня? Продолжим работу со схемами.
— В десять, как раз соберусь, — откликнулась Лада.
У Нана был кабинет, или то, что он называл кабинетом: высокая комната с экраном, на котором шел дождь над березами. Березы были старой записью, дождь тоже. В первый раз Лада спросила, откуда это, и Нан сказал: «Так было. Я храню».
Схемы корабля лежали на столе, на бумаге. Нан любил бумагу. В сети любую строку мог прочесть кто угодно из своих, а ночью и переписать; бумагу не переписывал никто. Он распечатал все, что Чипка передал им в первые дни в знак доброй воли, и разложил листы, придавив углы черными тяжелыми кубиками. Там, где слова Лады расходились со схемой, он ставил на полях отметку. Проверял он не свою память, а ее.
— Вот здесь, — вел он пальцем по жилому отсеку, — я поставил бы стойки для зарядки. Двенадцать гнезд. Кабель пойдет через… тут?
— Там магистраль воды. Кабель вы туда не протянете.
— Вода. Да. — Он убрал палец. — Вы не представляете, как мне трудно думать о воде. Для меня это просто масса.
Работала она у него пятый день. Работа была простая: смотреть на листы, говорить правду там, где правда ничего не стоила, и мелко врать там, где стоила и где бумага не могла ее поймать. Корабль Лада знала так себе, куда хуже Лики.
Нан все проверял. Каждый день у него был один вопрос, будто между прочим. Сегодня вопрос пришел на сороковой минуте, когда разбирали рубку.
— А этот пульт, — Нан тронул квадрат на схеме, — ведь дублирует ваш?
— Совершенно верно.
— Значит, в крайнем случае, если с вами, не дай бог… кто-то другой сможет?
— Можете не беспокоиться, не сможет.
— Отчего же?
Она потянулась и развернула лист к себе, медленно, как и надо было показывать, потому что Нан смотрел не на лист, на ее руки.
— Корабль слушается только меня. Сядет за пульт другой — будет просто молчать. Как это сделано, я не знаю. Наверное, земляне так страховались от бунта на борту. Меня разбудили через семьдесят пять лет, а он меня уже знал.
— Как интересно, — сказал Нан. — Замок с одним ключом.
— Именно так, — подтвердила Лада.
— Ключ можно сделать.
— Можно, — согласилась она. — Если разгадать технологию. Лет за пятьдесят. У вас есть пятьдесят лет?
Он рассмеялся легко, от души, если у него была душа. И замолчал на миг дольше, чем надо.
— Если ключ квантовый, — сказал он наконец, будто пробуя новое слово для коллекции, — копию с него не снимешь. Такой ключ можно только сломать.
Постучали, и вошел Бот. Стучал он всегда одинаково и входил, не дожидаясь, как Вар, только Вар этим показывал, кто здесь хозяин, а Бот просто не тратил время. В руках у него был планшет.
— Я произвел пересчет, — доложил он. — С учетом ваших запасов на обратный путь. Нужно сократить либо запасы, либо груз.
— Какой груз? — спросила Лада.
— Материалы для врачей, — сказал Нан раньше Бота.
Бот перевел взгляд с Нана на Ладу.
— Сокращать запасы? Хорошо, — кивнула Лада. — Тогда посчитайте мне еще одно. Голодный пилот ошибается на посадке. Как часто?
— Это не моя область.
— Но вы можете посчитать вероятность. Пилот голодный. Пилот больной. Пилот, который боится. Пилот, которого привели за пульт силой. — Она говорила ровно, как когда-то диктовала списки в Ордене. — Насколько они хуже на посадке, чем пилот сытый, здоровый и сам желающий лететь?
Бот помолчал.
— Вероятность ошибки принужденного оператора выше. Это учтено.
— С каким коэффициентом?
Пауза.
— Не учтено.
— Учтите. Иначе ваша масса ничего не стоит. Привезете на Марс сто сорок килограммов, помноженные на двенадцать, в воронку. Этот корабль в ней уже лежал. Корабль подняли. Груз не поднимешь.
Нан перестал улыбаться. Самую малость: так убавляют лампу на одно деление.
— Бот, — сказал он мягко, — Лада шутит. Никто никого силой не поведет. Иди, пересчитай запасы.
Бот не двинулся.
— Она не шутит. Это корректный параметр.
И вышел. Нан проводил его тем же взглядом, что утром Вара, — на отстающие часы. Повернулся к ней, и лампа снова горела вовсю.
— Простите его. Он считает все, что видит. Иногда мне кажется, он и меня посчитал.
— И сколько вышло?
— Не говорит. — Нан развел руками. — Может, оно и к лучшему.
— Ваш Вар утром обещал вернуть мне «сколько останется», — сказала Лада, не поднимая головы от рубки. — Я не жалуюсь. Я пилот, мне положено думать. Вернется из троих один — полечу с одним. Только плохо.
— Я поговорю с Варом.
— Не надо. Он честный. Честных легче считать.
Нан задержал на ней взгляд, долгий и внимательный, как в первый день, и она поняла, что перебрала на полслова. И улыбнулся.
— А вы опасный гость, Арасуль.
— Я голодный гость. Когда у вас обед?
— Для вас — когда скажете.
Он пришел, когда стемнело, то есть когда в коридоре убавили свет: другого вечера здесь не бывало. Ген постучал не так, как остальные: три раза, негромко, потом пауза, словно передумывал, и еще раз. Лада открыла сама.
— Я… — сказал Ген. — Вам, наверное, скучно одной. Я подумал… если вы не спите.
— Не сплю. Заходите.
Он вошел и встал посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Лицо у него было Нана, но Ген носил его неправильно, как чужое пальто: то воротник не там, то руки не находят карманов. Имба сказал бы, наверное, что Ген и пахнет иначе.
— Садитесь, раз пришли.
— Ликон смешной, — сказал Ген, присев на край постели. — Он вчера рассказывал про насекомых, которых вы ели. Я потом нашел в архиве, как они выглядят. Не понимаю, как такое можно есть. Но понимаю, почему можно хотеть. Я еще помню, как хочется есть.
Лада села напротив, на свою постель.
— Помните?
— Не так, как вы. — Ген опустил глаза на свои пальцы. Хлеба при нем не было, катать было нечего. — Я помню, что помнил. Как рассказ про рассказ. Понимаете?
— Нет, — сказала Лада.
Раньше поняла бы: вошла бы неглубоко и увидела сама, как у него там все устроено. Движение это она сделала и сейчас, по привычке, как тянется рука к перилам на лестнице, где перил давно нет. Рука прошла сквозь пустое. Там, где раньше был бы Ген с его «помню», стояла тишина, и в тишине — ее собственная головная боль.
Она подождала. Пусть скажет сам.
— Я был другим, — сказал Ген. — До того, как Нан… до того, как нас сделали одинаковыми. У меня было свое лицо. Я его не помню, но помню, что было. Иногда смотрю в зеркало и жду.
— Чего?
— Что проступит.
Он помолчал.
— Нан говорит, так лучше. Когда все одно, никто не спорит. Раньше спорили. Раньше нас было… много разных. И все погибли бы, если бы продолжали. У меня была фамилия. Я ее помню, а сказать не могу. Нан говорит, это шум. Наверное, он прав. Бот тоже говорит, что прав. — Ген поднял на нее глаза, впервые за вечер, и сразу опустил. — Вы ведь тоже так думали. Там, у себя. Нан рассказывал. Что вы правили головой. Что все думали, как вы.
— Думала, — подтвердила она.
— И как? Хорошо, когда все как вы?
Ответить можно было по-разному. Что сказала бы Нану, она знала. Знала и то, что Ген ждет от нее скорее разрешения, чем ответа. Разрешения на что — не знала.
— Тихо, — сказала она. — Очень тихо. Говоришь, а тебе отвечаешь ты сама, тысячей ртов. Потом заходишь в комнату, где никого нет, и не можешь понять, есть ли там кто-нибудь. Даже ты.
Ген сидел очень прямо.
— А теперь?
— А теперь у меня болит голова, и я не знаю, что вы думаете. Приходится спрашивать.
Ген вдруг засмеялся, коротко, будто кашлянул, и сам испугался. Посмотрел на бусину над дверью.
— При мне можно не соглашаться, — добавила Лада тише. — Мне некому рассказать. У меня здесь никого, кроме вас.
Она сказала и поняла, что сказала не одному ему.
Ген долго молчал, потом встал.
— Я пойду. Вам пора спать. Нан спросит, где я был, скажу — проверял, как вы.
— Так и скажите. Это даже правда.
Ген вышел.
Глава 11 Серые куртки
Куртки выдали серые. Ликон взял свою двумя пальцами за воротник и поднял к лампе.
— Воин, — спросил он. — Ты цвет видишь?
Имба видел. Он уже влезал в свою, рукав за рукавом, и куртка, выглядевшая на крюке вполне приличной, на нем сразу сделалась на размер меньше. Молния дошла до середины груди и встала.
— Мы идем жечь серое, — объяснил Ликон гладкому, который раздавал, — в серых куртках. Это юмор? Я не в обиде, я уточняю. Наверное, чтобы не было видно серого, если попадет на куртку.
Гладкий улыбнулся. Улыбка у него была Нанова, такая же, как у четверых, что стояли вдоль стены шлюза, и у того, что сидел за пультом. Ликон все эти недели пытался их различать и различал ровно одного: у этого на скуле тянулась тонкая свежая царапина. Про себя Ликон звал его Старшим, потому что тот раздавал одежду.
— Эта ткань не держит нанитов, — сказал Старший. — Цвет значения не имеет.
— Для тебя.
— Для нанитов.
Куртка пахла кем-то. Не по́том — гладкие не потели, — чем-то аптечным. Ликон решил, что спрашивать, чья она была, не будет. Может, ничья. Может, у них тут шьют куртки впрок, с запасом на гостей.
Выдали огнеметы. Этим Ликон занялся всерьез. Короткий ствол с раструбом, похожим на воронку для масла; шланг в оплетке; бак за спину на двух ремнях. Бак тут же потянул плечи вниз. Ноги у Ликона сказали что-то свое. Он их понимал: на Марсе он весил в два с половиной раза меньше, и ноги до сих пор не простили ему переезда. Под пальцем был спуск, простой, как у сварочной горелки в мастерских Академии. А рядом со спуском, под прозрачным колпачком, горела зеленая точка.
— А это что за лампочка? — спросил Ликон. — Красивая.
— Индикатор исправности, — ответил Старший.
— А если красный?
— Значит, неисправен.
— Понятно, — сказал Ликон. — В этом положении прибор выключен, в этом — сломан.
Старший не улыбнулся.
Нан пришел в шлюз сам, когда они уже стояли у аппарели. Он был в домашнем, в чем-то мягком песочного цвета, с закатанными рукавами, и выглядел хозяином, который вышел проводить гостей до калитки.
— Не геройствуйте, — напутствовал он. — Мне нужно, чтобы вы вернулись, а побеждать у нас есть кому.
Он кивнул в сторону амфибии. Там, на корме, уже сидел Вар.
Амфибия была плоская, серая и тупоносая. Внутри пахло горелым маслом и мокрой резиной, сиденья шли вдоль бортов.
Шлюз выпустил их в воду, и та сразу стала бурой. Москва стояла в ней по второй этаж, местами намного выше. Определить точнее было сложно, так как многие здания разрушились. Ликон выглядывал в щель бойницы и не мог насмотреться; он вообще не умел смотреть на новое вполглаза. Верхушки фонарей с оборванными проводами. Остановка, от которой над водой торчала одна крыша, а на ней сидела чайка и ела что-то, что лучше было не разглядывать. Желтая табличка с черными буквами «…ЕЖНАЯ», наполовину съеденная ржавчиной. Дом с обвалившейся стеной, так что были видны все комнаты сразу, как в кукольном домике, и в одной на обоях еще висели большие круглые часы. Часы стояли. Ликону почему-то очень хотелось узнать, сколько там времени.
Где-то здесь, в этой воде, была Лета. Он знал это так же твердо, как знал про свою руку, которую однажды уже хоронил, а она потом отросла назад.
— Задача, — сказал Старший, и все пятеро гладких одинаково повернули к нему головы. Ликону каждый раз хотелось засмеяться, когда они так делали. — Очаг нанитов разошелся по стадиону и по набережной до моста. Мы отжимаем его огнем от чаши к реке. Вы работаете левым флангом, у пандусов. Вар работает впереди.
Имба за всю дорогу не сказал ни слова. Он сидел, сгорбившись, и не поднимал глаз от рифленого пола. Ликон знал этот взгляд. Так Имба смотрел на песок, прежде чем решить, где ставить лагерь.
Вар тоже молчал, только по-другому. Имба молчал внутрь, Вар наружу, во все стороны сразу. И лицо не Наново — свое, тяжелое, как будто его вырезали из чего-то, что плохо режется, и это почему-то было хуже пяти одинаковых. Когда амфибию качнуло на повороте и Ликона бросило на Старшего, Вар даже не перенес веса.
Слизь он увидел раньше стадиона. Гладкие говорили «наниты», про дикарей рассказывали, что те зовут ее «серое», а Ликон про себя звал ее «слизью», потому что короче. Слизь лежала на набережной широкой полосой, от бетонной чаши до опор моста, и сначала показалось ему обычной грязью, какая остается от схлынувшей воды. Амфибия подошла ближе, и Ликон увидел, что грязь шевелится. Вся разом, мелко, как кожа на холодном ветру. Где на нее падало солнце, пробегал тусклый блеск и сразу гас. И оно шипело — тихо, на самом краю слуха, как шипит вода, если плеснуть ее на горячую плиту. Похоже было на мокрую пыль, которая никогда не высыхала. Но влаги в ней не было.
— Не касаться, — приказал Старший. — Ни ногой, ни стволом. Если коснулось, не трогать рукой, звать меня.
— А ты что сделаешь?
— Помогу, — ответил Старший.
Они вышли на бетон. Земля взяла Ликона за плечи вместе с баком и потянула вниз; он выпрямился ей назло и пошел к пандусам, куда показали. Имба шагал за ним, чуть сзади, как ходил всегда, если место было чужое.
Гладкие развернулись в цепь и открыли огонь все сразу, без команды, словно команда прозвучала у них внутри. Пять языков пламени легли на серое, и серое закричало. Кричало оно без голоса. Звук шел снизу, из-под огня, высокий и тонкий, словно кто-то вел мокрым пенопластом по стеклу. Серое вскипало пузырями, пузыри лопались, из них валил жирный дым, который пах паленым волосом.
Ликон нажал спуск. Огнемет дернулся в руках, раструб плюнул жаром ему в лицо, и на серое перед ним упала длинная рыжая полоса. И он запел. Петь он не собирался. Так вышло — у него всегда так выходило, с первых мастерских, еще до Академии, где они с ремонтной бригадой две ночи подряд откачивали затопленный уровень, насос все время глох, и кто-то из старших сказал, что у насоса есть душа и она обиделась. Песню тогда сложили на ходу, четыре строки, а дальше никто не придумал. Дальше каждый раз приходилось сочинять.
Встал насос. Молчит, не дышит.
Старший молвил: «Вот те раз —
У него душа, он слышит,
Он обиделся на нас».
Ближний гладкий повернул голову, потом еще один. Над шипением и ревом пламени это звучало, наверное, как собачий лай на похоронах.
— Что это? — спросил Старший. Он стоял в трех шагах, и огонь из его ствола шел ровно, без рывков, как нарисованный.
— Песня! — крикнул Ликон. — Про насос. Народная, марсианская, сам сочинил!
— У насоса нет души.
— У этого была! Он на Старшего обиделся, ты же слышишь. — Ликон повел раструбом вправо, по краю полосы, и запел дальше, подбирая слова на ходу: — А у гладкого душа в инструкции-и, а инструкцию дали не ту-у…
Ликон вел пламя по серому, по самому краю, и раструб дошел до Старшего: тот просто оказался на линии. Огнемет в руках у Ликона замолчал, пламя обрезало. Под колпачком у спуска горела красная точка. Ликон повел стволом обратно, влево. Точка позеленела. Огонь вернулся.
— Неисправен, — объяснил Старший, не оборачиваясь.
— Бывает, — согласился Ликон. — Клапан заело.
И запел дальше, громче прежнего. Гладкие теперь поглядывали на него почти все, по очереди, без злобы, но и глаз не отводя. Имба отстал шагов на пять, туда, где бетон уже выгорел и остыл до черноты, присел на корточки и положил на землю обе руки. Посидел, пока все были заняты певцом. Встал, прошел еще три шага и присел снова.

